К осени 1911 г. ряд факторов заставил Болгарию наряду с другими Балканскими государствами в полной мере оценить всю важность их единства. Младотурки во власти полностью дискредитировали себя, и их жестокие антинациональные меры вызвали ответную реакцию со всех сторон. Восстание в Албании, вспыхнувшее в 1910 г., охватило новые районы в следующем году. Оно повлияло на обстановку в Старой Сербии и Македонии и вновь подняло вопрос о контроле Турции на Балканах. Но, конечно, главной причиной, поставившей вновь на повестку дня восточный вопрос, была итало-турецкая война. 28 сентября 1911 г. итальянское правительство информировало Порту о своем намерении осуществить военную оккупацию Триполи, и, когда Турция отказалась дать свое согласие, через двадцать четыре часа Италия объявила ей войну. Несмотря на все усилия мировых держав, во главе с Россией и Австро-Венгрией, войну остановить не удалось, и Триполи пришлось сражаться в одиночку.

Разразившаяся война привела к далеко идущим последствиям. Прежде всего, она затронула все население Балканского полуострова, как турецкое, так и христианское. Народные массы были охвачены воинственным настроением, и, как следствие, возросла боевая активность отрядов четников и албанских повстанцев. Количество актов насилия в Македонии резко увеличилось. 3 декабря 1911 г. вблизи Велеса на железной дороге Скопье – Салоники взорвалась бомба. Когда правительственные чиновники прибыли для проведения следствия, произошел второй взрыв в полицейском участке на железнодорожном вокзале Велеса. В тот же самый день взрыв динамита нарушил движение на железной дороге Салоники – Серес; на следующий день взорвалась бомба в турецком квартале Штипа, сильно повредив мечеть и убив двух турок и христианина. Разгневанные турки вышли на улицы, в результате буйства толпы было убито 14 и ранено 157 христиан; митинги протеста прошли по всей Болгарии. Лидеры македонских обществ в Софии призвали правительство «не стоять в стороне, опустив руки», но нанести удар по «неисправимой Турции».

В Албании, в результате провала попыток турецкой администрации навести порядок, напряжение в обществе только усилилось, и к концу года можно было ожидать новую волну беспорядков. Различные разрозненные повстанческие группировки решили скоординировать свои действия и создали Центральный революционный комитет. Они также достигли соглашения с македонскими организациями и сербскими, действовавшими в Старой Сербии. Когда в мае 1912 г. албанцы подняли флаг революции в Косово и обратились к Сербии, Черногории и к славянскому населению Европейской Турции за поддержкой, Гартвиг писал Сазонову, что если турки быстро не подавят восстание, то оно в короткое время охватит весь полуостров.

Во-вторых, объявление войны, как указывал Светозар Чорович, оказало большое моральное воздействие на Балканские государства: «Война была объявлена Турции Великой державой, одной из тех, которые до сих пор придерживались доктрины статус-кво; мир в Турецкой империи ныне рушится не без помощи самих охранителей существующего порядка… Великая держава теперь вышла вперед в качестве первого участника в разделе турецкой территории, завтра может появиться другая». Или, как Петре Карп, румынский премьер, сказал австрийскому посланнику в Бухаресте 2 октября: «Двое начинают танец, но многие присоединяются к ним в конце его».

Россия постаралась воспользоваться тяжелым положением Турции менее чем месяц спустя после начала войны. В середине октября Чарыков поднял вопрос о свободном проходе российских военных судов через Дарданеллы. В обмен на согласие Россия должна была гарантировать, что Константинополь и район вокруг него останется под контролем Турции. Кроме того, она обязывалась сдерживать Балканские государства от враждебных действий в отношении Турции. 9 декабря 1911 г. Сазонов дезавуировал предложения Чарыкова и опубликовал официальное заявление, в котором говорилось, что «российское правительство не имеет намерения поднимать этот вопрос в настоящее время». Однако он сделал это только после того, как стало совершенно ясно, что демарш против Порты не был принят благосклонно в дружественных столицах, за исключением Вены и Константинополя. До этих пор Чарыков пользовался поддержкой А. А. Нератова, замещавшего Сазонова на время его болезни, и Министерства иностранных дел.

Как и в Петербурге, в Вене очень внимательно наблюдали за ближневосточной ситуацией, поскольку Австро-Венгрия желала сохранить Турцию в качестве бастиона против экспансионистских целей Балканских стран, в частности Сербии. В случае если это будет невозможным, что вовсе не являлось необоснованным предположением в конце 1911 г., она планировала совершить интервенцию и добиться автономии Албании в тех же самых целях. В случае создания такого нового антиславянского австрофильского государства, охватывающего большую часть Старой Сербии и Македонии, Австро-Венгрия достигла бы своих основных целей. Она приобрела бы выход к Эгейскому морю и в то же самое время блокировала бы пути Сербии как на юг, так и на запад – к Эгейскому и Адриатическому морям.

Планы и попытки двух великих держав, стремившихся сохранить статус-кво для других стран, добиться преимуществ для себя за счет существующего порядка, вызывали неприятие и тревогу на полуострове. Балканские государства смотрели на владения Турции в Европе как на свои собственные, так как они были захвачены у них силой столетия назад. Эти страны утверждали, что их бывшие земли продолжают населять их соотечественники. Освобождение этих «братьев», которых отделяют границы, или, иными словами, территориальные приращения за счет старого общего врага, стало навязчивой идеей Балканских стран после обретения ими независимости. Внутренние беспорядки в европейской части Турции и итало-турецкая война предоставили им возможность нанести удар по ослабевшему врагу.

Существовали два фактора: с одной стороны – угроза вторжения великой державы с целью либо навязать европейское решение ближневосточному вопросу, либо поддержать Османскую империю, с другой – желание Балканских стран воспользоваться благоприятной ситуацией и принудить Турцию принять их решение. Это намерение проявилось сразу же после начала итало-турецкой войны; это означало, что возродилась и стала более серьезной заинтересованность в старой идее единства Балкан. В течение примерно года Болгария, Сербия, Греция и Черногория заключили между собой двусторонние соглашения. Сербско-болгарский договор о союзе был подписан 13 марта 1912 г., союз между Грецией и Болгарией был заключен 29 мая 1912 г. Продолжающийся и, естественно, углубляющийся кризис Османской империи убедил правительства Балканских стран к лету 1912 г., что необходимо думать не только об их единстве, но и о возможной войне. Болгария и Черногория достигли устной договоренности 28 августа 1912 г.; Сербия и Черногория заключили союзный договор 6 октября 1912 г. Балканское единство стало реальностью, и полностью мобилизованные союзные государства были готовы и желали бросить вызов султанской империи.

I

Окончательный провал переговоров с Турцией и назревавший политический шторм на Ближнем Востоке заставили Болгарию пойти на сближение с Сербией. Премьер Гешов намеревался отправиться в Виши после всеобщих выборов в Болгарии, состоявшихся 17 сентября 1911 г., и еще в начале сентября он решил встретиться со своим сербским коллегой доктором Миловановичем после его возвращения из поездки во Францию. Встречу должен был организовать Д. Ризов, болгарский посланник в Риме, который пользовался доверием обоих премьеров и который в это время как раз находился в отпуске в Софии.

К тому времени, когда Гешов прибыл на французский курорт, отношения между Италией и Турцией достигли самой критической точки. Объявление Италией 29 сентября 1911 г. войны потребовало срочных действий. М. Т. Теодоров, болгарский министр финансов и в отсутствие Гешова исполнявший обязанности премьер-министра, немедленно направил Ризова в Белград, чтобы он подготовил встречу с сербскими руководителями и прозондировал их мнение об основных пунктах политического союза.

Сербы согласились на встречу между двумя премьерами, но предварительный обмен мнениями Ризова с Миловановичем, Пашичем и Гартвигом ясно показал, что переговоры будут сложными и длительными. Ни одна из сторон не показала готовность изменить свое мнение на «камень преткновения», присущий всем попыткам в прошлом достигнуть взаимопонимания, – на старую, причинявшую беспокойство проблему раздела европейских владений Турции. Гартвиг ясно отдавал себе в этом отчет и советовал всем участникам оставить этот вопрос открытым ради скорейшего заключения соглашения о политической программе, что он считал более важным. «Необходимо признать, что настоящий момент критичен для вашего союза, – предупреждал он. – Вопрос стоит так: сейчас или никогда!»

Ризов уехал из Белграда 6 октября и направился в Вену для встречи с Гешовым, который сократил свое пребывание в Виши, и с Д. Станчовым, болгарским посланником в Париже. Приезд туда обоих ожидался в скором времени. Болгарский посланник в Вене И. Салабашев утверждал, что присутствовал при переговорах, проходивших в его гостиничном номере, председательствовал на которых Гешов. Ризов представил полный отчет о своих переговорах в Белграде. Обсуждался вопрос, следует ли Болгарии и Сербии воспользоваться итало-турецким конфликтом и нанести решительный удар по Турции. Ризов, поддержанный Станчовым, высказался решительно в пользу войны. Салабашев выступил против этого и предупредил, что не стоит особо доверять Сербии. Гешов не высказал свою точку зрения.

Еще до встречи они приняли меморандум, в котором излагались соображения Болгарии по поводу предполагаемого союза с Сербией. Сербо-болгарский договор 1904 г. должен был послужить основой для переговоров. В связи с тем что оказалось невозможным добиться для Македонии автономного статуса, предстоял раздел провинции. Casus foederis («довод в пользу союза») должен был быть применен в следующих непредвиденных обстоятельствах: если Сербия и Болгария подвергнутся нападению третьей державы; если Турция нападет на одну из Балканских стран; если Австро-Венгрия попытается оккупировать Македонию; или, наконец, если внутренние беспорядки в Турции будут угрожать «миру и спокойствию Балканского полуострова» или «интересы Болгарии и Сербии потребуют решения вопроса». Черногории было позволено присоединиться к союзу, и согласие России представляло непременное условие для заключения договора.

Гешов уехал из Вены 11 октября и прибыл инкогнито в Белград на поезде в тот же самый вечер. Он встретился с Миловановичем в специальном вагоне, который был прицеплен к поезду. Во время их трехчасовой встречи, когда поезд шел из Белграда в Лапово, они обсудили различные проблемы, беспокоившие обе страны, включая итало-турецкую войну и режим младотурков. Милованович пожаловался на планы графа Эренталя создания автономной Албании, в которую должны были войти вилайеты Битола и Скопье, а территория страны распространиться вплоть до границы с Болгарией. Это было явно неприемлемое намерение. Он предположил, что со временем, когда Балканские государства сведут счеты с Турцией, единственно приемлемым решением была бы аннексия северной части Албании Сербией, а Южной Албании – Грецией. Это время, однако, еще не пришло, потому что европейские державы намеревались прежде всего остановить Триполитанскую войну, а также избежать обострения обстановки на Балканах. «Мы должны подождать до окончания войны и постараться тем временем добиться поддержки России, – заявил Милованович. – Без нее нельзя и не следует предпринимать никаких шагов. Но прежде чем обратиться к России, мы должны прийти к согласию и заключить договор. Из трех его копий одна будет вручена России».

Условия сербского премьера были идентичны тем, что содержались в меморандуме, составленном в Вене. Согласно принципу casus foederis, он предлагал следующее. Исключительно оборонительный союз против любых стран, собирающихся напасть на Болгарию или Сербию; оборонительный союз против тех стран, которые попытаются оккупировать те области Балканского полуострова, которые будут упомянуты особо: Македония, Старая Сербия и др.; наступательный союз против Турции с целью: а) освобождения Македонии и Старой Сербии при обстоятельствах, которые обе страны сочтут благоприятными, б) прекращения анархии и зверских расправ в турецких провинциях, когда жизненные интересы каждой из договаривающихся сторон находятся в опасности.

