Унизительная капитуляция российского правительства в Боснийском кризисе вызвала в России беспрецедентную общественную дискуссию. Внешняя политика России в целом и ее политика в отношении Балкан, а также, в частности, Ближнего Востока подверглась неизбежному критическому пересмотру.
Во всех слоях общества представители различных политических взглядов критиковали российскую дипломатию. Все были согласны, что она потерпела полное поражение, и возлагали вину за это на непонятные союзы, договоренности и соглашения, имевшие место со времени краха Договора перестраховки 1887 г. с Германией. При этом они указывали на тот факт, что в Европе, разделенной на два политических блока – Тройственный союз и Антанту, Россия не пользовалась полным доверием ни одного из них. Конечно, Россия была членом Антанты. Она заключила союз с Францией в 1894 г., а с Великобританией в 1907 г. Но на деле, проводя внешнюю политику, Россия колебалась между поддержкой членов Антанты и членов противоположного блока. В действительности основное направление ее политики на Балканах и Ближнем Востоке в значительной мере диктовалось условиями ее тесного союза с основным ее антагонистом – Австро-Венгрией. Эти политические колебания подрывали доверие к России как к надежному союзнику. Они вызывали к ней подозрение как среди ее партнеров по Антанте, так и среди ее «врагов» в Тройственном союзе. В итоге во время Боснийского кризиса российское правительство, оказавшись без поддержки и в изоляции, было вынуждено капитулировать.
Критики, представлявшие едва ли не всех тех деятелей в правительстве и вне его, которые занимались проблемами внешнеполитических отношений, осуждали внешнюю политику страны и то, как она проводилась, что и привело к подобному унижению. Двуличная политика Петербурга, опиравшаяся как на поддержку своих официальных союзников, так и на сотрудничество с оппонентами в Тройственном союзе, потерпела провал. Все критики сошлись в едином мнении – Россия не могла продолжать находиться одновременно в двух лагерях. Два политических блока занимали различные позиции, и политика лавирования между ними могла привести только к повторным неудачам. Для того чтобы улучшить свое так сильно пошатнувшееся положение и поддерживать в будущем образ страны как великой державы, для России стал неизбежным выбор – примкнуть к Антанте или Тройственному союзу, предпочесть Англию или Германию. Политика заигрывания с обеими не имела продолжения.
Теперь, когда требовалось сделать окончательный выбор и начались дебаты о причинах дипломатических провалов России, выяснилось, что единства во мнениях, точнее единомыслия, больше не существует. Вновь ожили старые разделения, которые возникли в обществе при обсуждении внешнеполитического курса страны, когда был заключен союз с Францией, и еще ранее сразу же после Берлинского конгресса. «В высших правящих кругах, – писала в 1909 г. либеральная «Русская мысль», – постепенное складывание двух партий – английской и немецкой – становится все более явным фактом. Каковы их цели? Союз с Англией или союз с Германией, с перспективой его превращения в будущем в Лигу трех императоров?»
Крупные землевладельцы, группировавшиеся вокруг Совета объединенного дворянства (он же Постоянный совет объединенных дворянских обществ), представляли крайне правое крыло российского политического движения. Традиционно они были настроены антибритански и считали Германию единственным надежным союзником России. Они не видели никакого вреда для национальных интересов страны в аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Придерживались твердого мнения, что Россия должна проводить политику полного невмешательства в дела Балканских государств и тем самым избегать возможных конфликтов с Германией. Считалось, что не существовало причин для вражды между двумя северными империями. Следовало забыть о недавних спорах и расхождениях во взглядах. Все они намеренно инспирировались Лондоном и служили только британским интересам. Во время дебатов в Думе, посвященных внешней политике, В. М. Пуришкевич, один из видных представителей правых, предупреждал, что Великобритания стремится втянуть Россию в войну против Германии. Англия и Германия, утверждал он, участвовали в борьбе за мировые рынки и двигались в направлении вооруженной конфронтации друг с другом. Но так как британцы не хотели быть сами замешанными в конфликт с Германией, они стремились использовать в своих целях недавно обретенного «друга», Россию, заставив ее сражаться за них. В конце марта 1909 г. Пуришкевич заявил немецкому корреспонденту, что он и его партия «приложат все их силы, чтобы разорвать отношения с Англией и укрепить священную российско-немецкую дружбу».
Для пробританских и профранцузских либералов, которых возглавляла Конституционно-демократическая партия (кадеты), российский провал в Боснийском кризисе стал доказательством необходимости установления самых тесных связей с Лондоном и Парижем. Они видели только два пути для российской внешней политики. Россия могла либо рассчитывать на Англию и Францию и, в свою очередь, ожидать поддержки от них, либо потерять свое влияние на Ближнем Востоке, за которым последует ее неизбежный закат как великой державы. Перед лицом кризиса они усилили свою кампанию за укрепление позиций России в Антанте. В. А. Маклаков, выражая взгляды всех либералов, во время беседы с группой французских журналистов, посетивших Петербург, сказал, что он желал бы увидеть «превращение Тройственной Антанты в Тройственный союз».
Октябристы и умеренные правые, объединившиеся вокруг правительства П. А. Столыпина, были истинными националистами и славянофилами, но в то же время испытывали восхищение перед Германией. «Немецкая империя, – писал А. В. Неклюдов, – привлекала Столыпина присущим ей строгим порядком и патриотизмом всех слоев населения и всех политических партий». Но даже в этих кругах резко проявились после Боснийского кризиса антинемецкие настроения. Поражение России и ослабление ее позиции на международной арене задевали чувство национальной гордости граждан. Теперь они поддерживали либералов и развернули агитацию за изменение внешнеполитического курса России и создание сильной антигерманской коалиции России, Франции и Великобритании.
Подобные разногласия выявились во время обсуждения будущей политики России на Ближнем Востоке. Пронемецкие правые были против проведения активной политики в этом регионе и предпочитали продолжать удерживать Балканы «под стеклянным колпаком». Они выступали за сохранение союза с Дуалистической монархией при условии, что Германия не позволит Австро-Венгрии, своему главному союзнику, нарушить его снова в будущем.
Представители умеренно правого крыла решительно выступали против любого соглашения с Германией и за активное противодействие экспансии Австро-Венгрии, против дальнейшего распространения ее влияния на Балканах и на Ближнем Востоке. Они были глубоко обеспокоены будущим статусом проливов и неизбежными вопросами, которые обязательно будут поставлены, когда настанет так долго ожидаемый крах Османской империи. России следовало подготовиться к этому возможному событию. Новый политический курс России на Балканах должен был осуществляться при поддержке Великобритании и Франции и, что очень важно, основываться на сотрудничестве с государствами Ближнего Востока. Он требовал улучшения отношений России с Турцией, Румынией и Грецией и упрочения отношений между Балканскими государствами. Таким образом, умеренные правые пытались создать атмосферу, благоприятную для создания пророссийской Балканской федерации, нацеленной против Австро-Венгрии. Сторонники этого курса предполагали, что единственно рациональная политика, которую могла бы проводить Османская империя, заключалась в развитии и упрочении ее отношений с Российской империей и одновременно с налаживанием тесных дружественных связей с соседями – Балканскими государствами. В правительстве кроме П. А. Столыпина этот курс поддерживали С. Д. Сазонов и Н. В. Чарыков.
Либералы рассматривали предполагаемую Балканскую федерацию как иллюзорный проект, считая невозможным примирение интересов Турции и ее соседей. Вместо этого они предлагали учредить союз славянских стран Балкан – Болгарии, Сербии и Черногории, как более реалистичный проект и, в конечном счете, более надежный и эффективный. После Боснийского кризиса А. П. Извольский стал, возможно, главным выразителем этой политики в российском правительстве.
Начавшаяся немедленно вслед за Боснийским кризисом борьба различных мнений проходила в преддверии предстоящего реформирования Министерства иностранных дел и дипломатического корпуса. Наиболее важными и востребованными были посты в руководстве министерства и в посольстве в Константинополе. Новые назначения были надежными индикаторами будущей внешней политики России на Балканах и Ближнем Востоке.
