Подписание греко-сербского Договора о союзе, по сути дела, знаменовало собой конец Балканской системы союзов. В 1912 г. Балканские государства объединились и начали войну с Турцией. Формально ее целью было освобождение христианского населения, которое все еще находилось под игом Турции. Однако в действительности они намеревались покончить с последними турецкими владениями в Европе.

Недавно заключенный союз между греками и сербами не имел на деле ничего общего с этими двумя целями. Без сомнения, его главной задачей было сорвать территориальное урегулирование между Болгарией и Сербией, состоявшееся в 1912 г., и навязать Болгарии, если потребуется, то и при помощи силы, новое греко-сербское соглашение.

В то же самое время союз подрывал всякую значимость встречи между Гешовым и Пашичем и идею созыва конференции четырех премьеров союзных стран. Союзный договор не оставлял места для дебатов и возможной договоренности между союзниками. Болгарию ожидал, можно сказать, ультиматум. Если она не принимала его, война становилась неизбежной.

Греко-сербский Договор о союзе был заключен в обстановке секретности. Ни одна из двух договаривавшихся сторон и, насколько известно, ни Гартвиг, ни Демидов не позаботились сообщить о нем в Петербург. Трудно сказать, имелись ли у русских какие-либо подозрения или нет, но они продолжали прикладывать усилия по сплочению союзников, по преодолению существовавших между ними противоречий. Потому что они не желали брать на себя трудную задачу быть третейским судьей в их спорах и портить отношения с каждым из них. Провал этой политики сделал неизбежной Межсоюзническую войну, которая разрушила и похоронила Балканскую систему союзов 1912 г.

I

Личная встреча между Гешовым и Пашичем, которая была перенесена в последнюю минуту с 31 мая на 1 июня 1913 г., была в течение длительного времени основной заботой Сазонова. Накануне встречи он поручил своим посланникам на Балканах выразить правительствам союзных стран от имени России глубокое удовлетворение тем, что она наконец состоится. «С самого начала проявления разногласий между союзниками мы настаивали на необходимости личных встреч между премьерами, – писал Сазонов. – Поэтому мы приветствуем предстоящую встречу господина Гешова и господина Пашича, и мы настоятельно советуем, чтобы также состоялась и встреча господина Гешова с господином Венизелосом». В случае же если эти встречи не приведут к востребованным прямым переговорам, Россия пригласит болгарского, греческого и сербского премьеров в Петербург, чтобы с российской помощью «определить основные принципы, на основании которых можно восстановить мир и укрепить Балканский союз».

Разумеется, Сазонов был слишком оптимистичен. Встреча в Цариброде должна была состояться всего лишь несколько часов спустя после подписания в Салониках союзного договора между Грецией и Сербией. Греки и сербы уже согласовали план раздела Македонии, и Пашич явно не собирался ехать в Цариброд на переговоры. Но даже если бы он и отправился туда, у Гешова были связаны руки.

Премьер Гешов был одним из наиболее умеренных политических лидеров в Болгарии, который всегда был готов дискутировать и, возможно, даже пойти на небольшие территориальные уступки, чтобы избежать трагедии Межсоюзнической войны. Однако его влияние в Софии в последнее время неуклонно падало. Высшее военное командование выступало против любых уступок и критиковало призывы Гешова к миру. Генералитет оказывал давление на правительство, чтобы оно воспользовалось, как полагали военные, нынешним наиболее благоприятным моментом для начала войны против Сербии и Греции для обеспечения господства Болгарии на Балканах. Генерал Савов публично призвал к изменению внешней политики Болгарии, для чего необходимо было сменить коалицию Гешова – Данева на соратников Стамболова, ориентировавшихся на Тройственный союз.

Придворное окружение царя, лидеры оппозиционных партий и отчасти некоторые члены коалиции разделяли взгляды военных. Царь Фердинанд считал Гешова человеком слабым, который был неспособен действовать смело и энергично. Как и генерал Савов, царь был недоволен прорусскими государственными деятелями и их политическим курсом и начал прислушиваться к советам тех руководителей оппозиции, которые выступали за более жесткое отношение к союзникам.

Так как споры с Грецией и Сербией вылились в открытое противостояние, Гешов обратился за помощью непосредственно к России. В течение длительного времени он сохранял уверенность, что Россия будет твердо следить за тем, как выполняются условия союзного договора с Сербией, что будет служить только к пользе Болгарии. Однако к концу мая Гешову, как и его политическим оппонентам в стране, стало ясно, что Сазонов встал на сторону Сербии. Так, например, незадолго до намечавшейся в Цариброде встречи он потребовал от Софии добровольно уступить сербам города Струга, Крушево, Велес, Кратово и Эгри-Паланка.

Гешов постепенно терял поддержку России и оказывался во все большей изоляции в своей стране. Видя несостоятельность своей политики, он решил подать в отставку. 29 мая 1913 г., не поставив в известность кабинет, царь Фердинанд принял лидеров всех оппозиционных партий для подробного обсуждения позиции Болгарии в наступившем кризисе. На следующий день С. Добрович, начальник царской канцелярии, уведомил Гешова о встрече и сообщил ему, что царь полностью согласен с действиями и взглядами оппозиции. Окончательно убедившись в том, что он больше не пользуется доверием при дворе и у него уже нет взаимопонимания с лидерами других партий, Гешов вручил Добровичу заявление об отставке своего правительства в тот же день, сразу же после того, как в Софию пришло известие о подписании мирного договора в Лондоне.