Сербская и болгарская стороны сильно расходились в вопросе будущего территорий, которые, как ожидалось, будут отвоеваны у Турции. Сербы пришли к решению, что эти территории будут поделены между победителями. Милованович с готовностью уверял Гешова, что относительно некоторых из этих земель не будет никаких споров или причин для дискуссий. Например, Адрианополь принадлежал Болгарии, так же как Старая Сербия к северу от гор Шар-Планина принадлежала Сербии. Он также был согласен на передачу Болгарии большей части Македонии, но доказывал, что часть Северной Македонии должна быть передана Сербии. Однако он предполагал, что, возможно, в настоящее время наилучшим выходом было бы передать вопрос о разделе областей на суд русского царя. «Давайте не проводить разделительных линий в настоящий момент», – заключил Милованович.

Оба, и Гешов, и Милованович, не имели никаких иллюзий, что им предстоит преодолеть величайшие трудности при решении проблемы. Но, несмотря на это, они, как и их монархи и правительства, казалось, были удовлетворены результатами предварительных обсуждений и намеревались продолжить дискуссии на высшем уровне. В конце октября официальные переговоры о заключении союзного договора начались в Софии между Гешовым и М. Спалайковичем, сербским посланником.

Россия знала о сербо-болгарских переговорах уже до отъезда Ризова в Белград, но в этот момент ей не было известно, о чем, собственно, будут договариваться обе страны. Теодоров сообщил А. В. Неклюдову, сменившему Сементовского-Курилло в Софии, что они ищут взаимопонимания в вопросе защиты статус-кво на Балканах от интервенции извне и, если случится самое худшее, Сербии и Болгарии потребуется помощь России. Точное значение этих слов не было понятно российскому посланнику. Он с готовностью признал, что союз значительно поможет России в случае войны и что сейчас самый благоприятный момент для избавления от традиционной враждебности между сербами и болгарами и он может не повториться в обозримом будущем. Однако он также заявил, что, когда союз станет реальностью, Россия может потерять контроль над ним. Сербия и Болгария могут пренебречь российскими советами и использовать свой союз для нападения на Турцию и Австро-Венгрию. Для того чтобы избежать подобного нежелательного и опасного поворота событий, Россия должна быть абсолютно уверена, что София и Белград понимают принципы, которыми она руководствуется, поддерживая союз, и им известны также условия, при которых союзники могут рассчитывать на российскую помощь.

Гартвиг, который непосредственно участвовал в переговорах с самого начала и, несомненно, был главным вдохновителем объединительных стремлений сербов и болгар, не разделял подход Неклюдова и его предчувствия. Причиной этого было не только то, что он думал, что Неклюдов был не прав. Дело было в том, что он совершенно иначе оценивал внешнюю политику России и ситуацию на Балканах. Неклюдов был рупором «Певческого моста», то есть «официальной» России. Для Гартвига требования балканских народов были также целями русского народа или «неофициальной» России, и он заявлял, что представляет и тех и других. Он настойчиво утверждал, что только через единство двух больших славянских государств Балкан эти цели могут быть достигнуты. В итоге у России не было иного выбора, кроме как одобрить и поддержать переговоры между ними. «Настоящий момент таков, – писал Гартвиг Нератову 6 октября, – что оба государства могут совершить величайшее преступление против России и славянства, если они проявят даже малейшее колебание».

Более того, в отличие от Неклюдова, он был против российского вмешательства в переговоры и против того, чтобы Россия играла важную роль в союзе. Сербии и Болгарии нужно позволить вести переговоры на своих собственных условиях. И только когда союз будет заключен, они должны будут передать текст заключенного соглашения имперскому правительству на одобрение. Хотя Гартвиг не пытался открыто объяснить свою точку зрения, все, казалось, было понятно и так. У него было подозрение, что так же, как и в прошлом, особенно это относилось к 1870-м гг., Петербург встанет на сторону болгар в переговорах. Но более всего он опасался и хотел помешать осуществиться намерению Неклюдова, чтобы Россия использовала все свое влияние для того, чтобы не дать союзникам договориться в течение как можно большего времени, насколько российское Министерство иностранных дел сочтет это нужным. Он был достаточно опытным дипломатом и понимал, что, если Сербия и Болгария придут к окончательному соглашению и заключат союз, российскому правительству придется принять и одобрить его, независимо от того, понравятся ли его условия.

Официальная позиция Министерства иностранных дел была где-то посередине между мнениями Гартвига и Неклюдова. Оно одобряло сербо-болгарские переговоры, в которых Россия не играла прямой роли, исходя из понимания, что союз будет оборонительным по своему характеру и его основной целью будет только сохранение статус-кво. Неспровоцированное нападение со стороны союзников, предупреждал Нератов, было бы самоубийственным актом, потому что оно привело бы к немедленной интервенции Австро-Венгрии. Если бы и состоялась явная турецкая провокация, союзникам было бы необходимо проконсультироваться с Россией, прежде чем предпринимать поспешные и опасные действия. Конечно, Нератов зашел слишком далеко, когда предложил, чтобы сербо-болгарский союз оставался открытым для других Балканских стран, включая Турцию.

Это представляло собой возвращение к идее Балканской конфедерации, к которой вернулись снова во второй половине октября, и это было инициативой Н. В. Чарыкова. Он продолжал пользоваться некоторой поддержкой в Петербурге, но его совсем не воспринимали ни в Софии, ни в Белграде. Гартвиг прямо предупредил Петербург, что, настаивая на образовании «Балканской конфедерации, возглавляемой младотурками, которые показали свою политическую неосмотрительность», Россия нанесет непоправимый ущерб сербско-болгарскому союзу. Нератов, однако, продолжал утверждать, что присоединение Турции к союзу было желательным, и об этом не следует забывать. В самом конце октября, когда Спалайкович отправился в Белград для получения новых инструкций, Неклюдов еще раз сообщил ему о точке зрения Нератова и напомнил ему, что Россия хотела бы видеть в союзе «консервативный блок» для сохранения статус-кво на Балканах. «Вы, конечно, правы, – заметил Спалайкович, – и, естественно, основным условием существования сербо-болгарского союза должно быть правило, что союзники не будут действовать без согласия России». Иными словами, Россия была депозитарием и гарантом союза.

Спалайкович вернулся в Софию в начале ноября с первым сербским проектом союзного договора. Он содержал одиннадцать статей. Гартвиг полагал, что он полностью удовлетворял всем требованиям. Неклюдов резко возражал против 3-й статьи, в которой детально излагались положения о наступательной войне против Турции, и статьи 4-й, в которой говорилось о разделе завоеванных турецких земель. Он снова напомнил Спалайковичу, что «Россия не желает слышать, будь то о наступательных действиях, будь то о планах раздела Турции; и что союз Болгарии и Сербии должен быть чисто оборонительным и должен обеспечивать статус-кво». Гартвиг пытался доказать несостоятельность возражений Неклюдова, утверждая, что наступательные действия против Турции следует принимать во внимание в ситуации столь благоприятной для славян перед лицом близившегося краха Османской империи. Нератов встал на сторону Неклюдова и поручил Гартвигу потребовать пересмотра этих двух статей. Он отказался от самой мысли о разделе и посоветовал двум сторонам не выходить за пределы чисто культурных сфер влияния.

Сербский проект был также неприемлем для Софии; Гешов не принял 3-ю и 4-ю статьи, но по совершенно другим причинам. 3-й параграф 3-й статьи давал сербам право объявлять войну без молчаливого согласия болгар. Однако более важным было отсутствие в статье 4 упоминания об автономии Македонии. В действительности было предложено, чтобы судьбу вилайетов Салоники и Битола, на которые претендовала Болгария, решал российский император. Белград игнорировал возражения России, но ответил Болгарии 7 ноября, внеся по крайней мере некоторые изменения в эти две проблемные статьи.

Согласно заявлению Гешова, Софию удовлетворили изменения в статье 3, но в 4-й статье снова ничего не было сказано об автономном статусе Македонии. Вместо этого было предложено разделить провинцию на три зоны: неоспариваемую зону, принадлежащую сербам; спорную зону, участь которой должен решить российский император; и зону, бесспорно принадлежавшую болгарам. Хотя Гешов протестовал против «предложенного территориального раздела и систематического бойкота вопроса об автономии Македонии», основной претензией Болгарии теперь была площадь спорной зоны. Вплоть до самого конца переговоров это было основным пунктом расхождения во мнениях между двумя сторонами.

Спорная зона в Македонии (согласно карте, приложенной к сербо-болгарскому союзному договору, 13 марта 1912 г.)

Переговоры со Спалайковичем в Софии так и не прояснили этот вопрос, и Гешов обратился к Миловановичу лично. Последний, однако, не смог ответить сразу же, так как он уехал из Белграда, сопровождая короля Петра в его официальной поездке во Францию. Чтобы избежать ненужных проволочек и, возможно, сохранить в тайне ведущиеся переговоры, Гешов поручил Ризову и Станчову встретиться с Миловановичем во французской столице. В Париже прошли две встречи, первая – в Опера, а вторая – в болгарской дипмиссии. Но они так и не вывели переговоры из тупика. Милованович всего лишь обещал сделать все возможное, чтобы убедить сербских руководителей пойти навстречу Болгарии, а затем он вызвал из Софии Спалайковича, чтобы передать ему новые инструкции.

28 или 29 декабря Спалайкович вернулся из Белграда с новым сербским проектом. Было предложено, и Гешов согласился с этим заранее, исключить 3-ю и 4-ю статьи из основного текста и перенести их в секретное приложение к Договору о союзе. Сербы приняли также формулу Гешова по поводу македонской автономии и согласились на передачу Болгарии двух спорных городов. Однако, поскольку они хотели получить компенсацию за эти уступки, сербы теперь попросили, чтобы границы спорной зоны были расширены в восточном и южном направлениях. И чтобы предупредить возможные возражения болгарской стороны, правительство в Белграде сразу же обратилось в Петербург, чтобы русские оказали давление на Софию и она приняла бы последний проект. Однако, несмотря на всевозможные российские обращения и просьбы, болгары ответили отказом. Они считали, что площадь спорной зоны уже и так велика.

В начале января 1912 г. Неклюдов и полковник Романовский, российский военный атташе в Софии, активно вмешались в переговоры между Гешовым и Спалайковичем. За короткое время им удалось достичь соглашения по восточной границе спорной зоны, которая почти что соответствовала предложенной Сербией. Но они столкнулись с неожиданными трудностями в вопросе самой южной точки границы – города Струга на Охридском озере. Гешов полагал, что он уже передан Болгарии. Решительный протест против передачи Струги Сербии выразили представители военных. Они утверждали, что из-за рельефа местности граница будет искусственной и без всякой защиты, пока к Болгарии не отойдет левый берег реки Черный Дрин и половина города Струга. Полковник Романовский согласился с этой точкой зрения и учел ее, как он полагал, в компромиссном предложении, которое он передал в Белград через Спалайковича.

Сербский ответ был отрицательным, и это еще мягко сказано. Романовского обвинили в полном пренебрежении насущными нуждами Сербии, которая нуждалась в важном «хинтерланде» к северу от Охридского озера. Он мог стать преградой, защищающей от вторжения враждебных албанских племен и обеспечивающей безопасность «линии жизни Сербии», ведущей к Адриатике. Гартвиг лично жестко раскритиковал действия Романовского. Хотя он сам играл важную роль в переговорах на сербской стороне, Гартвиг обвинил Романовского в том, что он игнорирует политику императорского правительства и не исполняет его инструкции, вмешиваясь в дебаты между двумя партиями. Более того, он отчитал его за то, что он представил свое собственное мнение о границе как предложение России, и потому он попросил Сазонова объяснить Софии, что такого русского предложения, как «граница Романовского», не существовало.