Кризис и дипломатический провал России подорвали положение Извольского. Честолюбивый и высокомерный Извольский стремился действовать независимо от всех. Во время переговоров, в частности с графом Алоизом фон Эренталем, состоявшихся до кризиса, он полагался исключительно на поддержку царя. Он пренебрегал мнением своих коллег по кабинету, включая П. А. Столыпина, председателя Совета министров. Когда разразился кризис, не нашлось никого в правительстве, кто захотел бы поддержать его; и после вынужденной капитуляции России несостоятельность его позиции стала ясна всем. Уже 4 апреля 1909 г. товарищ министра иностранных дел Н. В. Чарыков конфиденциально сообщил графу Берхтольду, что Извольский будет отстранен, как только появится подходящий для него дипломатический пост. Вместо него были предложены три кандидатуры: князь Енгалычев, военный атташе в Берлине; граф Кассини, посол в Мадриде, и Н. Г. Гартвиг, русский посланник в Персии. Кроме этих трех человек были также, по словам Чарыкова, еще два «более солидных» кандидата: С. Д. Сазонов, свояк Столыпина и секретарь русской миссии в Ватикане, и сам Чарыков.
П. А. Столыпин проявлял больший интерес к вопросам внешних сношений, чем обычно принято думать. Он решительно не хотел допускать в свой кабинет, и особенно на влиятельный пост министра иностранных дел, человека, который не разделял его идей. Он искал кого-то более послушного и менее честолюбивого, чем Извольский. Его свояк Сазонов казался идеальным кандидатом. Это был скромный, лишенный какого-либо тщеславия человек. Его искренность, честность и усердие несколько портили, по мнению Д. Поповича, сербского посланника в Петербурге, его самые большие недостатки: нетерпимость, словоохотливость и нервозность, которые обострились в вихре Балканских войн. Более важным было то, что он нисколько не походил на Извольского, не стремился быть независимым. Едва ли он пользовался большим влиянием в высших кругах общества и вне правительства. Его дипломатический опыт был явно недостаточным.
Против кандидатуры Сазонова выступила придворная камарилья и Государственный совет. Угрожая своей отставкой, Столыпин, однако, сумел преодолеть сопротивление оппозиции. В мае 1909 г. Сазонов был назначен товарищем министра иностранных дел. Извольский оставался на своем посту еще полтора года. Осенью 1910 г. А. И. Нелидов, посол России в Париже, серьезно заболел и несколько недель спустя скончался. Его смерть позволила Извольскому с достоинством уйти из Министерства иностранных дел и стать послом во Франции, союзной России державе. Сазонов официально стал российским министром иностранных дел и занимал этот пост на протяжении всех Балканских войн и первые два года Первой мировой войны. В июле 1916 г. он был вынужден уйти в отставку.
Пока Столыпин был жив, именно он руководил лично или через посредство Совета министров внешней политикой империи. После его убийства 14 сентября 1911 г. в Киеве и кабинет, и Министерство иностранных дел потеряли свое влияние. Двор и высшие военные круги и отдельные российские посланники в Балканских странах, такие как Н. Г. Гартвиг в Белграде, Е. П. Демидов в Афинах и М. Н. Шебеко в Бухаресте, которые имели важные связи в столице, начали оказывать прямое влияние на Министерство иностранных дел. Они играли все более важную роль в принятии решений в области внешней политики. В итоге на протяжении всего своего пребывания в должности министра иностранных дел Сазонов оставался, по словам сэра Артура Николсона, «слабой и не пользовавшейся влиянием в своей стране личностью».
Пост в Константинополе был одним из самых важных в российской дипломатической службе, и прежде всего на Ближнем Востоке. В прошлом сильные, агрессивные и талантливые дипломаты, такие как граф Н. П. Игнатьев в 1870-х гг., были способны не только влиять на ближневосточную политику России, находясь в столице Османской империи, но и определять ее, удачно манипулируя общественным мнением на родине. И. А. Зиновьев, занимавший этот пост с 1897 г., ассоциировался с политическим курсом «удержания Балкан в замороженном состоянии»; он же был сторонником союза с Австро-Венгрией. В 1908–1909 гг. его деятельность подвергли критике как умеренно правые, так и либеральные круги. Его критиковали не только за неуважение и пренебрежение общественным мнением в России, но и за его оторванность от событий, происходивших в Османской империи. Он полностью проглядел созревание революционной ситуации в Турции и содействовал падению престижа своей страны при дворе Порты по причине открытой враждебности в отношении победоносного движения младотурок. Его дальнейшее пребывание в Константинополе было сочтено бесполезным и нежелательным.
За его пост соревновались три серьезных кандидата. П. С. Боткин, представитель России в Танжере, получил поддержку сторонников российско-германского сотрудничества, во главе которых были консервативные члены придворной камарильи. Д. К. Сементовский-Курилло, российский посланник в Софии, представлял сторонников Славянского союза Балкан. Извольский поддерживал его кандидатуру. Октябристы и умеренные правые, включая большинство министров кабинета, возглавляемых Столыпиным и Сазоновым, поддержали Н. В. Чарыкова. Он выступал за сближение с Турцией и за создание Балканской федерации во главе с Турцией. После продолжительных споров и интриг Столыпин вновь одержал верх, и в мае 1909 г. Чарыков сменил Зиновьева на посту российского посла при Порте.
Прибывший в июле 1909 г. в османскую столицу Чарыков, поддержанный Столыпиным и Советом министров, развернул бурную деятельность по сближению России и Турции, которое в итоге должно было привести к формированию Балканской федерации. В процессе своих переговоров в Константинополе с представителями Балканских государств он не оставил у них никакого сомнения в истинных намерениях своего правительства. Он решительно заявлял, что Россия выступает против любого объединения Балканских стран, если оно направлено против Турции. Как он писал Сазонову, единственной целью всех его усилий было решение насущнейшей для России задачи – спасти Турцию от преждевременного и, с российской точки зрения, окончательного распада.
Младотурки, которые вернулись к власти всего несколькими месяцами ранее, в апреле 1909 г., казалось, благосклонно отнеслись к инициативам Чарыкова. Летом 1909 г. они нуждались в мирной передышке, чтобы укрепить свою власть в стране. Они опасались, что может образоваться антагонистическая коалиция Балканских государств, а политика России, проводимая Чарыковым, спасала Турцию от этой опасности.
Поворотный момент в переговорах о сближении позиций России и Турции наступил в начале августа 1909 г., когда российский посол начал предварительные переговоры о подготовке личной встречи царя и султана. Два правителя должны были обсудить и заложить основы многостороннего соглашения между двумя империями.
Однако этот амбициозный проект так и не был осуществлен. Несмотря на то что Чарыков остался верен своему делу и продолжал прилагать усилия для его реализации на протяжении всего 1911 г., он оказался в изоляции как на родине, так и в турецкой столице. Когда напряжение после Боснийского кризиса начало спадать, его план все более и более отдалялся от реальности, и лишь небольшой круг людей продолжал серьезно относиться к нему.
Балканская федерация, как ее представлял Чарыков, могла бы стать защитным барьером против держав Центральной Европы, но уже летом 1909 г. турки начали сближаться с Германией и Австро-Венгрией. В ноябре 1909 г. турецкое правительство пыталось заключить военный союз с Веной. Несколькими неделями позже Осман Низами-паша, турецкий посол в Берлине, пошел еще дальше. Он предложил графу Эренталю заключить полномасштабный союз между Австро-Венгрией, Турцией и Румынией.
Поворот Турции к Дуалистической монархии не был неожиданным. Правительство в Вене было самым последовательным и непримиримым противником идеи Балканского союза. Турция, в свою очередь, была щитом против Балканских стран, чьи хорошо известные территориальные претензии угрожали целостности Османской империи в Европе.
Переговорам Чарыкова мешала в дальнейшем непримиримая политика партии «Единение и прогресс» в отношении христианского населения империи. Российское правительство не могло позволить себе с безразличием отнестись к бедам этих людей, защищать которых оно обещало начиная еще с эпохи Петра Великого и даже раньше. Методы, которыми воспользовались младотурки с целью обновить и укрепить распадавшуюся империю, были слишком суровыми и стали причиной их неприятия и дальнейшего отчуждения немусульманских подданных. 16 августа 1909 г. появился Манифест, в котором можно было найти объяснение, что они понимали под словами «никаких различий относительно расы и веры». В нем говорилось о принятии нового «Закона об ассоциации». Он запрещал образовывать политические ассоциации, основанные по этническому или национальному признаку и имевшие в своем наименовании название какой-либо нации. Вскоре после публикации нового закона все клубы и общества греческого и болгарского населения и других национальных меньшинств в Румелии были закрыты. Сэр Д. О. Лоутер, британский посол в Константинополе, представил подробный анализ применяемых младотурками методов в письме к сэру Эдварду Грею: «То, что партия „Единение и прогресс“ отказалась от идеи отуречить все нетурецкие элементы, в том числе с помощью конституции, было давно заявлено в манифесте. Для них „османский“, в сущности, означает „турецкий“, и проводимая ныне политика „османизации“ – это превращение всех нетурецких элементов в один турецкий монолит».
Балканский полуостров перед войнами 1912–1913 гг.
Возможный успех любого российского плана в отношении Ближнего Востока, направленный против Австро-Венгрии, зависел от ответа Балканских государств, в первую очередь Сербии и Болгарии. Цели внешней политики этих небольших стран не только расходились друг с другом, но были противоположны целям Петербурга. Эти страны не рассматривали серьезно своего старого противника как возможного союзника. Они не были заинтересованы в сохранении Османской империи и продлении ее существования. Наоборот, они стремились разрушить ее, изгнать турок за проливы в Малую Азию и осуществить свои экспансионистские замыслы в еще остающихся в Европе турецких владениях: в Албании, в Эпире, в Старой Сербии, в Македонии и Фракии.
Только Сербия из-за ее особого положения лицом к лицу с Дуалистической монархией считала необходимым поддерживать дружественные отношения с Турцией и показывать якобы заинтересованность в плане Чарыкова, по крайней мере на время. Аннексия Австрией Боснии и Герцеговины была дипломатическим поражением как для Сербии, так и для Турции. Это был удар по национальным стремлениям Сербии на севере страны и по территориальной целостности Османской империи. Находившийся в изоляции на полуострове и под угрозой со стороны Вены, Белград рассматривал Турцию, наиболее заинтересованную в сохранении статус-кво на Балканах, как своего единственного партнера во время кризиса. Более того, Сербия зависела от Турции по торговым и экономическим причинам. С начала таможенной войны с Австрией большая часть сербского экспорта шла через порт Салоники. Во время кризиса 1908–1909 гг. Сербии было запрещено импортировать военное снаряжение через австрийскую территорию, и ей оставалось только полагаться на добрую волю турецкого правительства. В то же самое время Белград пытался добиться согласия Порты на строительство сербской железной дороги к Адриатике, которая обеспечила бы Сербии непосредственный выход к морю. Именно по этим причинам Н. Пашич, сербский премьер, обратился с просьбой к Извольскому в конце октября 1908 г. использовать влияние России и убедить Турцию в необходимости добиться взаимопонимания с Сербией.
26 февраля 1909 г. турецкое правительство неохотно согласилось с австрийским предложением о финансовом возмещении «за потерю собственности короны». Турция признала шаг Эренталя как fait accompli (свершившийся факт), и ее политика начала все больше смещаться в сферу интересов германских держав летом и осенью этого же года. Таким образом, она уже не была в полной мере союзником Сербии, и в результате всего этого план Чарыкова создать Балканскую федерацию был похоронен. Сербские лидеры убедились, что они не могут больше полагаться на добрую волю Константинополя. Они должны были найти иные возможности для удовлетворительного решения неотложных проблем страны.
Для Сербии аннексия Боснии и Герцеговины была гораздо большей потерей, чем просто утрата населенного сербами региона, который она намеревалась присоединить. Это представляло прямую угрозу самому существованию Сербии как независимого политического и экономического целого. Теперь, когда монархия Габсбургов утвердилась в Боснии и Герцеговине, союзнике Румынии, и имела доминирующее влияние в Константинополе и Софии, Сербия оказалась в полной изоляции. В политическом и экономическом отношении Сербия была отдана на милость Австро-Венгрии. Сербам нужно было либо вырваться из этого окружения, либо разделить судьбу Боснии и Герцеговины в ближайшем будущем.
Сербия оставалась единственной страной на Балканах, которая не имела прямого доступа к морю. Ее попытка добиться выхода к Адриатике во время Боснийского кризиса была пресечена Австро-Венгрией. Само собой разумеется, что получение выхода к морю через территорию, находящуюся под ее суверенитетом, оставалось абсолютной необходимостью для Сербии и стало приоритетной задачей для белградского правительства.
Теоретически Сербия могла бы добиваться доступа к Черному, Эгейскому и Адриатическому морям. Вариант с Черным морем не рассматривался, поскольку путь по Дунаю контролировали два государства Балкан – Румыния и Болгария. Попытка выхода к Салоникам привела бы к прямой конфронтации Сербии не только с Турцией и Австро-Венгрией, но также с Болгарией и Грецией, странами, которые претендовали на эту часть Македонии. На Адриатическое побережье, однако, не покушалось ни одно Балканское государство. Со времен средневекового сербского государства сербы смотрели на Адриатику как на свое собственное море. Оно имело большое значение для экономики из-за близости к западным рынкам и источникам поставок товаров. Более важным, однако, был для Сербии выход по суше в юго-западном направлении, через Косово, к северу от горного хребта Шар-Планина, и Северную Албанию. Эта территория в таком случае становилась бы тогда непреодолимым препятствием для дальнейшего проникновения Австро-Венгрии на Ближний Восток.
Честолюбивые цели Сербии на Адриатике могли быть реализованы – после того как сопротивление Австрии было бы преодолено, – только в результате успешной борьбы с Османской империей. Россия и другие державы Антанты вполне могли бы обеспечить защиту территориальной целостности Сербии. Однако они не могли ничего поделать с ее враждебным окружением и ее изоляцией. Для достижения и упрочения политической и экономической независимости Сербия нуждалась в сотрудничестве стран-соседей, и в первую очередь в тесном союзе с Болгарией.
Вот почему во время Боснийского кризиса доктор М. Милованович, весьма компетентный министр иностранных дел Сербии, предложил свою политическую программу. Она содержала два основных пункта – один негативный и другой позитивный. В первом подчеркивалось зависимое положение Сербии и ее потребность в поддержке держав Антанты для защиты страны. Второй пункт содержал призыв к реализации основных целей внешней политики Сербии на пути сотрудничества с другими Балканскими странами. Это предполагало, что Балканские государства сами будут решать судьбу Османской империи в Европе.
Если эта программа не будет реализована, Сербия вынужденно попадет в зависимость от Австро-Венгрии. Но потеря реальной независимости будет отчасти компенсирована приращением территорий на юге и юго-востоке в Македонии, Старой Сербии и Албании.
Вопрос о независимости Сербии, по мнению Миловановича, зависел от будущего поведения болгарского правительства. Отношения между Веной и Софией давали ключ к разрешению восточного вопроса – добьются этого Балканские страны или же великие державы, во главе которых встанет Австро-Венгрия. В первом случае вопрос может решить сербо-болгарский союз. Второй вариант станет неизбежен, если такой союз не состоится. Для Миловановича и для Сербии, как выразился Д. Джорджевич, были только две альтернативы: «Или вместе с Болгарией в Скопье, или с Австро-Венгрией в Салониках».