Пограничные споры между Софией и Белградом выходили за рамки понимания для России. Они были мелки, незначительны и, как сказал Сазонов, «второстепенны». Русских не заботило, как они решались, пока между обеими сторонами заключалось соглашение. Но отсутствие реалистичной оценки «второстепенных соображений» имело далеко идущие последствия. Это помогает объяснить колебания Сазонова в отношении двух соперничающих сторон на этой стадии переговоров.

Вначале Сазонов встал на сторону Болгарии, и 19 января 1912 г. он призвал сербское правительство принять предложение, подготовленное в Софии с помощью Романовского. Однако после того, как Гартвиг подверг критике Романовского, Сазонов изменил свою позицию и 25 января потребовал от Софии принять «последнее предложение Миловановича: оставить открытым вопрос о будущем границы в районе города Струга». Другими словами, передать его в спорную зону и оставить решение за Россией. София реагировала негативно и немедленно информировала Сазонова, что «граница Романовского» была ее последней уступкой Сербии. «Болгары теперь и слышать не хотят о дальнейших уступках, – писал Неклюдов 30 января. – Вследствие этого я вновь повторяю, я считаю, что наше дело полностью провалилось». Переговоры находились в тупике все то время, пока два правительства занимались другими делами. Болгария праздновала совершеннолетие кронпринца Бориса. Сербия переживала правительственный кризис, вызванный внезапной отставкой Миловановича 31 января 1912 г.

По-видимому, возвращение к власти Миловановича и его кабинета означало победу умеренных сил в Белграде. В известном смысле это с неизбежностью должно было привести к успешному завершению переговоров. 13 февраля 1912 г. Спалайкович отправился в Софию. Он должен был передать согласительную формулу, которая касалась спорной границы к северу от Охридского озера. В случае если все попытки компромисса были бы исчерпаны, сербы были готовы пойти на риск и принять «романовский вариант». Но он был оставлен на крайний случай; пока же они намеревались выторговать некоторые уступки у Болгарии. Они, казалось, были убеждены, что Гешов не согласится ни на малейшее изменение в плане раздела Македонии, которое уничтожило бы достигнутые в процессе длительных и сложных переговоров большие успехи, «которые столь много значили для всего славянства». Милованович фактически просил его пересмотреть его предложение отложить решение по спорной границе до того времени, когда состоится раздел турецких владений.

После длительных обсуждений болгарское правительство 23 февраля обратилось к России со своим собственным компромиссным предложением. Болгария выразила готовность поддержать сербское предложение включить небольшой район к северу от Охридского озера в спорную зону. Однако это было важным пунктом, в обмен на это она ожидала от России, что та передаст город Струга не сербам, а болгарам. Обязательства со стороны России решать вопросы, по которым не могли договориться обе стороны, – именно этого хотел избежать Сазонов. Поэтому в своем ответе в Софию 24 февраля и в телеграмме, отправленной в Белград в тот же день, он констатировал, что историческое значение сербско-болгарского союза заключено прежде всего в принципах, которые он призван воплощать, а не в его сиюминутной политической важности и актуальности. Им следует воспользоваться благоприятным моментом, и заключить союз как можно быстрее и оставить их пограничные споры на суд России, которая обязалась защищать интересы обеих сторон.

Такое ни к чему не обязывающее отношение не успокоило болгар, и, как указывал Неклюдов 27 февраля, пока они не получат обещания, которое они ранее просили у России, «союз может не состояться». Он обратился к Сазонову с просьбой разрешить ему «сделать Гешову устное заявление, в довольно сдержанной манере, что после принятия окончательного решения Россия передаст восточную часть города Струга болгарам. То есть в итоге она будет настаивать на „романовской границе“, особенно в случае, если западный берег Дрина и Охридского озера станут сербскими». 1 марта 1912 г. Сазонов поддержал Неклюдова и уполномочил его сделать устное заявление, если он действительно считает, что оно обеспечит заключение союза между Сербией и Болгарией. Болгары были теперь удовлетворены, и, чтобы успокоить сербов, Сазонов попросил Гартвига объяснить их лидерам, что в вопросе о Струге Россия имеет обязательства перед Болгарией со времени подписания Сан-Стефанского мирного договора. Россия смягчила некоторые положения договора и добилась значительных уступок для Сербии. В итоге, заключил Сазонов, «было бы несправедливым обвинить нас в пристрастном отношении к вопросу о Струге».

После того как пограничные вопросы были сняты с повестки дня, переговоры пошли быстрее. Гешов и Спалайкович уладили последние разночтения в документах и окончательно их отредактировали. 11 марта 1912 г. Спалайкович привез в Белград окончательный вариант сербо-болгарского союзного договора между царством Болгария и королевством Сербия, секретное приложение к нему и соответствующие карты. Король Петр и доктор Милованович подписали документы в пять часов пополудни в тот же день. Вечером Спалайкович вернулся в Софию, где царь Фердинанд I и доктор Гешов поставили свою подпись под документами 13 марта (29 февраля) 1912 г. 29 апреля 1912 г. две договаривающихся стороны заключили военную конвенцию, которая, как предусматривалось в договоре, призвана была стать интегральной частью соглашения.

Достижение сербо-болгарского единства с большим удовлетворением приветствовали российское и другие правительства союзных держав. Это, однако, не означало, что они были едины в оценке только что достигнутого соглашения. Россия видела в союзе инструмент, с помощью которого можно было покончить с конфликтами между славянскими государствами Балкан, привести их в ее сферу влияния и, конечно, поставить их под прямой контроль. Это обеспечивало России доминирующую позицию среди союзников и на полуострове. Тем самым, когда произошло так долго ожидавшееся падение Османской империи, Россия имела чрезвычайно благоприятное стратегическое и дипломатическое положение – рядом были Константинополь и проливы. Более того, статьи соглашения, которые предусматривают принятие оборонительных мер против Австро-Венгрии и которые Россия считает важнейшими в принятых документах, говорят о том, что у нее появились важные союзники в случае будущей войны с Дуалистической монархией или общеевропейского военного столкновения.

Два союзника, однако, смотрели на свой союз в совершенно ином свете. Несомненно, Сербия имела причины оценить оборонительные положения соглашения, направленные против Вены, но у Болгарии не было никаких конфликтов с Австро-Венгрией, и она не испытывала никаких опасений в отношении ее. Что действительно привело к союзу Сербии и Болгарии, так это не общие страхи перед Австро-Венгрией, но их экспансионистские цели в Европейской Турции. Шаткое положение Османской империи убедило их, что настало благоприятное время для выполнения их планов и они должны воспользоваться им в полной мере. Что касается самих союзников, основные цели, приведшие к их союзному договору, заключались именно в его оборонительных положениях, направленных против Турции. Они были для них наиболее важны, чем те же положения в отношении Австро-Венгрии.

Россия нуждалась в мире и желала его; у нее не было никаких планов против Турции. Российское Министерство иностранных дел неохотно согласилось на включение в договор оборонительных положений, чтобы не срывать переговоры. Но оно было довольно включением в соглашение арбитражных оговорок, которые давали российскому императору и правительству возможность успешно контролировать союзников.

Не будет преувеличением предположить, что Россия и два союзника действовали в основном в своих интересах, но не общего дела. Россия призывала и помогала создавать союз, потому что она нуждалась в этих двух союзниках в противостоянии с Австро-Венгрией и Турцией, а возможно и для участия когда-то в неопределенном будущем в общеевропейской войне. Болгария и Сербия стремились привлечь Россию к переговорам, чтобы она помогла снять спорные вопросы между ними, и через их союз использовать ее в грядущей борьбе с Османской империей. Они также хотели обезопасить свой тыл в случае нападения Австро-Венгрии, и, если война приняла бы для них неблагоприятный оборот, они смогли бы выйти из нее с помощью России без тяжелых потерь.

II

Удачное и удовлетворительное по достигнутым практическим целям завершение переговоров с Сербией вдохновило болгарское правительство приступить к рассмотрению серьезных предложений, пришедших за последнее время из Афин. В прошлом, в конце XIX в., различные попытки достичь взаимопонимания между Болгарией и Грецией в деле борьбы с Османской империей обычно заканчивались крахом. Взаимное разрушительное противостояние греков и болгар в Македонии и ярый антагонизм, вызванный греко-болгарской схизмой, то есть расколом между Константинопольским патриархатом и Болгарским экзархатом, не оставляли места для политического союза. Однако более важным был тот факт, что Греция не являлась особенно желательным союзником ни для Болгарии, ни для любого другого Балканского государства на переломе двух столетий, особенно после унизительного поражения в греко-турецкой войне в 1897 г. Частые конфликты с Османской империей из-за острова Крит истощили страну и выкачали все ее ресурсы и энергию. Грецией управляли слабые и нестабильные правительства, страна испытывала постоянные финансовые трудности, ее военные силы были недееспособны, и ее положение в международных делах было шатким.

Победа в августе 1909 г. восстания в Афинах под руководством Военной лиги и приезд по ее приглашению для занятия поста военного советника Элефтериоса Венизелоса с Крита – все это означало наступление замечательного времени обновления и возрождения Греции. Венизелос стал героем дня, он смог справиться с тяжелой ситуацией в стране. Он появился на свет 23 августа 1864 г. в городе Ханья на северо-западе Крита в состоятельной купеческой семье. Венизелос изучал юриспруденцию в Афинском университете, а затем вернулся на Крит, чтобы заняться юридической практикой. До того как он принял предложение Военного союза в возрасте 46 лет, он уже успел приобрести значительный политический опыт, участвуя в бурных событиях на своем родном острове.

Венизелос, непревзойденный оратор и опытный дипломат, многогранный и талантливый человек, был мало того, что волевой и независимого мышления, но и, что самое важное, обладал замечательным чувством реальности. Эти качества обеспечивали ему превосходство над всеми остальными греческими политиками, как его предшественниками, так и современниками. Вскоре после своего приезда в Афины он начал проводить программу реформ, которая коренным образом изменила жизнь страны. Он перестроил и усилил армию и флот; сменил всю администрацию; реформировал и улучшил систему образования. В общем, он возродил нацию, и она обрела вновь чувство гордости за страну.

Отличительными признаками его взглядов на внешние отношения были крайний практицизм и реализм. Он прекрасно понимал, что Греция не сможет в одиночестве реализовать свои национальные устремления ни на его родном Крите, ни в Македонии и Эпире. Греции были нужны союзники, и естественными, если не идеальными, союзниками в борьбе против турок были славянские государства полуострова, и прежде всего Болгария. Венизелос был убежден, так же как и Гешов с Миловановичем, что Балканские страны смогут добиться успеха в отношениях с Турцией, только когда они будут едины и будут действовать сообща.

26 февраля 1910 г., еще до того, когда он стал премьером, Венизелос выдвинул идею союза с Болгарией в беседе с корреспондентом газеты «Таймс» на Ближнем Востоке Дж. Д. Буршье. В этот день Буршье сделал запись в своем дневнике: «Венизелос пришел повидать меня в 11:00 ночи и оставался до часу ночи; он рассказал мне обо всех своих взглядах, даже высказался о союзе с Болгарией». Осенью того же года Д. Панас, компетентный греческий посланник в Софии, выдвинул А. Малинову конкретное предложение о заключении политического союза и военной конвенции. Последний в принципе выразил свое согласие и вскоре после этого представил Афинам два условия, на основании которых должны были вестись последующие переговоры. Он попросил греческое правительство, во-первых, проинформировать Болгарию о своих максимальных территориальных притязаниях и, во-вторых, дать согласие на немедленное развертывание боевых действий сразу же после подписания союзного договора и заключения военной конвенции.

Возможно, что Малинов использовал этот довольно резкий и прямой подход, чтобы проверить искренность намерений греческого правительства, и также вполне возможно, что Венизелос не согласился на условия Малинова, потому что не доверял ему. В любом случае они согласились продолжить неформальные переговоры; и частые встречи Малинова и Панаса закончились тем, что они обменялись предварительными предложениями о заключении греко-болгарского союза. Эти предложения были представлены в общих, до конца не проясненных чертах; и они были почти идентичными. Они не обсуждались в дальнейшем, и до их подписания дело так и не дошло по причине падения кабинета Малинова в Болгарии.