Милованович в полной мере осознавал, насколько сложно будет договариваться с Болгарией. Он нуждался в поддержке российского правительства, и ради того, чтобы они приняли его точку зрения, он решил действовать следующим образом. Необходимо было представить дело так, что цели его страны идентичны не только целям будущего Балканского союза, но и теснейшим образом связаны с национальными интересами России. Он доказывал, что объединенный блок независимых Балканских стран не только станет барьером между двумя германскими державами и Османской империей, но также будет способствовать осуществлению исторических стремлений России в отношении Константинополя и проливов Босфор и Дарданеллы.
Он вынашивал эти идеи в основном еще до 1908 г. После же этой временной вехи они полностью овладели им. То, как поступили с его страной во время Боснийского кризиса, уничтожило всякую веру в возможность дружественных и справедливых отношений между Сербией и Австро-Венгрией. Сербско-болгарский союз, как писал А. Тошев, болгарский посланник в Белграде, стал для Миловановича идеей фикс. Только достигнув соглашения с Болгарией, Сербия могла бы получить Старую Сербию и Македонию. Только при условии согласия и сотрудничества с Болгарией и при поддержке Тройственной Антанты Сербия могла бы получить выход к Адриатическому морю и добиться шаткого независимого статуса. Он продвигал идею сербо-болгарского союза с такой решимостью и самоотдачей, что она затмила все другие вопросы на политической сцене Сербии после аннексии Боснии и Герцеговины.
По сравнению с Сербией Болгария находилась в более благоприятном международном положении. Не имея крупных конфликтов ни с одной из двух больших держав со своими интересами на Балканах, Болгария могла не беспокоиться за свою безопасность. В свою очередь, для России и Австро-Венгрии были желательны и важны дружественные отношения с Болгарией. Россия ценила ее стратегическое положение рядом с проливами и Константинополем. Австро-Венгрия нуждалась в Болгарии как в преграде против Сербии, а также эта страна была форпостом при продвижении австрийских интересов на Ближний Восток. Болгарское правительство имело значительную свободу действий для дипломатических маневров.
Князь Фердинанд в полной мере осознавал выгодное положение своей страны. Начиная с 1887 г., когда взошел на престол, он выказывал, не смущаясь, свою лояльность то одной, то другой великой державе. «Во внешней политике, – писал сэр Дж. У. Бьюкенен, – Фердинанд взял себе за правило не следовать одной определенной линии поведения. Он руководствовался своими личными интересами и предпочитал проводить „политику лавирования“, заигрывая то с одной, то другой державой, поступал так, как он считал нужным, чтобы отстоять свои интересы».
В основном благодаря своему завидному статусу Болгария вышла победителем из Боснийского кризиса, не говоря об Австро-Венгрии. София решительно отказалась от статей Берлинского трактата, которые провозглашали Болгарию автономным княжеством в подчинении у Константинополя. 5 октября 1908 г. во время впечатляющей церемонии, проходившей в Тырнове, что имело символическое значение, так как это столица Второго болгарского царства, была провозглашена независимость Болгарии, и князь Фердинанд принял титул «царь болгар». На следующий день в Вене было объявлено об аннексии Боснии и Герцеговины.
То, что эти два нарушения Берлинского трактата прошли почти одновременно, было не случайным событием. Эти два действия были явно скоординированы. К великому неудовольствию официальных кругов в Петербурге, София пошла на этот шаг по наущению Вены. Российское правительство, бывшее в принципе не против независимости Болгарии, попало в затруднительное положение. Министерство иностранных дел заявило протест против нарушения трактата, но одновременно должно было убедиться в том, что протест не навредит болгарскому делу. 12 октября 1908 г. Извольский пожаловался С. Груичу, сербскому поверенному в делах в Лондоне, на нелояльное поведение Болгарии. Со времени освобождения Болгарии в 1878 г. Россия чувствовала себя обязанной поддерживать ее, потому что это новое государство было действительно ее созданием. Однако в результате произошедшего события, продолжил Извольский, София столкнется с последствиями изменившегося к ней отношения России.
Россия, так же как и другие великие державы, отказалась признать независимость Болгарии, и София обратилась к Константинополю за окончательным решением. Турция потребовала чрезвычайно высокую денежную компенсацию, и переговоры были прерваны, так и не начавшись. Напряженные отношения между ними еще более обострились в начале 1909 г., когда Турция, воодушевленная недавно заключенным соглашением с Австро-Венгрией, начала сосредоточение войск на болгарской границе. Движимая желанием избежать дальнейшего осложнения обстановки на Балканах, но прежде всего намереваясь оторвать Болгарию от Габсбургов и вернуть ее в сферу своего влияния, Россия вмешалась в этот момент и протянула Болгарии руку помощи. На основании российского плана о финансовом урегулировании 29 марта 1909 г. в Санкт-Петербурге было подписано А. П. Извольским и Рифат-пашой приемлемое для обеих сторон – Турции и Болгарии – соглашение. Спустя три недели 21 апреля 1909 г. Россия во главе других великих держав официально признала Болгарское царство.
Российское посредничество принесло свои плоды. Оно предотвратило возможную войну на Балканах, и, что более важно, «с этого момента вплоть до катастрофической Межсоюзнической войны 1913 г. болгарское правительство имело дружественные отношения с державами Антанты и было их верным часовым на Балканах». Этот сдвиг в ориентации Болгарии произошел не только благодаря России. Он был продиктован новыми целями внешней политики Болгарии в условиях радикально изменившейся ситуации на Балканах в результате Боснийского кризиса.
После образования в 1878 г. Болгарского княжества его политика была направлена на достижение независимости и на решение македонского вопроса. Теперь независимость была получена. Однако совершенно не стоял вопрос об освобождении Македонии из-под османского контроля, что было навязчивой идеей нации и главной заботой трона и политических и военных лидеров со времен Сан-Стефанского мирного договора. Болгары требовали передачи всей Македонии по причинам историческим и этническим. Греки и сербы оспаривали их притязания по тем же самым причинам. В отличие от Болгарии у Сербии и Греции были более скромные цели. Они претендовали только на отдельные области Македонии и поэтому хотели переговоров о ее разделе, но Болгария категорически отказала им в этом. В 1909 г. болгары считали, что Македония должна была представлять собой единое территориальное образование под временным управлением «больного человека Европы», а не быть разделенной между всеми Балканскими государствами.
Теоретически у Болгарии было два варианта овладеть Македонией: или при помощи прямой аннексии, или путем ее поглощения и дарования ей автономии, как это было в случае с Восточной Румелией в 1885–1886 гг. Аннексия была бы возможной после победоносной войны; автономии можно было бы добиться у Турции под давлением держав, подписавших Берлинский трактат. В любом случае Болгария была обречена на поражение без поддержки России. Как писал А. Гиргинов, болгарский политический деятель: «На пути к своему национальному объединению Болгария неизбежно столкнулась бы с открытой враждебностью своих балканских соседей и великих держав – Германии, Австро-Венгрии и Италии. Вот почему воссоединение болгарской нации могло быть подготовлено и осуществлено только при поддержке России и ее союзников. Вместе они обладали связями и влиянием, необходимыми для преодоления всех опасностей, грозивших Болгарии со стороны ее балканских соседей и великих держав, друзей и союзников Турции… Кто бы ни попытался объединить болгар на той или иной основе (или стремился заполучить Македонию без помощи России и ее больших и малых союзников), он не только не смог бы добиться нашего национального объединения, но стал бы виновником безрассудной авантюры, которая привела бы болгарский народ к трагедии».
Территориальные притязания Балканских стран в Македонии и Албании, 1912 г.
Однако после Боснийского кризиса, для того чтобы снискать доверие и получить поддержку России, Болгарии пришлось прежде всего достичь взаимопонимания у Сербии – основной жертвы и врага австро-венгерской экспансии на Балканах.
Отношения между Сербией и Болгарией резко обострились во время Боснийского кризиса. «Болгария, приняв сторону Австро-Венгрии, врага славянства и, в частности, сербской нации, изменила делу славянской солидарности», – заявил Н. Пашич в конце октября 1908 г. в Санкт-Петербурге. Он искал союза с Турцией в борьбе против всех, кто угрожал сербским национальным интересам. На массовом протестном митинге, состоявшемся в Белграде на следующий день после аннексии Боснии и Герцеговины, толпа скандировала лозунги, обвинявшие Австро-Венгрию и Болгарию. Люди кричали: «Австро-Венгрия – средневековая бандитская страна!», «Болгария – ее союзник, а Фердинанд – агент швабов!».
Вспышка антиболгарских настроений не удивила правительство в Софии. Оно полагало, что это временный феномен, который пройдет, как только сербы признают, а они должны будут это сделать, потерю Боснии и Герцеговины и смирятся с тем, что они не могут ждать помощи от Европы. Сербы должны понять, писал А. Тошеву в Белград генерал С. Паприков, болгарский министр иностранных дел, что «в будущем их взоры обратятся к Турции и что Сербия будет вынуждена искать выход из ее тяжелого положения за счет Турции. С неизбежностью к ним придет осознание, что необходимо добиться взаимопонимания с Болгарией независимо от того, чего это будет стоить. Если такие настроения действительно появятся в Сербии, будет необходимо им способствовать. В современной политической ситуации на Балканах союз Сербии и Болгарии имел бы огромное значение».
Не вдаваясь в детали, генерал Паприков коснулся также вопроса о возможных намерениях Сербии и македонского вопроса. Однако на данный момент он всего лишь хотел знать, насколько серьезно Сербия заинтересована в «искреннем взаимопонимании» с Болгарией. И если это действительно так, то на каком основании. Он желал знать, не потребует ли такое понимание от Болгарии ее участия в войне с Австро-Венгрией и не призовет ли Сербия к совместным действиям против Турции. «Если верно последнее предположение, – заключил Паприков, – тогда нам следует быстро отреагировать на это». Он посоветовал Тошеву обсудить эти вопросы с сербскими лидерами по своей собственной инициативе.
Все влиятельные политики в Сербии выступали в большинстве своем в поддержку союза с Болгарией. Милованович заверил Тошева, что не может быть никаких серьезных переговоров о длительном примирении с Турцией. Ведь священная обязанность небольших Балканских государств – это нанести поражение Турции в Европе в наиболее удобный момент. Белград дал четко понять, однако, что любое сербско-болгарское соглашение должно быть также одновременно направлено против Австро-Венгрии.
Болгары не имели никаких спорных вопросов с Веной и были, естественно, недовольны этим условием. Паприков пессимистически прокомментировал, что не будет никаких результатов от переговоров с сербами, но Болгария не может позволить себе отказаться от неофициальных контактов, потому что она понимает, что македонский вопрос потребует решения в ближайшем будущем. Поскольку Болгария не могла навязать свое решение другим Балканским государствам, правительству в Софии пришлось искать взаимопонимания с ними, особенно с Сербией. Было необходимо выяснить, каковы планы сербского правительства и что оно намерено предпринять в ближайшее время.
Однако, когда Тошев поднял македонский вопрос в Белграде, он получил только неполные и уклончивые ответы. Милованович знал о претензиях Болгарии на всю Македонию. Он напомнил Тошеву, что Сербия помнит о Старой Сербии и Македонии и не в полной мере раскрывает свои требования в отношении них, опасаясь, что София может положить конец даже этим неформальным контактам.
В конце января 1909 г. Сементовский-Курилло сообщал в Петербург, что сербско-болгарские переговоры «находятся в подвешенном состоянии», что является результатом различия в подходах к македонскому вопросу, который он назвал «камнем преткновения». В феврале Извольский заверил царя Фердинанда, что Россия поможет Болгарии удовлетворить ее национальные устремления, и призвал его проводить примирительную политику в отношении Сербии. В письме к Сементовскому-Курилло он изложил предложение о разделе европейской части Турции, которое могло бы послужить фундаментом для сербско-болгарского взаимопонимания. Он отнес район Константинополя и проливы к «исключительной сфере интересов России». Болгарии было дано право расширить свои границы согласно условиям Сан-Стефанского мирного договора, а Сербии передавались территории, обеспечивавшие ей выход к Адриатике. Извольский настаивал, что союз, основанный на таких условиях, мог быть подкреплен специальной военной конвенцией. Это предложение, однако, было довольно неопределенным, чтобы оно могло удовлетворить требования Софии и Белграда. Насколько известно, оно не было положено в основу дальнейших переговоров. Во всяком случае, прямое вмешательство Извольского в переговоры посеяло еще большее недоверие и подозрения в отношения между двумя соседями.
Произошедшая весной 1909 г. в Константинополе контрреволюция подняла новую волну активности в Белграде. 14 апреля сербское Министерство иностранных дел обратилось к России, Франции, Англии и Италии с просьбой о посредничестве и попросило их оказать давление на Болгарию. «Мы глубоко обеспокоены, – писал Милованович, – возможной реакцией Австро-Венгрии, если обстановка обострится, и нам надо будет защитить наши национальные интересы. Сербо-болгарский союз стал бы нашей первой и наиболее необходимой гарантией защиты от непредсказуемых шагов Австро-Венгрии». В то же самое время Милованович официально информировал Софию, что в связи с возможными событиями в Константинополе и возросшей потребностью защиты общих «болгарских и сербских интересов, было бы желательным установить более широкие контакты и более тесное взаимопонимание между Болгарией и Сербией».
Болгарское правительство в принципе дало свое согласие, но отказалось выдвинуть какие-либо предложения. Премьер Болгарии А. Малинов информировал Белград через сербского посланника С. Симича, что, поскольку именно сербское правительство выступило с инициативой, Миловановичу следует более детально прояснить, «какие вопросы он хотел бы обсудить с нами, какие цели должны быть поставлены перед нами и каким образом, по его мнению, мы должны достигнуть их». Болгары хотели получить определенное и официальное заявление о позиции Сербии по македонскому вопросу, прежде чем установить более тесные контакты. Это поставило сербское правительство в довольно сложную ситуацию. Считая Сербию «quantite negligeable»[2], Болгария постоянно отказывалась идти на любые уступки по македонскому вопросу и от идеи компромисса. В итоге Милованович не ожидал от обсуждения македонского вопроса ничего, кроме «словесной перепалки». Но он был убежден и постоянно повторял это Тошеву, что если София в принципе согласна на союз, то этот и другие вопросы могут быть решены в процессе переговоров. Он уверял его, что притязания Сербии к Македонии весьма умеренны и Болгария в любом случае получит «львиную долю».
Болгарское правительство так и не дало ответа, и в июле 1909 г. Милованович снова обратился к нему. Перед своим отъездом на лечение в Мариенбад он предложил Тошеву двухэтапный план: во-первых, заключение соглашения по всем срочным и менее важным вопросам и, во-вторых, заключение союзного договора, в котором будут учтены все долгосрочные проблемы Балкан. В очень осторожной и тактичной манере Милованович предложил двойной подход к македонскому вопросу. Лично он не верил в осуществимость автономного существования Македонии, но он сказал Тошеву, что Сербия согласится с автономией. Однако, если окажется, что этого невозможно добиться, он предложил бы раздел Македонии, в результате которого к Сербии отошли бы территории с городами Скопье, Велес, Прилеп, Дебар и Охрид.
Тошев отверг эти предложения и снова подчеркнул, что Болгария не собирается обсуждать раздел Македонии. Автономная администрация региона – это единственное правильное решение македонской проблемы. «Я знаю, что вы выступаете за автономию Македонии», – подвел итог Милованович. И затем продолжил: «В конце концов, мы могли бы принять ее. У меня лично, однако, нет никакого доверия к автономии. Я не собираюсь скрывать, что одна из наших главных целей – это Скопье. Большая часть Македонии, конечно, будет вашей. Но что касается Скопье, вы должны по праву уступить его нам. В то время как это место имеет для вас второстепенное значение, для нас оно чрезвычайно важно. Только благодаря ему мы обеспечим себе доступ к Адриатическому морю… Выражаясь более ясно, мы должны добиться окончательного соглашения о разделе, в случае если не удастся добиться автономии».