Греки вернулись к политике сближения с Болгарией, когда коалиция Гешова и Данева возглавила правительство. Однако новое правительство в Софии в своей внешней политике весной 1911 г. ориентировалось на Турцию и пыталось достичь взаимопонимания с Турцией по македонскому вопросу. Пока к Порте обращались с мирными инициативами, она игнорировала переговоры с Грецией. И конечно, отвергала все предложения, поддерживавшие идею греко-болгарского союза, содержавшуюся в меморандуме, подготовленном так называемым «Комитетом десяти», который был организован греческим правительством для изучения вопроса. Данев тогда заявил, что меморандум обращал слишком большое внимание на те вопросы, время для решения которых, как он считал, еще не пришло. Несмотря на такие временные неудачи, ни одна из сторон не желала, чтобы переговоры закончились. Их взаимоотношения продолжали улучшаться в течение всего 1911 г., на что указывали участившиеся контакты между ними. В апреле 1911 г. группа болгарских студентов была тепло принята в Афинах. Было удивительно наблюдать, как все предложенные для обсуждения темы помогли сближению двух прежде враждебных народов, в то время как о причинах их многовекового антагонизма не было сказано ни слова. Летом 1911 г. Константинопольский патриархат и Болгарский экзархат заявили о необходимости достичь взаимопонимания, и два правительства приложили все усилия для прекращения губительного для обеих сторон террора с многочисленными жертвами в Македонии.

В итоге внешние факторы, находившиеся вне контроля и влияния Афин и Софии, заставили их проводить более дружественную политику по отношению друг к другу. Подобно Сербии и Болгарии, Греция рассматривала албанское и критское восстания и, прежде всего, итало-турецкую войну как явные симптомы приближавшегося краха Османской империи. Само по себе это было достаточным, чтобы побудить Афины удвоить свои усилия для достижения взаимопонимания с болгарами. Болгария, излечившаяся от иллюзий, что она может договориться с турками, и обеспокоенная распространявшимися слухами об австрийских попытках втянуть Грецию в антиславянский союз на Ближнем Востоке, теперь была более восприимчивой к инициативам Афин.

В обеих странах все еще продолжали существовать противники идеи заключения союза. Политические оппоненты Венизелоса утверждали, что было бы правильней для Греции позволить славянским государствам разбить свои лбы о Турцию; и затем, в наиболее удобный момент, Греция могла бы вмешаться и получить желаемое. Венизелос более реалистично оценивал возможности своей страны. Он объяснил, что Греция могла бы надеяться только на возвращение Крита, но никак на территориальные приобретения на севере и северо-западе, если бы она оставалась в стороне, предоставив трем славянским государствам выяснять отношения с Турцией. Греция абсолютно ничего не могла приобрести от их поражения. Однако в результате их победы Греция потеряла бы все шансы приобрести часть Македонии.

Привычное недоверие к грекам было все еще широко распространено в Болгарии. Но именно в это время другие факторы начали получать приоритет. Как выразился Данев, существовали два главных соображения. Прежде всего, «греческие вооруженные силы, хотя и немногочисленные, все же со стратегической точки зрения были достаточно мощной вспомогательной силой в грядущей тяжелой борьбе против общего врага». Кроме того, перед греческими военно-морскими силами была поставлена задача нарушать морские коммуникации и препятствовать связям турок между Малой Азией и Фракией и Македонией. Во-вторых, существовали также еще более важные политические причины. Участие Греции в Балканском союзе было желательным, оно обеспечивало успех всего предприятия. Было необходимо завоевать симпатии всего мира и одновременно подорвать позиции и влияние туркофильских кругов и чиновников.

Панас, чтобы сдвинуть переговоры с мертвой точки, обратился 10 октября 1911 г. к Теодорову и прямо спросил его, как поступит Болгария в случае, если Турция нападет на Грецию. Болгарский премьер уверил его, что в таком случае Болгария не оставит Грецию без помощи. Однако Болгария займет нейтральную сторону, если Греция осуществит неспровоцированное нападение на Турцию. Неделю спустя Панас встретился с Гешовым, который только что вернулся с секретного совещания с Миловановичем, и в весьма прямолинейной манере предложил, не больше и не меньше, заключить оборонительный союз против Турции. Панас сказал Гешову, что если тот гарантирует ему, что Болгария не останется в стороне в случае турецкой агрессии против Греции, то он будет уполномочен своим правительством заявить, что Греция, в свою очередь, вступит в войну, если Турция нападет на Болгарию. Гешов ответил, что простой обмен заявлениями подобного рода явно недостаточен. Права и обязанности каждой стороны должны быть отражены в официальном оборонительном договоре.

По разным причинам ни одна из сторон не была, казалось, готова или хотя бы желала выдвинуть детально разработанное предложение. Обе стороны, несомненно, понимали, что их противоречивые территориальные притязания в Македонии будет очень трудно, а вернее, невозможно примирить в официально принятом соглашении. В то же самое время они не могли рассчитывать на посредничество России, так как она не была заинтересована в союзе Греции и Болгарии, в отличие от столь желаемого ей сербо-болгарского союза. Неклюдов и князь Урусов посоветовали Гешову ответить на греческое предложение с предельной осторожностью, если не сказать прямым отказом. Они заявили, что если греки получили заверение в поддержке от болгар, то они, по-видимому, будут проводить более агрессивную и, соответственно, «опасную и эгоцентрическую политику» по отношению к Турции. В конце октября Неклюдов писал Нератову, что присоединение Греции к сербо-болгарскому союзу нарушило бы его целостность и усложнило бы его управление. Наконец, София не желала ставить под удар более важные переговоры с Белградом. Пока они продолжались, все переговоры с греками пришлось отложить.

Только когда союзный договор с Сербией уже находился на финальной стадии обсуждения и был готов к подписанию, Гешов вновь обратился к греческому правительству с предложением возобновить переговоры. Он сделал это через посредничество Дж. Буршье, который пребывал в Софии и принимал участие в праздновании совершеннолетия князя Бориса. 24 февраля 1912 г. Панас заявил Гешову, что греческое правительство готово заключить союзный договор.

Переговоры, видимо, проходили весьма успешно, так как месяц спустя в конце марта Урусов уже мог сообщить Сазонову об основных пунктах планируемого союза. София и Афины согласились на все условия, включенные в текст договора. Но переговоры зашли в тупик, как только был поднят вопрос о разделе завоеванных территорий. Греки настаивали на строгом разделе Македонии на греческую и болгарскую сферы влияния. Они доказывали, что это было бы крайне желательным, даже необходимым, чтобы избежать в будущем возможных конфликтов. Но что было более важным для них, так это закрепить заранее за собой право на часть территории Македонии в официальном договоре в качестве контрмеры против притязаний двух славянских стран-соперников, расположенных севернее. Однако болгары отказались рассматривать все предложения, целью которых был раздел Македонии. Они, казалось, были глубоко убеждены, что для них не было необходимости идти на уступки Греции в Македонии только для того, чтобы привлечь ее на свою сторону в борьбе против общего врага. Поскольку болгары сомневались в мощи греческой армии, они были склонны недооценивать вклад Греции в подготовку к войне. Более того, поскольку они были сторонниками сербов и пришли к полному взаимопониманию с ними в вопросе о будущем Македонии, болгары, видимо, решили для себя, что после окончания войны они смогут диктовать грекам условия соглашения о Македонии. Пока же они хотели включить в союзный договор только пункты, предусматривавшие будущий автономный статус Македонии.

Стремясь выйти из переговорного тупика, Венизелос решил отступить. Во второй половине апреля он сообщил членам своего кабинета, что Греция не будет настаивать на включение в соглашение условий, предусматривавших раздел Македонии. Однако это не означало, что он оставлял окончательное решение проблемы принадлежности провинции за болгарами. Наоборот, Венизелос сказал своим министрам, что, когда придет время делить плоды победы, «судьба Македонии будет решена силой оружия. Болгары забыли, что наши вооруженные силы столь же сильны, как и их армия… Будущие военные операции против турок, наиболее вероятно, будут проводиться следующим образом. Болгары сосредоточат свои войска у Адрианополя и на Марице, сербы выдвинутся к Скопье. Мы двинемся на Салоники и Серес, и со временем мы будем там. После этого вопрос раздела решат оккупационные силы».

27 апреля Панас передал Гешову новый вариант оборонительного союза. Гешов снова отверг его, хотя в этот раз он поступил так не потому, что был предложен план раздела Македонии, но из-за того, что ничего не было сказано об автономии Македонии. Чтобы выйти из затруднительного положения, Гешов предложил Афинам включить в союзный договор следующую формулу: «Греция обязуется не выступать против возможного требования Болгарии об административной автономии в Македонии и Адрианопольском вилайете и гарантирует равные права тамошним национальностям».

Что касается греческого правительства, то оно было обеспокоено требованием Софии о предоставлении провинции автономии. По его мнению, это было не чем иным, как первым этапом на пути окончательной аннексии Македонии Болгарией. Отказавшись от собственных требований раздела, греки не собирались на таких условиях передавать Македонию Болгарии. Не приняв формулу Гешова, Венизелос дал понять, что теперь настал черед болгар идти на уступки, если они хотят заключить союз. Гешов убрал свою формулу. Вместо нее он предложил в преамбулу и статью 2, в которых говорилось о правах христианских национальностей, вписать следующие слова: «признанных султаном» и «подтвержденных договорами». Панас правильно предположил, что Гешов имеет в виду статью 23 Берлинского трактата, и честно признался ему, что эта формула также не будет принята в Афинах.

Окончательный компромисс, который открыл путь к завершению переговоров, выражался в следующем. Греция отказывалась от своего требования включить предложение о разделе Македонии в соглашение, Болгария – от требования принять заявление в пользу македонской автономии. Это в итоге означало, что им не удалось договориться по проблеме, которая разделяла их в наибольшей степени. Она оставалась открытой и должна была каким-то образом решиться после победоносной войны против Турции.

После того как македонский вопрос вынесли за скобки, переговоры пошли быстрее. В последний день апреля Гешов сообщил Неклюдову, что его переговоры с греческим посланником успешно продвигаются и что он ожидает скорого подписания союзного договора. Две недели спустя 13 мая он прочитал ему текст договора на французском языке, представленный Афинами, и выразил уверенность, что он будет одобрен царем Фердинандом. Договор об оборонительном союзе между Болгарией и Грецией был наконец подписан 29 мая 1912 г.

Договор был секретным, рассчитанным на три года. Несмотря на то что формально он был оборонительным, в действительности он имел наступательный характер и был направлен против Турции. Договор обязывал обе страны прийти друг другу на помощь в случае, если одна из них подвергнется нападению Турции. Но самым важным было обещание «оказывать поддержку друг другу и действовать совместно, как в отношении турецкого правительства, так и великих держав; иметь целью всех предпринимаемых действий защиту преимущественных прав, упомянутых в договорах, представителей греческой и болгарской национальностей, достижение политического равенства и реализацию на деле конституционных гарантий».

Тот факт, что нарушение договорных прав, о которых Софии и Афинам было хорошо известно, стал скорее правилом, чем исключением в Османской империи, способствовал немедленной трансформации соглашения в наступательный союз.

Греко-болгарское соглашение в еще большей степени, чем союз между Сербией и Болгарией, было следствием давления внешних событий за пределами границ обеих стран и появления в связи с этим новых возможностей. Традиционных противников свело вместе не искреннее желание долговременной дружбы; просто они понимали, что нуждаются в обоюдной поддержке и зависят друг от друга. Именно это, собственно говоря, и было наиболее слабой стороной их союза.