Что касается болгарского правительства, то, по его мнению, сложившаяся на Балканах ситуация еще не достигла критической стадии. Оно верило, что время на его стороне, и было готово ждать до тех пор, пока Белград не откажется от всех притязаний на Македонию. Хотя и неохотно, но Милованович был вынужден признать, что условия, необходимые для заключения сербско-болгарского союза, еще не созрели. Его настойчивость могла только осложнить будущие переговоры. Это могло бы убедить Софию, более чем иные аргументы, что союз был крайне необходим для Сербии, что делало ее позицию еще более неуступчивой. Поэтому Милованович дал инструкции Симичу избегать дальнейших дискуссий, пока вопрос не будет снова поднят болгарской стороной.
В начале осени 1909 г. болгары проявили инициативу, и Димитар Ризов, болгарский посланник в Риме, прибыл в Белград для участия в новом раунде переговоров. Ризов был уроженцем Македонии; он был давним и страстным поборником сербско-болгарского союза. Незадолго до этого болгарское правительство отправило его в командировку в Европейскую Турцию. Охватившее широкие массы в Македонии всеобщее недовольство и взрывоопасная революционная ситуация в Албании убедили его в том, что Болгария должна поторопиться с заключением союза.
В Белграде он встретился с Миловановичем, чтобы обговорить основы будущего соглашения. Ризов подтвердил позицию Болгарии о неприемлемости раздела Македонии. Вместо этого двум странам следует начать сотрудничать и добиться создания автономной Македонии на основе вилайетов Салоники, Битола (Монастир) и Косово. Болгария могла бы получить вилайет Адрианополь с городами Дедеагач и Кавала, обеспечивающий доступ к Эгейскому морю; Сербия – санджак Нови-Пазар, албанское побережье вокруг устья реки Дрин и Старую Сербию к северу от горного хребта Шар-Планина.
Милованович не изменил своих взглядов в отношении Македонии. При наличии экспансионистских целей у Болгарии, Греции и Сербии Македония не могла бы долго просуществовать как автономная провинция. Как и ранее, при обмене мнениями с Тошевым, он снова поддержал принцип автономии, но в качестве альтернативы предложил провести границы сфер влияния в Македонии.
Фактически позиции Миловановича и Ризова не так уж и сильно отличались. Ни тот ни другой не возлагали больших надежд на длительное существование автономной Македонии. Факт аннексии влиял на планы Сербии и Болгарии; в то время как сербы задумывались о разделе в форме аннексии, болгары собирались аннексировать всю провинцию в случае провозглашения автономии.
Несмотря на то что визит Ризова не приблизил создание союза, сербские лидеры почувствовали себя уверенней. Это стало одним из первых серьезных свидетельств, что Болгария искренне заинтересована в сближении с Сербией. Осенью 1909 г. их отношения продолжали улучшаться, а количество встреч на высшем уровне увеличилось.
Тем временем вместо прямых переговоров Милованович предпочел оказывать давление на Софию через посредство великих держав – членов Антанты и, в частности, России. По словам его биографа Джорджевича, он пытался убедить российское правительство, что Балканский союз, к созданию которого он так стремился, был единственной альтернативой для российской политики на Ближнем Востоке. Официальная поддержка России его идей поставила бы Софию перед фактом, который она не могла бы позволить себе игнорировать.
В продолжение сербско-болгарских переговоров российское правительство, или, точнее, ближайшее окружение Извольского, те, кто поддерживал союз Балканских государств, с симпатией смотрели на попытки сербов. Однако официально они занимали осторожную и нейтральную позицию в отношении обеих сторон. Они не хотели отталкивать Болгарию. Всегда существовал риск, что непредсказуемый царь Фердинанд может передумать и заключить союз с Австро-Венгрией. Российским дипломатам на Балканах было дано указание поддерживать сербско-болгарское сближение, не участвуя, однако, «слишком активно» в проходивших переговорах. Убеждение, что Болгария может оказаться в таком же зависимом от Австро-Венгрии положении, что и Сербия, все больше укоренялось в Софии. Русские сочли более мудрым решением, и в итоге более эффективным, дать созреть и укорениться процессу сближения, чем просто оказывать давление из Петербурга.
Сербия, цели которой были прямо противоположны целям Болгарии, обрела в официальных кругах России дополнительную солидную поддержку осенью 1909 г. Этот курс явно проявился, когда новый российский посланник при сербском дворе Н. Г. Гартвиг прибыл в Белград. Николай Гартвиг родился 16 декабря 1857 г. в Гори, в семье военного врача. Его дедом был тоже немецкий врач, эмигрировавший в Россию. Гартвиг учился в университетах Петербурга и Одессы. Несмотря на свою бедность и отсутствие покровителей, но благодаря блестящим успехам в учебе и своему усердию, он привлек к себе внимание Азиатского департамента Министерства иностранных дел, где в 1875 г. он начал свою карьеру дипломата. Некоторое время он работал постоянным корреспондентом влиятельной газеты «Новое время» и стал известен как принципиальный критик внешней политики России. Особенно он критиковал политику страны в восточных странах за ее слабость и отсутствие патриотизма. Его статьи завоевали расположение Генерального штаба и некоторых представителей двора, которые разделяли его взгляды. Гартвиг достиг вершины своей дипломатической карьеры на переломе столетий. Он стал правой рукой графа Ламсдорфа и при нем был назначен директором Азиатского департамента. Его желание наследовать Ламсдорфу было хорошо известно, и, по слухам, его шансы были велики. Назначение Извольского стало большой личной неудачей для Гартвига. Помимо претензий занять пост министра иностранных дел, у него было желание работать в посольстве в Константинополе. Новый министр, однако, не хотел иметь умного соперника ни в Петербурге, ни в Константинополе и отправил его в Тегеран. Гартвиг счел это за личное унижение, в лучшем случае это было дипломатической ссылкой. Он отплатил Извольскому тем, что отказался участвовать в переговорах с Англией, проходивших в то время. Отношения Гартвига с его британским коллегой в Тегеране стали невозможны. В 1909 г. оба были отозваны, и Гартвиг получил новое назначение в Белград.
Гартвиг был последовательным сторонником активной российской политики на Ближнем Востоке и открыто признавал себя противником Габсбургской империи. Он прибыл в Белград в самый соответствующий момент, когда Министерство иностранных дел Российской империи, иносказательно называвшееся «Певческий мост», переходило на новый политический курс, за который он всегда выступал. Он рассматривал возможный сербско-болгарский союз как событие гораздо большего масштаба, чем просто балканское явление. Будучи давним горячим сторонником панславизма, он смотрел на него как на потенциальный инструмент российской внешней политики. С самых первых дней своего пребывания в Белграде он доказал это на деле. Однако, в отличие от панславистов 1870-х гг., Гартвиг искренне поддерживал только сербов, но никак не болгар. Вот почему он пользовался исключительным авторитетом в Белграде. Действительно, как указывал Тошев, «постепенно, шаг за шагом он взял в свои руки управление страной». Его глубокое знание славянского вопроса, приобретенное во время продолжительной работы в Азиатском департаменте, его удивительная сила воли, уверенность в себе, бисмарковская беспощадность и презрение к морали в политике сослужили ему добрую службу в небольшой балканской столице. Здесь он обрел уверенность, что его совет не только будет выслушан, но и исполнен. Более того, доверие и поддержка двора и высоких военных чинов на родине давали ему возможность проводить в Белграде свою собственную политику, но никак не политику, одобренную и принятую «Певческим мостом». Три года спустя, во время войны объединившихся Балканских государств с Турцией британский коллега Гартвига сэр Ральф Пэджет пожаловался сэру Эдварду Грею на явное расхождение политического курса Гартвига и официальной политики России. «К сожалению, есть много причин подозревать, что политика русского посланника не отличается прямотой, – писал Пэджет. – Его позиция в нынешнем кризисе довольно непоследовательная, и, видимо, он выходит из трудного положения таким образом, что, выполняя все официальные инструкции, лично поощряет Сербию положиться на симпатию России». Вплоть до своей смерти в канун Первой мировой войны Гартвиг оставался основным политическим деятелем России на Ближнем Востоке.
Когда на всех направлениях, внешних и внутренних, происходили контакты с Белградом, болгарское правительство инициировало прямые переговоры с Петербургом. Всего лишь несколько недель спустя после признания Россией независимости Болгарии царь Фердинанд предложил заключить двустороннее русско-болгарское соглашение в интервью с Сементовским-Курилло. Российский посланник передал вопрос в Министерство иностранных дел, и сразу же Извольский сообщил ему, что он приветствовал бы конкретные предложения Болгарии. Однако, по-видимому, им не удалось договориться об основных вопросах для обсуждения вплоть до осени, когда царь Фердинанд убедил Белград и Петербург, что он искренне заинтересован достичь взаимопонимания с Сербией.
В ноябрьском циркуляре 1909 г. Извольский заявил, что если соглашение с Болгарией будет заключено, то оно станет первым шагом к созданию оборонительного союза Балканских славянских государств против Австро-Венгрии. Но он в действительности предложил Болгарии только возродить Военную конвенцию 1902 г., что было немедленно отвергнуто Софией. Болгария была заинтересована в таком политическом союзе, который принял бы во внимание ее будущие границы, решил македонский вопрос в наиболее выгодном для Болгарии варианте. Военная конвенция сама по себе не имела большого значения для Болгарии. Она была, по словам А. Малинова, дополнительным вопросом; договориться о ее принятии не составляло бы большого труда. В декабре 1909 г. российский военный министр подготовил проект новой секретной конвенции. Кроме того что она предусматривала проведение совместных русско-болгарских военных операций в войне против Австро-Венгрии, Румынии и Турции, конвенция также гарантировала передачу Македонии и Добруджи Болгарии. Сам Извольский положил эту конвенцию под сукно, потому что она полностью игнорировала интересы Сербии и тем самым угрожала подорвать только зарождавшиеся доверительные отношения между Сербией и Болгарией.
В начале 1910 г. царь Фердинанд решил лично вмешаться в переговоры. Он прибыл в Царское Село, чтобы «принять участие в похоронах члена императорской семьи» и «поблагодарить Россию за признание независимости Болгарии». Переговоры прошли в Министерстве иностранных дел. А. Малинов и генерал Паприков представляли Болгарию, Извольский, Сазонов и Сементовский-Курилло – Россию.
Перед прибытием болгарской делегации министр иностранных дел и военный министр пересмотрели первоначальный проект секретной конвенции. Затем Извольский вручил ее новый вариант Малинову и Паприкову. Они отвергли его, потому что, как признался сам Извольский, он был составлен крайне односторонне, требуя слишком многого от Болгарии. Более того, он согласился с тем, что военную конвенцию должно в любом случае сопровождать политическое соглашение. Малинов предложил свой проект. В нем Болгария была представлена в границах, проведенных в Сан-Стефано. Ее территория простиралась до линии Мидия – Энос на востоке, до границ Албании на западе, включая порт Салоники на побережье Эгейского моря. Извольский возразил, что о принадлежности Салоник Болгарии не говорилось в Сан-Стефанском договоре, но неохотно согласился, что этот порт может быть включен в состав будущей Великой Болгарии. Однако не было достигнуто никакой договоренности, насколько далеко простирается территория Болгарии в западном и восточном направлениях. Российское правительство согласилось с мнением генерала В. А. Сухомлинова и Генерального штаба, что болгарский контроль за Адрианополем и устьем реки Марица, не говоря уже о линии Мидия – Энос, нежелателен по стратегическим причинам. Что касается вопроса о западной границе, то у России не было на него ответа. Извольский высказался против автономии для Македонии и предложений Малинова о границе; это было якобы делом исключительно сербов и болгар.
Малинову не понравилось отношение Извольского, и он прямо сказал ему, что Россия виновата в провале переговоров между Софией и Белградом. Россия нуждалась в сильном союзнике на Балканах. Малинов пытался доказать свою правоту, но было бы просто невозможно воссоздать Великую Болгарию, равно как и Великую Сербию. «Если вы решите пойти с нами ради ваших же собственных интересов, – продолжал Малинов, – мы легко решим македонский вопрос с сербами. Как только это поймут в Белграде, – и вы должны честно сказать об этом, если хотите, чтобы вас поняли, – сербы станут более сговорчивыми». Извольского это не убедило. Россия была не готова воспользоваться случаем и возложить все свои надежды на Болгарию, как она это сделала в 1878 г.
Болгарская делегация уехала на родину 3 марта 1910 г. Те десять встреч в Петербурге не дали больших результатов. Болгары в принципе согласились искать союзов с Сербией, Грецией и Черногорией, при условии передачи им Македонии и Адрианополя. Обе стороны также согласились, что прямые переговоры следует продолжить в Софии при участии Малинова и Сементовского-Курилло. Однако русские дали понять, что российско-болгарское соглашение возможно только при условии, если будет достигнуто взаимопонимание с Турцией и, в частности, с Сербией. Извольский посоветовал Малинову обсудить с С. Симичем вопрос о будущей границе между Болгарией и Сербией на западе.
Король Сербии Петр посетил Россию сразу же после отъезда царя Фердинанда, и сразу же выяснилось, что сербы не намерены передавать Македонию Болгарии. Россия же не собиралась оказывать на них давление в этом вопросе. Король Петр вместе с Пашичем и Миловановичем прибыл в Петербург 22 марта. Ему был оказан более дружественный и теплый прием. В отличие от болгарского монарха король Петр пользовался доверием и поддержкой Николая II и придворных кругов. Во время оживленной дискуссии министры правительства и царь обвинили Софию в том, что она завела сербско-болгарские переговоры в тупик. Царь Николай заверил сербов, что Россия не будет впредь уделять большее внимание Болгарии за счет Сербии. Теперь внешняя политика России будет направлена на защиту интересов и независимости всех Балканских государств. К большому удовлетворению сербов, Извольский в первый раз признал то, о чем сербы всегда говорили, что договор в Сан-Стефано был несправедлив в отношении Сербии. Следует сказать, что Россия не могла денонсировать этот договор, потому что он был составлен именно ею. Но что касается будущего, Извольский высказался за более взвешенный курс. Сан-Стефанский договор оставался основой политики России на Балканах. В то же самое время в договор должны были быть внесены некоторые изменения, чтобы «обеспечить интересы и права Сербии, о которых забыли и которыми пренебрегли во время его составления». Извольский также принял две дипломатические формулы, в которых говорилось о требованиях Сербии и их поддержке в процессе переговоров в Софии. В свою очередь, сербы взяли на себя обязательство продолжить переговоры с Болгарией и начать предварительные переговоры с Турцией.
26 марта, покидая российскую столицу, сербская делегация имела все основания быть удовлетворенной. Россия приняла сербские требования и в результате гарантировала, что вся Македония не будет передана Болгарии ни при каких обстоятельствах. Политика Миловановича «начала приносить плоды».
Однако встречи в Петербурге повлияли, видимо, негативно на двусторонние сербско-болгарские переговоры. Болгары решили возложить все свои надежды на переговоры с Россией. Пока Малинов вел диалог с Сементовским-Курилло, София отклоняла все предложения России возобновить переговоры с Сербией и не отвечала на инициативы Белграда. Со своей стороны Гартвиг делал все возможное, чтобы усилить опасения Болгарии, выдвигая все новые претензии Сербии к Македонии. Он постоянно повторял Тошеву, что сербские требования очень умеренны, и подозревал, что Сербию вполне удовлетворит передача ей той части Македонии, которая даст ей выход к Адриатике. Уверяя, что он только выполняет инструкции Извольского, он зашел слишком далеко, заявив, что, если появится необходимость, они откажутся от Скопье.