III

На протяжении всего лета 1912 г. Османская империя была поистине в состоянии хаоса. Правительство в Константинополе было неспособно справиться с взрывоопасной ситуацией; кризисы следовали один за другим, что угрожало полным крахом существовавшего порядка и власти в Европейской Турции.

Не видно было конца войны с Италией. С целью заставить Порту принять их условия итальянцы угрожали перенести военные действия на территорию Турции. Весной они начали переговоры в Софии с представителями Балканских государств. Дополнительным предупреждением стала атака итальянского военно-морского флота на Дарданеллы в ночь на 23 июля 1912 г.

Македонский комитет не давал угаснуть пламени восстания в Македонии. Достаточно упомянуть только об одном из многих инцидентов, нарушавших общественный порядок. 1 августа 1912 г. во время взрывов бомб в городе Кочани было убито 39 и ранено свыше 100 человек. В последовавшей за этим бойне погибло более 120 человек. Эти взрывы, как и многие другие акты насилия, были, наиболее вероятно, делом рук македонских террористов. Этот факт, однако, не сбил волну общественного возмущения, которая поднялась из-за «бойни в Кочани». Митинги протеста проходили по всей Болгарии. Большое собрание в Софии, организованное македонскими обществами 13 августа 1912 г., призвало «правительство Царства Болгарского предпринять все необходимые меры для избавления Македонии и района Адрианополя от турецкого рабства».

Мятеж албанских племен, вновь вспыхнувший в мае 1912 г., приобрел характер турецкой революции против режима младотурков. Офицеры гарнизонов Скопье, Салоник и Константинополя проявили большую симпатию к албанскому движению. Совместно они потребовали и заставили уйти в отставку 10 июля 1912 г. сначала Шевкет-пашу, великого визиря, а неделей позже весь кабинет, представлявший партию «Единение и прогресс», который возглавлял Саид-паша. Новое правительство, сформированное главными оппонентами партии «Единение и прогресс», не имело достаточно опыта, чтобы справиться с ситуацией. Его сторонники были менее дисциплинированы и не столь хорошо организованы, как младотурки. Правительство не видело иного выхода из албанского тупика, кроме как пойти на далекоидущие уступки повстанцам.

9 августа албанцы представили свои требования из 14 пунктов комиссии, прибывшей из Константинополя для переговоров с ними. Неспособность турецкого правительства дать быстрый и благоприятный ответ на их требования заставила албанцев снова перейти к активным действиям. Вскоре им удалось захватить города Призрен, Нови-Пазар и Скопье. Численность вооруженных отрядов шиптаров превысила уже 15 тысяч человек. 20 августа Константинополь согласился принять все 14 пунктов, что в итоге привело к тому, что албанцы получили контроль над вилайетами Янина, Косово, Битола (Монастир) и Скутари.

Капитуляция Турции удовлетворила албанцев, по крайней мере на время. Но в конечном счете она только усугубила кризис на Балканах. Болгария, Сербия, Греция и Черногория увидели в договоренности целенаправленную попытку установить албанскую автономию и контроль над четырьмя важными вилайетами, которые в действительности должны были принадлежать им. Они твердо решили покончить с албанской автономией, чего бы им это ни стоило.

Летом 1912 г. Турция столкнулась с возможностью полномасштабной войны с Черногорией из-за пограничных споров, которые привели к серьезным вооруженным столкновениям. 11 июля совместная турецко-черногорская комиссия подписала пограничный протокол, согласно которому Черногория получала небольшой участок территории, включительно с деревней, населенной одними албанцами. Король Никола сразу же ратифицировал соглашение и призвал Порту последовать его примеру незамедлительно. Однако последняя предложила отложить ратификацию до тех пор, пока в Албании не установится порядок. Албанцы явно не хотели находиться под суверенитетом Черногории, и турки опасались, что ратификация и исполнение протокола в данный момент приведет к резкому обострению уже и так опасного положения в Албании.

Это было неприемлемо для короля Николы, и он обратился к великим державам, чтобы те заставили Турцию выполнить все те положения, о которых договорились обе стороны. Он пригрозил взять дело в свои руки, если они не сделают этого. 17 июля произошло пограничное сражение близ Подгорицы, продолжавшееся шесть часов. В начале августа войска Черногории пошли в наступление на турецкие позиции и захватили небольшую территорию в окрестностях Гусине. Еще одно боестолкновение произошло на восточной границе вблизи города Колашина, а Потопов, российский военный атташе в Цетине, сообщал, что король Никола намерен серьезно рассмотреть план наступления на Скутари и Гусине.

Турки ответили 5 августа двадцатичетырехчасовым ультиматумом. Они потребовали представить им письменное заявление, что войска Черногории получили приказ оставить занятую ими турецкую территорию и что Черногория готова принести официальные извинения в письменном виде. На следующий день после того, как Цетине отказалось выполнить эти требования, турецкий посланник информировал министра иностранных дел Черногории, что «начиная с этого вечера у Турции не будет своего представителя в Цетине».

Так как ни Черногория, ни Турция не были в состоянии продолжать военные действия, они предпочли больше не обсуждать спорный вопрос в данный момент. Однако, как и в случае с другими вопросами, упомянутыми нами ранее, эта проблема осталась нерешенной; и король Никола в итоге использовал ее как основной предлог для начала войны союзных Балканских государств против Турции.

Великие державы продолжали свои попытки положить конец итало-турецкой войне. Россия, в частности, неоднократно предупреждала Балканские государства о необходимости избегать соблазна нарушить мир и территориальное статус-кво на полуострове, воспользовавшись сложным положением Турции в Албании, Македонии и Старой Сербии. Хотя балканские правительства всегда помнили обо всех требованиях и вмешательствах «Европейского концерта», теперь они были особенно обеспокоены поведением и намерениями Австро-Венгрии.

Предвидя реакцию Балканских государств на свое вмешательство в албанские дела, Вена начала решать вопрос с нападок на Сербию и Черногорию. Австрийское правительство возложило на них основную вину за беспорядки и насилие в Албании. «Белградскому правительству не следовало бы играть роль подстрекателя, – писал граф Берхтольд, – ведь оно никогда не упускало возможности возвести поклеп на нашу политику, которая нацелена исключительно на поддержание мира на Балканах, и приписывать нам, не представляя ни малейшего доказательства, такие интриги против албанцев, которыми сейчас как раз и занимается Белград».

13 августа 1912 г. граф Берхтольд направил циркулярную ноту в столицы великих держав, в которой он воздавал должное османской администрации за ее усилия подавить албанское восстание, избрав для этого путь разумных уступок. Одновременно он выразил удивление неблагоприятной реакцией христианского населения Османской империи и недвусмысленно осудил попытки Болгарии, Сербии и Греции воспользоваться этими уступками для выдвижения территориальных претензий к Европейской Турции. По мнению Вены, достигнутая договоренность между албанцами и Константинополем не задевала их интересы и поэтому не должна была бы вызывать у них беспокойства. Граф полагал, что балканским христианам следовало бы даже приветствовать «этот первый шаг в направлении к децентрализации администрации».

Соответственно, он просил великие державы поддержать Порту и политику административной децентрализации и предупредить Балканские государства, чтобы те воздержались от необдуманных действий, которые могут взорвать ситуацию. Тем более что Мухтар-паше необходимо время для выполнения его программы. В конце месяца поползли слухи, что граф Берхтольд намеревался выступить с призывом созвать конференцию великих держав для рассмотрения Балканского кризиса.

Но конференция так и не собралась, и планы Берхтольда окончились ничем. Его инициатива только усилила антагонизм между балканскими правительствами, которые громогласно осудили ее содержание и его самого. Это может показаться парадоксальным, но, по-видимому, они имели договоренность с великим визирем. Последний интерпретировал инициативу Берхтольда как попытку со стороны Австро-Венгрии заставить албанцев потребовать полной автономии, о которой они до этого времени и не думали. Как предположил Й. Йованович, это было продолжением политики графа Эренталя, который стремился создать автономную Албанию из вилайетов Косово, Монастир, Янина и Скутари, которые тяготеют к четырем соседним государствам. Вот почему они не могли реагировать положительно на предложение Берхтольда, которое было направлено против их интересов в Албании и едва ли могло способствовать делу мира. Правительства трех Балканских стран заявили, что ни население их стран, ни их соотечественники в Европейской Турции не согласятся с контролем Албании над четырьмя вилайетами. 18 августа 1912 г. болгарский, греческий и сербский посланники в Петербурге сделали общее заявление. Они потребовали предоставить христианскому населению Османской империи те же самые права и привилегии, что были дарованы албанцам.

Австро-Венгрия пыталась получить поддержку от «Европейского концерта» своей политике. Но вопреки своим ожиданиям, граф Берхтольд поднял вопросы, которые разделяли великие державы, но были направлены на объединение Балканских государств. Кризисное положение как дипломатии Австро-Венгрии, так и Османской империи способствовало формированию Балканской системы союзов. В отличие от переговоров, в результате которых образовались союзы между Сербией, Грецией и Болгарией, последовавшие затем переговоры проходили в обстановке полной секретности, без поддержки и, конечно, втайне от России. Более того, балканские правительства вели эти переговоры с определенной целью начать войну с Турцией.

IV

На этот раз инициатива была за Грецией. 20 августа 1912 г. греческое правительство обратилось к Белграду, Цетине и Софии с предложением, что Балканским государствам, возможно, следует пересмотреть свою политику. Оно объясняло это тем, что положение в Албании продолжает оставаться сложным, вновь возник пограничный конфликт между Турцией и Черногорией, а самое важное событие – это недавняя инициатива графа Берхтольда. Несколько дней спустя, 25 августа Афины сделали следующий шаг. Они предложили обратиться с просьбой к великим державам, чтобы те заставили Турцию провести реформы в Европейской Турции, и, если будет необходимо, они должны быть готовы поддержать это требование, проведя мобилизацию. В случае если пограничный спор между Турцией и Черногорией перерастет в вооруженный конфликт, последует нота от Греции, и тогда три других Балканских государства должны вступить в войну на ее стороне.

И сербы, и болгары приняли последний пункт, но у них возникли серьезные сомнения относительно реформ. Белград опасался, что коллективное заявление, направленное великим державам, может привести к примирению между Италией и Турцией, к взаимопониманию между Австро-Венгрией и Турцией и, возможно, к соглашению между Италией и Австро-Венгрией по албанскому вопросу. София, однако, сомневалась в искренности греков, сделавших такое предложение. Она подозревала, что Афины просто пытались выяснить, на что готовы два славянских государства на севере. Более того, хотя Гешов и рассматривал вопрос реформ как прекрасный повод к войне, он считал безрассудством провоцировать Турцию еще до того, как Балканские государства завершат все необходимые дипломатические и военные приготовления и примут окончательное решение начать войну.

Болгары между тем решили больше не тратить время. 26 августа 1912 г. царский совет собрался в месте Чамкория, охотничьем убежище царя Фердинанда. Кроме царя, который председательствовал на собрании, там присутствовали Гешов, Данев, Теодоров и генерал Н. Никифоров, военный министр. Они приняли решение, что, когда будут завершены дипломатические и военные приготовления, Балканские государства-союзники выдвинут Турции ультиматум с требованием немедленного и безусловного выполнения статьи 23 Берлинского трактата. В случае если Порта отвергнет ультиматум, они проведут мобилизацию и объявят войну. По словам Тошева, Греция, Сербия и Черногория одобрили решение в принципе. Двумя днями позже А. Колушев, болгарский посланник в Цетине, который был в Софии в это время, вернулся на свое рабочее место, чтобы получить согласие Черногории.

В мае 1912 г. Данев представил вопрос об участии Черногории в сербо-болгарском союзе Сазонову во время посещения Ливадии. Сазонов высказался против этого, несмотря на тот факт, что небольшое королевство традиционно было зависимо от Петербурга и, согласно положениям военного союза, заключенного с Россией в 1910 г., было связано с ней политическими и военными узами. Дело заключалось в том, что со времени Боснийского кризиса Петербург сильно устал от короля Николы. Русским не нравились его независимое поведение, постоянный воинственный настрой и его всегдашняя готовность использовать каждую возможность для нагнетания напряженности на Балканах. Например, вскоре после начала итало-турецкой войны он попытался достичь соглашения с Италией. Когда его попытка провалилась, он превратился в самого ярого и воинственного сторонника наступления войск Балканского союза против Турции. В обоих случаях он действовал вопреки статье 7 договора о военном союзе с Россией.

Более того, русские также подозревали Цетине в тайных договоренностях с Веной и в явном распространении австрийского влияния в Черногории. В конце октября 1911 г. король Никола пригрозил заключить союз с Веной, если Австро-Венгрия позволит Черногории продвинуть свои границы в южном и юго-восточном направлении в Албанию и Старую Сербию. Вдобавок он также сказал Арсеньеву, российскому посланнику, что граф Эренталь обещал его стране значительное приращение территории, «если Черногория будет маршировать плечом к плечу с Австро-Венгрией». В феврале 1912 г., несмотря на настойчивые возражения России, Цетине пригласило австрийских экспертов-юристов для наблюдения за реформой судопроизводства и юридических институтов королевства. В следующем месяце стало известно, что австрийцы построят стратегическое шоссе, связующее Грахово и Трубел. К осени, когда проект должен был быть завершен, еще одно протяженное шоссе должно было соединить австрийский порт Ризано в Далмации и город Никшич в центральной части Черногории. Миллер, российский поверенный в делах в Цетине, который сообщил об этих новостях, был уверен в существовании политического союза между Австро-Венгрией и Черногорией.

По этим причинам Сазонов предупредил Данева в Ливадии, что, если Черногория присоединится к Болгарии и Сербии, о существовании альянса «неизбежно станет известно Австрии в очень короткое время». А в случае сохранения враждебных отношений между Сербией и Черногорией у такого союза не будет надежного фундамента. Наконец, он также предупредил его, что «беспринципный король Никола может спровоцировать и втянуть Болгарию и Сербию в войну против Турции, против чего категорически выступает Россия».

Либо Данев отказался серьезно воспринять предупреждения Сазонова, либо уже было поздно. В любом случае они не повлияли на будущую политику Болгарии и на более воинственный подход Балканских государств. На обратном пути из России на первой неделе июня Данев остановился в Вене. Царь Фердинанд и Гешов были уже там с официальным визитом. К ним присоединился Теодоров, который прибыл из Парижа, где он вел переговоры о займе, а затем и Ризов, который был вызван Гешовым из Рима. 3 июня царь Фердинанд отправился в Берлин. Тем временем болгарские ведущие государственные деятели продолжили обсуждение важных политических вопросов, подробности о которых неизвестны. По признанию Гешова и Тошева, они обсудили вопрос о войне с Турцией. Затем Гешов отправился вслед за царем Фердинандом в Берлин, а Теодоров вернулся в Софию. Но Данев и Ризов продолжали оставаться в австрийской столице, где ожидали приезда короля Николы и его окружения с официальным визитом.

Вскоре после их приезда Ризов обратился к М. Мартиновичу, премьер-министру Черногории, с которым он был знаком, и условился о встрече. Достаточно странно, что эта встреча, которая положила начало серьезным переговорам между Болгарией и Черногорией, прошла в Хофбурге, в апартаментах короля Николы. Она продолжалась недолго, так как обе стороны сразу пришли к согласию по основному вопросу. Мартинович прямо заявил, что Черногория готова нанести удар по Турции немедленно и без официального объявления войны, как только Болгария согласится предоставить финансовую помощь для содержания черногорской армии. Данев и Ризов были в восторге, но, прежде чем действовать дальше, они предложили обсудить все детали между двумя правительствами.

После Вены переговоры продолжились в Цетине. В разговоре с Колушевым, состоявшемся 18 июля, король Никола настаивал на немедленном достижении договоренности. Он вновь повторил, что готов начать боевые действия первым, но он должен получить гарантии, что Болгария вступит в войну вскоре после Черногории. Должно быть, ответ Софии был благоприятным, так как до конца месяца король Никола представил на рассмотрение детальный план из 8 пунктов, который мог как лечь в основу устной договоренности, так и стать фундаментом официального союзного договора, направленного против турок.

Имеющиеся свидетельства указывают на то, что план в целом был приемлемым для Софии, и Гешов решил встретиться с Колушевым лично, чтобы окончательно обговорить все детали. Чтобы не дать повода для слухов и подозрений, он планировал встретиться с Колушевым в Мюнхене и попросил его выехать из Цетине в баварскую столицу 17 августа. Здесь он должен был получить депешу с инструкцией дальнейших действий в отеле «Континенталь». В последний момент Гешов передумал. Во вторник 20 августа, в день запланированной встречи, он отправил телеграмму в Мюнхен, в которой сообщал Колушеву, что «персона, которая хотела встретиться с вами, не может этого сделать», и требовал его немедленного возвращения в Софию. Колушев оставался в Софии до 28 августа; уже прошло два дня после совета в Чамкории, когда он снова был отправлен в Цетине для заключения устной договоренности с Черногорией. 3 сентября он сообщал Гешову: «Действую согласно вашим инструкциям. Король Черногории согласен на все. Выражает признательность».

Соглашение предусматривало ведение наступательной войны против Турции для освобождения христианского населения и Балканского полуострова из-под османского владычества и с целью расширения границ двух стран. Черногория брала на себя обязательство начать боевые действия не позднее 14 сентября и задействовать 40-тысячную армию. Болгария обязывалась вступить в войну со всеми своими вооруженными силами спустя 30 дней и не позже и выплачивать Черногории субсидию в 35 000 левов в день на протяжении 3 месяцев. Они также согласились начать немедленные переговоры с Сербией, Грецией и албанскими повстанцами.

V

В то время как соглашение с Черногорией все еще продолжало обсуждаться, София начала срочные переговоры с Белградом и Афинами, целью которых было подготовить почву фактически для объявления войны. 31 августа 1912 г. Гешов написал Тошеву, что к нему едет специальный эмиссар с важным личным посланием от него. Сразу же по его получении Тошев должен был прибыть как можно скорее в Софию. Эмиссар генерал И. Фичев прибыл в Белград 3 сентября. В послании, датированном 1 сентября, содержался черновой вариант заявления Болгарии о начале войны.

Прежде всего Гешов хотел знать, согласятся ли сербы рассмотреть вопрос, касающийся проведения реформ в Европейской Турции, как главный предлог и оправдание войны. Он полагал, и греки явно разделяли его точку зрения, что это было необходимо, чтобы привлечь на свою сторону различные национальности Европейской Турции, включая албанцев, и общественное мнение Европы, а также помешать возможной интервенции Румынии против Болгарии. Гешов не возражал, если бы Сербия подняла и другие вопросы, но он надеялся, что Пашича убедят выдвинуть в качестве основного предлога статью 23 Берлинского трактата. «Без нее дело может принять для нас опасный оборот. Господин Пашич должен понимать это», – заявил Гешов. Во-вторых, Гешов столкнулся с еще одной проблемой: кто мог бы начать военные действия. Спалайкович уже сообщил ему, что Сербия не может взять на себя ответственность за это. Это также исключало Болгарию, потому что Гешов сам придерживался того мнения, что обе страны должны были совместно начать войну. Таким образом, пока Греция не взвалит на себя эту ношу, она падет на Черногорию, и Пашич, который не любил короля Николу и относился к нему с подозрением, должен был считаться с такой возможностью.

В полдень того же самого дня 3 сентября Пашич, Тошев и Фичев собрались в болгарской дипмиссии для ознакомления с посланием Гешова. На следующий день после того, как Тошев получил подробную справку о взглядах Пашича на обсуждаемый вопрос из белградского министерства иностранных дел, он уехал в Софию.

Для Пашича не было вопросом, принимать ли проблему реформ в качестве предлога для войны, он был готов согласиться с этим. Его интересовало только, какого типа реформы Гешов имел в виду. Он не верил, что было достаточно просто потребовать исполнения статьи 23 Берлинского трактата, который появился, что важно отметить, в результате усилий великих держав. Именно они отвечали за выполнение статьи 23, и тем самым это лишало Балканские страны права использовать ее как главную причину войны. Он предложил вместо этого, чтобы эти страны призвали к проведению широкомасштабных реформ, потребовали бы равных с великими державами полномочий при решении вопроса, какие реформы были необходимы, и получили бы право наблюдать за их результатами. Балканские страны могли бы решиться на подобный шаг в надежде, что они не получат поддержки. Однако если бы Европа пошла на это, то тогда Болгария, Греция, Черногория и Сербия, поддержанные державами Антанты, смогли бы сами решать вопрос реформ. В случае негативного ответа они бы сделали подобное представление Константинополю, и, если бы Порта ответила отказом, это было бы наиболее удобным предлогом для начала военных действий.

Пашич предпочел бы, чтобы начала войну Греция. Но он был готов выступить вместе с Черногорией при условии, что король Никола ограничился бы при ведении боевых действий только окрестностями Скутари и отдельными районами Северной Албании, жители которых исповедовали католицизм. Таким образом, это была своего рода мера предосторожности, чтобы не настраивать мусульман-албанцев против Черногории и Сербии и не дать Австро-Венгрии повода призвать к созданию независимой Великой Албании. Он согласился с предложением Гешова, что Болгария и Сербия должны провести мобилизацию и вступить в войну одновременно. Финальная дата начала войны должна была определиться, пока шла мобилизация, и она зависела от реакции Австро-Венгрии, Румынии и России. В случае если Румыния, или Турция, или они обе напали бы на Болгарию до завершения мобилизации, Сербия обязана была немедленно прийти ей на помощь. Болгария должна была сделать то же самое, если бы Австро-Венгрия напала на Сербию.

Когда Тошев прибыл в Софию, его немедленно пригласили в резиденцию премьера для встречи с Гешовым и Даневым. Вместе они детально рассмотрели предложения Сербии, и в тот же самый день 6 сентября Тошев встретился со Спалайковичем, чтобы окончательно урегулировать еще остававшиеся вопросы. На следующий день Тошев в присутствии Гешова, Данева и Теодорова написал окончательный болгарский вариант соглашения с Сербией о войне.

Прежде всего, было заявлено, что две стороны пришли к бесповоротному решению начать войну с Турцией, выступить «вместе и в одно и то же время». Для достижения этой цели они согласились немедленно и быстро осуществить необходимые военные приготовления, вслед за этим в самые сжатые сроки провести мобилизацию и уже затем начать военные операции. В соглашении были также прописаны шаги, которые было необходимо предпринять для легитимизации войны. Четыре Балканских государства – Болгария, Греция, Черногория и Сербия – должны были потребовать от Константинополя, чтобы турецкое правительство приняло на себя официальные обязательства провести в кратчайшие сроки реформы в своих европейских владениях, предусмотренные статьей 23 Берлинского трактата. В качестве жеста доброй воли и гарантии, что эти реформы будут быстро проведены, Турция должна была вывести все ее «азиатские» вооруженные силы с этих земель. За несколько дней до того, как будут предъявлены эти требования, греческое правительство проведет заседание палаты депутатов для назначения представителей острова Крит, а Черногория начнет боевые действия. Когда представление будет вручено Порте, о его условиях сообщат великим державам, но только с целью ознакомления. Наконец, до определенного времени соглашение следовало держать в строжайшем секрете, и лишь в случае необходимости о нем можно было сообщить России, но только если будет на то согласие двух сторон.