Летом 1910 г. Милованович распространил слухи в Вене и Париже, что между Румынией и Турцией, двумя убежденными противниками Болгарии, был заключен союз. Нельзя точно утверждать, но вполне можно предположить, что Гартвиг, принимая во внимание его позицию в Белграде, был сообщником Миловановича. Он использовал этот случай, чтобы предупредить Софию, что союз не был нацелен против России, но против «южного славянства». Он призвал Болгарию представить конкретный план создания сербско-болгарского союза и предложил организовать личную встречу Малинова с Пашичем и Миловановичем в Белграде. Болгары ответили ему отказом, они «посчитали подобную встречу вредной в настоящей политической ситуации».
С. Д. Сазонов, который в это время возглавил Министерство иностранных дел, был убежден, что никакой договор между Турцией и Румынией подписан не был. Он полагал, однако, что «произошел просто устный обмен мнениями, который произвел такой эффект, как будто была подписана конвенция». Он думал и надеялся, что это событие сблизит Сербию и Болгарию, и, как он сказал О’Берну, британскому поверенному в делах, он считает задачей России способствовать поиску «формулы соглашения между Болгарией и Сербией». Однако, когда он поднял этот вопрос с болгарским посланником, «последний заговорил о невозможности договориться с сербами и затронул требования сербов в отношении Скопье». Сазонов ответил, что глупо спорить о всяких пустяках, когда на кону стоят такие важные проблемы.
В последних месяцах 1910 г. болгары использовали каждую возможность, чтобы выказать пренебрежение к Петербургу и Белграду. Газеты в Софии публиковали официальные статьи, в которых обсуждалась необходимость австрийско-болгарского соглашения с целью раздела Македонии. Болгарское правительство начало секретные переговоры с Грецией, а в январе 1911 г. А. Малинов отправился во второй раз в Вену. Официальные круги в Белграде пришли к убеждению, и это убеждение разделял Сементовский-Курилло, что до тех пор, пока нынешняя болгарская администрация остается у власти, любые попытки достичь соглашения между двумя странами будут напрасными.
Царь Фердинанд также разочаровался в Демократической партии Малинова. В течение двух лет Малинов вел переговоры с Веной, Белградом и Афинами, так и не добившись никаких результатов для Болгарии. Двусторонние переговоры с Россией завершились в январе 1911 г., когда скоропостижно скончался Сементовский-Курилло. 22 марта 1911 г. царь добился отставки правительства Малинова и призвал Ивана Е. Гешова, лидера Народной партии, сформировать коалиционное правительство с Прогрессивной либеральной партией доктора Стояна Данева. Гешов стал премьер-министром и министром иностранных дел, в то время как Данев стал председателем Народного собрания.
Обе эти партии были традиционно пророссийскими, и новое правительство приветствовали в России и Сербии. Для Белграда перемены в Софии стали своеобразным приглашением начать серьезные переговоры. 15 апреля 1911 г. Милованович вызвал Тошева в Министерство иностранных дел и предложил немедленно начать переговоры с Гешовым в Софии или Белграде или на иностранной почве (то есть на Международной выставке в Турине). Он не предложил план для переговоров, но только повторил, что он сказал Тошеву в предыдущий раз, – добиться территориального выхода к Адриатическому морю, что было вопросом жизни и смерти для Сербии. Сербы также должны добиться контроля над Скопье и Велесом. Все другие вопросы будут решены очень легко, если начнутся серьезные переговоры. Отвечая на вопросы, поднятые Тошевым, Милованович определил роль союза и его отношение к другим Балканским странам. «Союз должен принимать во внимание любую возможность. Все будет зависеть от ситуации на Балканах. Может случиться так, что появится возможность, когда мы будем вынуждены ускорить актуальные события… С самого начала для нас было бы необходимо договориться о некоторых определенных принципах союза; впоследствии стало бы возможным привлечь в него другие государства».
Несмотря на то что новое болгарское правительство было занято внутренними проблемами страны, оно решило попытаться, возможно в последний раз, воскресить успешный протурецкий политический курс С. Стамболова 1880-х гг. Оно надеялось заключить соглашение с Турцией, которое защитит болгарские интересы в Македонии. Поэтому Гешов не ответил на последнее предложение Миловановича. Чтобы предупредить обвинения, в первую очередь из Петербурга, что Болгария препятствует переговорам с Сербией, он исказил, преувеличил, даже фальсифицировал взгляды Миловановича. Он сообщил князю Урусову, российскому поверенному в делах, что Милованович ждет удобного момента, чтобы начать революцию в Македонии. Таким образом, две страны смогли бы воспользоваться беспорядками и объявить войну Турции и тем самым решить восточный вопрос раз и навсегда. Более того, продолжал Гешов, «Милованович настаивал, чтобы это предложение держалось в секрете от Греции и Черногории, и только России могли что-то сообщить». Князь Урусов сделал вывод, что сербы не до конца честны с Россией и что «Милованович намерен решить проблему, которая приведет к бесчисленным последствиям, притом что Россия не будет знать об этом».
Разгневанный Милованович заявил протест Гартвигу и сказал, что он никогда снова не начнет переговоры с Болгарией, пока Россия не примет участия в них как свидетель. Гартвиг вызвался поехать в Софию, чтобы уладить возникшее «недоразумение». Однако Министерство иностранных дел сочло такие действия неоправданными. «Ваш личный визит в Софию, – писал исполняющий обязанности министра иностранных дел А. А. Нератов, – в нынешних обстоятельствах привлечет внимание и вызовет подозрения, что идут переговоры, гарантией успеха которых является абсолютная секретность».
Болгары, казалось, были искренне заинтересованы в сближении с Турцией. Террористические нападения на Македонию и Фракию почти прекратились. В апреле 1911 г. правительство организовало визит доброй воли в Константинополь, в делегацию входили болгарские князья Борис и Кирил. А в Софии Гешов начал серьезные переговоры с турецким посланником Ассим-беем. В своей речи в Рущуке, всего лишь месяц спустя после того, как он возглавил правительство, Гешов заявил, что его политика в отношении Турции была искренней. «Для того чтобы политика нашего кабинета не оказалась эфемерной, но стала бы постоянной политикой Болгарии, мы выражаем надежду, что соседняя империя облегчит нашу задачу и ответит на наше приглашение искоренить все те причины, что лежат в основе наших расхождений, устранить мотивы, которые возмущают общественное мнение в нашей стране».
София потребовала уступок, то есть фактически предоставления гарантий Болгарии, что она имеет исключительное право решать вопрос о Македонии, что в действительности означало подготовку почвы для ее будущей аннексии Болгарией. Всем было известно, что Османская империя была «больным человеком Европы», слабой и раздираемой многочисленными внутренними проблемами. Турки, однако, не хотели сами копать себе могилу. Они продолжали политику централизации правительства и подавления и отуречивания всех наций империи.
Постоянные жестокие расправы, чинимые турками в деревнях Македонии, и участившиеся пограничные столкновения между болгарскими и турецкими солдатами вызывали возмущение общественности в Болгарии и, в частности, влиятельной и активной македонской общины. Политические оппоненты Гешова выступали решительно против его примирительной политики. Он не мог оставаться равнодушным перед лицом столь явного протеста общества и «игнорировать открытые угрозы со стороны турок». В своей книге «Балканский союз» Гешов писал: «Моим долгом было понять, каким образом Болгария могла бы остановить эти эксцессы. Среди различных напрашивающихся методов наиважнейшим было добиться взаимопонимания не с Турцией, которая не принимала наши предложения, но с нашими соседями».