Тошев вернулся в Белград с проектом соглашения; все указывало на то, что Сербия примет его условия. 12 сентября временный кабинет М. Трифковича подал в отставку, и было сформировано, по сути, военное правительство. Н. Пашич стал премьером и министром иностранных дел. Двумя днями позже королевский совет одобрил болгарский проект соглашения с одним-единственным дополнением, с которым София согласилась. Это было заявление, что обе страны будут защищать себя общими силами, в случае если Румыния, или Австро-Венгрия, или они обе вторгнутся на территорию Болгарии или Сербии с целью защиты Турции.

Переговоры между Болгарией и Грецией, которые проходили в то же самое время, были не столь успешны. Греки колебались в вопросе о войне. Они все еще продолжали размышлять о возможности проведения постепенных реформ в Европейской Турции под непосредственным наблюдением послов великих держав и посланников Балканских государств в Константинополе. Когда Гешов предъявил Панасу отпечатанную копию соглашения с Сербией и призвал Грецию присоединиться к нему, он представил его условия как идентичные тем, которые были предложены Афинами. Но Л. Коромилас, греческий министр иностранных дел, был совершенно не согласен с ним. Он заявил протест Софии, что, пока они думают о реформах, сербо-болгарское соглашение призывает к наступательной войне. Требовать, чтобы Турция вывела свои войска из Европы в то самое время, когда Черногория начала проводить военные операции и Греция назначает депутатов с Крита, – все это говорит о войне, а союзники не готовы к этому. Он подчеркнул, что Греция не имеет соглашения и не заключила союза ни с Сербией, ни с Македонией, а переговоры о военной конвенции с Болгарией только начинаются. Что было более важно и критично для греков, так это то, что они не заключили никакого соглашения с болгарами о сферах влияния, а именно о разделе Македонии. Гешов объяснял тогда, как и несколькими годами позже, что не хватило времени на обсуждение подобного соглашения. Однако было бы более правильным предположить, что поскольку требования обеих сторон были настолько противоположны, то им было бы крайне сложно, если не невозможно, договориться хотя бы о чем-нибудь. Во всяком случае, греко-болгарские переговоры провалились. Только после того, как Турция начала мобилизацию, греческое правительство наконец-то согласилось принять условия сербо-болгарского соглашения и действовать сообща со своим союзником.

VI

Тем временем новое правительство в Белграде приняло решение в пользу войны, и у него действительно не оставалось иного выбора, кроме как отбросить извечные разногласия и враждебность, разделявшие Сербию и Черногорию, где тоже проживали сербы, и добиться некоей договоренности с Цетине. В прошлом правительство Черногории нередко обращалось с предложениями к Белграду. Можно сказать, оно предлагало выработать общий подход в отношении Турции при каждом удобном случае. Оно действовало в том же самом духе и в случае албанского восстания, и в вопросе албанской автономии, и в связи с инициативой графа Берхтольда, и после заключения соглашения с Болгарией. Но все эти предложения, однако, либо игнорировались, либо встречали вежливый отказ.

Все дело было в том, что сербы относились с большим подозрением к королю Николе, чем русские. Они никогда не были уверены в его истинных намерениях и не представляли, насколько он был искренен в своих предложениях. Именно поэтому они опасались, что он может предать их в интересах Австро-Венгрии, Турции или албанских инсургентов. Король Никола не мог не знать о таком отношении к нему и о нелестных высказываниях в его адрес, которые можно было услышать в Белграде. В конце июля он пожаловался М. Гавриловичу, сербскому посланнику при его дворе, на «явное недоверие к нему сербского правительства». Но это не помешало королю Николе попытаться изменить подобное отношение. Можно сказать, именно в то самое время, когда Пашич, о котором король отзывался нелестно, принял бразды правления в Белграде, черногорский король собирался напрямую обратиться к королю Петру.

На самом деле такой шаг не был так уж необходим. Хотя Пашич, вероятно, не очень высоко оценивал способности короля Николы, во взглядах этого крупного политика-долгожителя Сербии не было места для предвзятого отношения или личного нерасположения. Одно из его первых действий на посту премьера было данное Гавриловичу поручение довести до сведения короля и правительства Черногории, что пришло время положить конец всем имевшимся разногласиям между Белградом и Цетине и объединить усилия ради общего дела. 18 сентября 1912 г. начались переговоры о заключении политического союза и военной конвенции.

С целью сохранить секретность переговоров обе стороны согласились провести их на чужой территории в Люцерне, в Швейцарии. Й. Пламенац, министр внутренних дел, возглавил делегацию Черногории, полковник П. Пешич, компетентный старший офицер Генштаба, – сербскую делегацию. 25 сентября, незадолго до отъезда Пешича в Швейцарию, премьер Пашич принял полковника и объяснил ему, в чем заключалась его миссия. Пашич поставил его в известность, что война против Турции должна начаться ориентировочно между 8 и 13 октября. Полковника направляли в Люцерн для встречи с Й. Пламенацем и Й. Бечиром для заключения возможно в наиболее краткие сроки политического союза и военной конвенции. Основной целью соглашений было прийти к договоренности, что два королевства нападут на Турцию со всей своей военной мощью. Полковник Пешич не имел полномочий принимать и даже обсуждать предложения о разделе завоеванных турецких владений. Если Пламенац будет настаивать на этом пункте соглашения, то в таком случае Пашич просил Пешича заявить: «Братья, в случае если война закончится успешно, мы поделим их очень легко. Но сейчас очень важно победить Турцию». Наконец, если Черногория потребует для себя город Призрен, он должен будет отказать в этом; если Пламенац продолжит настаивать, то тогда необходимо прервать переговоры и немедленно вернуться в Белград.

Делегация Черногории прибыла в Люцерн, имея на руках детально проработанный вариант договора. До тех пор пока они избегали обсуждения вопроса о будущей границе между двумя государствами, переговоры шли быстро и успешно. Как только Пламенац затронул эту тему, выдвинув чрезвычайно выгодное для Черногории предложение, сразу же возникли трудности. Полковник Пешич прямо заявил ему, что намерением его правительства было вести войну за освобождение «наших братьев… а не пререкаться о трофеях». Если они сейчас не отложат решение этого вопроса до конца войны, то он намерен отказаться от дальнейших дискуссий, и в таком случае вся ответственность за срыв «переговоров о Священной войне против Турции падет на Черногорию, а не на Сербию». Обе стороны никак не могли выйти из переговорного тупика в течение нескольких дней, но в итоге король Никола уступил, и Пешич смог настоять на своем. Переговоры в Люцерне успешно завершились 1 октября, и обе конвенции – и политическая, и военная – между Сербией и Черногорией были подписаны 6 октября 1912 г. в Цетине. Политическая конвенция была нечто большим, чем просто инструментом союза. Это было соглашение о наступательной войне против Турции. Статья 3 обязывала двух подписантов немедленно вступить в переговоры, если один из них сочтет ситуацию в Турции и Европе благоприятной для начала войны за освобождение сербов от турецкого ига. Но следующая статья шла еще дальше, и в ней декларировалось: «Если правительства королевства Черногории и королевства Сербии сочтут настоящую ситуацию в Турции и общую обстановку в Европе крайне благоприятной для действий с целью освобождения сербов от турецкого ига, то в таком случае они полагают необходимым объявить войну Турции не позднее 1 (13) октября этого года».

VII

Несмотря на то что российское правительство, конечно, не могло иметь представления обо всех дипломатических и военных инициативах, оно, несомненно, знало, что происходит в мире. Многочисленные сообщения, приходившие из столиц союзных государств, говорили о стремительно растущем давлении на их правительства с целью сделать выбор в пользу войны и ускорить военные приготовления. «Болгарское общество настроено крайне воинственно, – писал полковник Романовский. – Не только вся пресса, но и все слои населения, за небольшими исключениями, требуют войны с Турцией». Болгария не была отдельным случаем, подобное положение вещей наблюдалось также во всех трех других союзных странах. Их общественность не была обеспокоена исходом войны; все были уверены в том, что в случае катастрофического поражения Россия придет на помощь. Это доверие основывалось по большей части на понятной предпосылке, что сохранение пророссийских правительств и балканских союзников было в интересах России и что выживание и тех и других зависело от того, начнется ли война.

Вдохновленные почти полным консенсусом, достигнутым, возможно, благодаря инициативе графа Берхтольда, по вопросам реформ и войны, союзники, во главе с Болгарией, обратились к Петербургу со своими реальными планами. Гешов неоднократно поднимал вопрос реформ в беседах с Неклюдовым, но всякий раз последний предупреждал его, что Европа не потерпит нарушения статус-кво на Балканах. 7 сентября 1912 г. Гешов отдал распоряжение генералу Паприкову, в настоящее время болгарскому посланнику в России, запросить Сазонова о возможности личной встречи. Требовалось объяснить ему, что было «настоятельно необходимо, чтобы Тройственная Антанта поддержала наше требование радикальных реформ и, если потребуется, позволить Балканским государствам добиться их проведения от Турции при помощи силы».

Во время встречи, состоявшейся 16 сентября, генерал Паприков прямо заявил Сазонову, что, принимая во внимание прошлое Турции и настоящее положение с вопросом реформ, война стран-союзников против нее неизбежна. Если великие державы хотят предотвратить вспышку новой войны на Ближнем Востоке, то в таком случае это их обязанность заставить Турцию пойти навстречу требованиям Балканских государств. Сазонов объяснил, что для союзников война, если они на нее решатся, будет безрассудной авантюрой. Он подчеркнул, что у Турции мощная армия в 350 000 человек только на Балканах, и как только начнутся боевые действия союзников, то сразу же последует интервенция Австро-Венгрии против Сербии и Румынии против Болгарии. Паприков ответил, что Балканские государства достаточно сильны, чтобы справиться с турками. Он спросил Сазонова, готова ли Россия и намерена ли она позволить Австро-Венгрии напасть на Сербию и оккупировать ее. «Чего Вы хотите от России?» – риторически ответил Сазонов. Россия не собиралась вести войну против Австро-Венгрии или кого-либо еще только потому, что сербы и болгары решили поставить на карту свою независимость. Россия выполнила свою миссию в отношении балканских славян, и то, что она уже сделала для них, было вполне достаточным. «Не ожидайте от нас большего!» – завершил свою речь Сазонов.

Разговор с генералом Паприковым, честным и открытым, вызвал обеспокоенность у Сазонова сложившимся положением дел на Балканах. Теперь те союзы, которые он помогал создавать как вспомогательные послушные орудия России, угрожали втянуть ее в нежелательную, ненужную и преждевременную войну. Сазонов рассматривал болгарское правительство и особенно царя Фердинанда, к которому русские всегда относились с подозрением, как настоящих виновников сложившейся ситуации. В последний момент он предпринял попытку предотвратить угрожавшую всем конфронтацию. Прежде всего, он намеревался подорвать престиж Болгарии и ее влияние путем изоляции ее на Балканах; и, во-вторых, он попытался убедить и заставить Константинополь провести реформы в Европейской Турции.

На следующий день после встречи с генералом Паприковым Сазонов направил политические ноты одинакового содержания своим представителям в Афинах, Белграде и Цетине. Они должны были потребовать от правительств, при которых они были аккредитованы, решительно отмежеваться от намерений Болгарии развязать войну. «Если правительство не предупредит Болгарию о своем отказе последовать за ней и примет решение, против которого мы всегда выступали, то есть будет участвовать, по нашему мнению, в катастрофическом наступлении, Россия снимает с себя всякую ответственность за последствия. Балканские государства не могут рассчитывать на ее вмешательство в предстоящую войну».

На следующий день он направил еще одно строгое предупреждение в Белград и Софию. Он напомнил обоим правительствам, что Россия приветствовала заключение сербо-болгарского союза, потому что он обещал положить конец братоубийственной вражде между двумя странами. Для того чтобы способствовать лучшему взаимопониманию, российское правительство предпочло оставить без изменения некоторые положения договора, которые были явно неприемлемы, и согласилось на роль арбитра при устранении расхождений в будущем. Однако, продолжал Сазонов, Россия рассматривает альянс только как оборонительный инструмент в деле защиты их общих интересов. «В том случае, если вопреки нашим предупреждениям оба государства используют свой союз для совместного нападения на Турцию… и подвергнут свою территориальную целостность и независимость суровому и разрушительному испытанию, то тогда, и мы считаем нашим долгом предупредить их об этом заранее, мы будем руководствоваться только непосредственными интересами самой России».

Представители Сазонова опоздали. Однако представляется весьма сомнительным, чтобы они могли что-то сделать после того, как сербо-болгарский союз был заключен. Как Гартвиг и предполагал в одном из своих наиболее сдержанных заявлений, со времени подписания договора у правительств в Софии и Белграде было всего два выбора. Они могли либо не прислушаться к мнению представителей «могущественной защитницы славян» и отдаться на волю националистической волны ради «священной славянской идеи», даже рискуя возможным поражением, либо беспрекословно выполнять приказы России. И под флагом русофильства пасть жертвой национального возмущения и отдать власть другим элементам, которые, несомненно, сменят политический курс в обоих государствах во вред России и славян.

Балканские правительства выбрали первый вариант. Они решили игнорировать любые распоряжения России и остаться верными тому, что называли своими законными национальными устремлениями. В ответ на обращение Сазонова Коромилас заявил, что он не может отказаться от тесных связей, заложенных греко-болгарским союзом. Король Петр и представить себе не мог, как было можно изменить союзному договору с Болгарией, под которым стояла его подпись. Только А. Гирш, российский посланник в Цетине, который не был осведомлен ни о достигнутом болгарами и черногорцами взаимопонимании, ни об обязательстве Черногории начать войну, высказался весьма оптимистически. Он полагал, что король Никола не мог позволить себе не считаться с несогласием России и положением в Черногории и спровоцировать войну. Однако Гешов, возможно, выразил наиболее правильное мнение среди всех союзников, когда он сказал Неклюдову, что он был «глубоко убежден, что наши интересы и интересы России идентичны… прозвучавшее предупреждение нисколько не возмущает нас!».

Усилия Сазонова, направленные на проведение реформ, также не принесли результата. Добиться мирных реформ от турок всегда было мучительным делом, но задача становилась вдвойне сложнее в кризисное время. Как, например, это было в сентябре 1912 г., когда среди великих держав Европы не было единства. Вскоре после встречи с генералом Паприковым Сазонов принял турецкого посла и заявил ему о срочной необходимости проведения реформ в Македонии. Реформы, о которых он говорил, были довольно умеренными в сравнении с теми реформами, которых требовали союзники: гарантии безопасности христианского населения и его собственности, равенство перед законом, участие христиан в административном управлении. Он старался не дать повода хотя бы для малейшего впечатления, что российское правительство пытается оказывать давление на Турцию. Предупредив послов в столицах великих держав, что им всем следует вести себя подобным образом, он попросил их выяснить, считают ли правительства соответствующих стран полезным, если «их представители в Константинополе сделают Порте дружеское представление, которое идентично моему предложению, сделанному ранее турецкому послу». Сазонов был особенно осторожен, стараясь не задеть Австро-Венгрию. В частной беседе с Юлиусом фон Силаши, специальным посланником при австро-венгерском посольстве в Петербурге, он утверждал, что его просьба объяснялась теми же самыми мотивами, что повлияли на инициативу Берхтольда в прошлом месяце, и, соответственно, он надеялся на решительную поддержку Вены.

Другие державы, однако, или не видели надобности в предложении Сазонова, или сомневались в его эффективности. Граф Берхтольд попросил австро-венгерского дипломата И. фон Паллавичини нанести визит в Константинополь, хотя он и сомневался в необходимости подобного демарша. Он объяснил это тем, что в турецкой конституции предполагалось проведение реформ. А. фон Кидерлен-Вехтер, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии, придерживался в основном той же точки зрения. Более того, он указывал на то, что соглашение между державами о локализации войны, если она разразится, должно служить более важным целям, так как оно повлияет на поведение Балканских государств. Партнеры России по Антанте так же не воспринимали идею Сазонова, как и их оппоненты в Тройственном союзе. Сэр Эдуард Грей, английский министр иностранных дел, вначале раздумал посылать соответствующие инструкции сэру М. Марлингу, но потом сделал это только после встречи с Сазоновым, который оказался в Лондоне в это время. Вскоре после этого французский министр иностранных дел Р. Пуанкаре нерешительно последовал их примеру.

В отличие от держав Тройственного союза и Великобритании, которые не хотели оказывать давление на Турцию, Пуанкаре не верил в успех мирных демаршей, поскольку они были слишком умеренными, и потому Порта, вероятно, не обратила бы на них должного внимания. Вместо этого он предложил провести официальные консультации между Францией, Великобританией и Россией для подготовки проекта соглашения о стабилизации положения на Ближнем Востоке, вокруг которого великие державы могли бы объединиться. Для проведения таких консультаций необходимо было сделать следующее. Во-первых, державы немедленно организуют коллективные представительства в Софии, Белграде, Афинах и Цетине, чтобы объяснить им, что не следует предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить мир или повлиять на статус-кво на Балканском полуострове. Во-вторых, если этому совету эти страны не последуют, то тогда великие державы, продолжая декларировать свою приверженность принципу территориального статус-кво, объединят свои усилия, локализуют конфликт и добьются его окончания. В-третьих, если текущие события потребуют использования более действенных мер, таких как демонстрация военной силы, великие державы прибегнут к ним только после их совместного обсуждения. В-четвертых, великие державы одновременно совершают демарши в столицах Балканских стран и делают представление Порте, «призывая незамедлительно провести административные реформы, которые являются законным требованием христианского населения Балканского полуострова».

Пуанкаре надеялся, что Великобритания и Россия примут его четыре пункта и три из них одобрят Австро-Венгрия и Германия. Но когда П. Камбон представил 22 сентября 1912 г. проект Грею и Сазонову в Лондоне, Грей высказал несколько серьезных замечаний в отношении него. Хотя он был готов принять первые два пункта, у него появились возражения против третьего; он отказывался даже думать о том, что великие державы могут применить силу для решения Балканского кризиса. Что касается четвертого пункта, то он считал его бесполезным и ненужным, так как Великобритания, Франция, Россия и отчасти Австро-Венгрия уже сделали представление Константинополю по этому вопросу. Сазонов хотел бы сохранить третий пункт, потому что, как Пуанкаре объяснил Извольскому, за ним скрывалась основная цель – помешать возможной интервенции Австро-Венгрии. Он поддержал этот пункт частично из-за оппозиции Грея, но также и потому, что не верил, что он был приемлем для Австро-Венгрии и Германии. Теперь, когда потребность в единстве и единодушии была важна как никогда, он не хотел рисковать из-за этого пункта всем предложением и провоцировать раздор между великими державами.

В то время как великие державы обсуждали четыре пункта Пуанкаре и прежде, чем они пришли к какому-то соглашению, стремительно развивавшиеся события на Балканах привели к резкому ухудшению обстановки. Черногория была готова к войне и с нетерпением ожидала решения на это уже с того момента, когда она достигла договоренности с Болгарией. 13 сентября король Никола предложил Софии в качестве даты начала боевых действий 27 сентября. Другие страны-союзники еще не пришли к единому мнению об окончательной дате, и болгары послали уклончивый и необязательный ответ. Причиной проволочки были все еще незавершенные переговоры между Генеральными штабами Болгарии, Сербии и Греции. Что еще более важно, однако, было то, что у Н. Пашича возникли в последнюю минуту опасения в возможном провоцировании войны.

Сербия в наибольшей степени была подвержена угрозе вторжения Австро-Венгрии, и весь вопрос был в том, защитит ли ее Россия. Неоднократные предупреждения Сазонова и недавнее срочное обращение российского премьера В. Н. Коковцова о необходимости всячески избегать риска войны до того, как станут известны результаты переговоров Сазонова в Лондоне и Париже, повлияли на решения сербского правительства. Сербия была готова, как и Болгария и другие балканские союзники, объявить мобилизацию, но Пашич настоял, что дата начала войны должна оставаться открытой. Решение будет принято после того, как станут известны намерения правительства в Вене. В случае если Австро-Венгрия ответит проведением мобилизации на северном фланге Сербии, сербы будут вынуждены защищать себя от наступления. И тогда не стоит ожидать, что она присоединится к другим союзникам в войне против турок. Гешов, по-видимому, уверял, что трудную задачу сдерживания Австро-Венгрии должна решать Россия. Все четыре союзных государства обязаны были бы вступить в войну, после того как ультиматумы были вручены Порте. Личная встреча Пашича и Данева, предложение о которой поступило от Гешова, состоявшаяся 21 сентября в вагоне Пашича в поезде на перегоне между станциями Лапово и Ниш, окончилась безрезультатно.

В итоге сами турки дали союзникам предлог отложить на время обсуждение все еще имевшихся разногласий и активизировать подготовку военных планов. 23 сентября турецкие власти в Салониках и Скопье задержали 20 грузовиков с материалами военного назначения, предназначенными для Сербии. Это были в основном боеприпасы. Сербское правительство заказало их во Франции еще в предыдущем году. Константинополь разрешил их провоз через турецкую территорию всего лишь десятью днями ранее. Приблизительно в то же самое время турецкая артиллерия на острове Самос обстреляла греческий пароход «Румелия» и судно греческого консульства под греческим флагом. На следующий день 24 сентября турки мобилизовали 100 000 человек в вилайете Адрианополь вблизи болгарской границы, чтобы «помочь правительству в Софии охладить горячие головы в Болгарии». За этим последовало приведение в боевую готовность десяти резервных дивизий в Европейской Турции. Подобными действиями, комментировал Нератов, «Турция бросает вызов Балканским государствам, которые и без этого находятся в воинственном настроении в отношении нее».

Балканские государства немедленно ответили на вызов. 25 сентября болгарское правительство приняло решение о начале мобилизации и обратилось с призывом к Афинам, Белграду и Цетине сделать то же самое в соответствии с условиями их договоров об оборонительных союзах. Одновременно оно обратилось с просьбой к сербскому правительству направить эмиссара в Софию для подписания соглашения между двумя Генштабами.

Пашич согласился последовать примеру Болгарии и объявить мобилизацию 29 сентября, но он хотел провести ее под видом военных маневров. Это было неприемлемо для Гешова, который убеждал его открыто заявить о причинах мобилизации вместо того, чтобы оправдывать ее конфискацией боеприпасов и турецкой мобилизацией. Соглашение Генштабов, текст которого привез в Софию полковник Павлович, было подписано 28 сентября генералом Фичевым и 29 сентября воеводой Путником.

Греки хотели совместить мобилизацию с аннексией Крита. Но существовала опасность, что, если Греция проведет мобилизацию вместе с другими союзниками, а великие державы принудят их впоследствии к демобилизации, Греция может оказаться в одиночестве в войне с Турцией из-за вопроса Крита. Специальная декларация, сопровождавшая союзный договор с Болгарией, освобождала болгар от всех обязательств в отношении Греции в случае возникновения конфликта вокруг острова Крит. В итоге Венизелос теперь просил, чтобы в обмен на объявление мобилизации одновременно с Болгарией и Сербией Болгария заявила бы об аннулировании декларации и приняла бы проблему Крита в качестве интегрального компонента союзного договора. Когда Гешов согласился с этим условием и сообщил об этом в Афины, греческое правительство согласилось начать мобилизацию вместе с Болгарией и Сербией 29 сентября.

Болгарское, греческое и сербское правительства официально объявили о всеобщей мобилизации 30 сентября. Черногория присоединилась к ним 1 октября, а Турция дала ответ 2 октября. Несколькими днями ранее, 28 сентября Болгария предоставила королю Николе карт-бланш для развертывания наступления, которое начало войну союзных Балканских государств с Османской империей.