Гешов в сопровождении Д. Ризова, А. Тошева и М. Спалайковича отправился в Цариброд на встречу с Пашичем в качестве премьер-министра, полномочия которого уже истекли. «Встреча премьер-министров двух „дружественных и союзных“ государств была на удивление холодной», – писал Тошев. Несмотря на неоднократные попытки Ризова создать в процессе беседы некую атмосферу доверия, воззвать к «славянским идеалам» и «общности интересов», напомнить о «блестящем будущем двух братских народов», переговоры так и не сдвинулись с места. Для того чтобы как-то выйти из неудобной и досадной ситуации, Тошев предложил провести вторую встречу в Салониках, где к ним должен был присоединиться Венизелос. Пашич и Спалайкович согласились, но предпочли в качестве места встречи Петербург, а не Салоники. В конце концов они отложили решение этого вопроса на более позднее время. Прежде чем уехать из Цариброда, собравшиеся приняли коммюнике, в котором сообщалось о «готовности обеих сторон разрешить возникшие между ними недоразумения». Разумеется, вряд ли в этом было дело; как заметил Тошев в отношении коммюнике: «Мы были похожи на священников, которые служили литургию, но не верили в Бога».

Только русские, казалось, были довольны и удовлетворены, что союзники наконец приняли их точку зрения. В отсутствие Сазонова Нератов воспользовался случаем и посоветовал Белграду, Афинам и Софии заранее объявить, что встреча в Салониках должна стать первой, но ни в коем случае не последней. Следовало также быть готовыми для будущих переговоров, которые могли бы состояться в любом месте. В то же время он сообщил им, что на основе русского предложения конференция послов в Лондоне приняла резолюцию, призывающую все стороны конфликта провести демобилизацию.

Все подготовительные мероприятия по организации встреч и переговоров и проведению демобилизации должны были быть отложены вплоть до разрешения правительственного кризиса в Софии. Когда Гешов подал в отставку, депутаты из его Народной партии призвали его не отказываться от мандата, на случай если царь снова предложит ему возглавить новое правительство. Гешов был готов и желал возглавить новую коалицию. Это означало бы, что царь и руководители различных политических партий поддерживают его политический курс. Этого, однако, не случилось. Царь Фердинанд не стал поддерживать Гешова и попросил А. Малинова сформировать коалиционное правительство, в которое вошли бы представители нескольких либеральных партий. Когда Малинову не удалось этого добиться, потому что его не воспринимали Н. Генадиев и другие либералы, царь Фердинанд уполномочил С. Данева сформировать новое правительство. Данев сначала попытался создать широкую коалицию, в которую должны были войти Малинов, Генадиев, В. Радославов и Д. Толчев, но потерпел неудачу. В итоге 14 июня 1913 г. он представил новое правительство, в состав которого вошли представители только двух партий из коалиции Гешова, представители его собственной Прогрессивной партии и Народной партии Гешова. Данев одновременно стал премьер-министром и министром иностранных дел.

Хотя Гешов и Данев в некотором смысле делили лидерство в прежней коалиции, их взгляды серьезно различались. Данев заявлял, что цели его и Гешова были одни и те же. Ведь они оба стремились к мирному решению проблемы. Это вполне могло быть правдой, но существовала большая разница как в их подходах к вопросу, так и в их тактике. Данев критиковал Гешова за то, что тот, как ему казалось, часто шел на уступки и колебался в принятии решений. Они отличались друг от друга, как охарактеризовал это Данев, по «темпераменту» и «чувству такта». То, что он действительно имел в виду, так это необходимость разрушить то впечатление, которое произвели сербы в Петербурге. Каждый раз, когда они «повышали свой голос», болгары должны были еще больше «повышать тон своего голоса». Говоря прямо, болгары должны были с каждым разом все больше проявлять свой воинственный подход до тех пор, пока Россия не отступит и примет точку зрения Данева.

II

6 июня 1913 г., вскоре после официальной отставки Гешов сообщил союзникам и заинтересованным великим державам, что в связи с этим событием встреча премьеров-союзников откладывается до окончания кризиса. Тем временем отношения между союзниками все более ухудшались. Сербия и Греция угрожали официально аннексировать все те земли, что они завоевали и оккупировали. Они, так же как и Болгария, завершали передислокацию своих войск в Македонию и проводили другие военные приготовления.

Вся серьезность этой взрывоопасной ситуации не избежала внимания Петербурга. Сазонов писал в своих «Воспоминаниях», что императору советовали прибегнуть к крайней мере – личному обращению к королю Сербии и царю Болгарии, чтобы прекратить их соперничество и передать решение проблемы в руки русского царя. Сазонов объяснил Николаю II, что все другие средства для мирного разрешения сербо-болгарского спора окончились ничем и что его личное обращение и вмешательство было предусмотрено при подписании союзнического договора между обеими странами. Такое вмешательство приняло необычную форму личных телеграмм от царя к королю Сербии и царю Болгарии. Они были подписаны и отправлены из Москвы 8 июня 1913 г.

Русский царь выражал в них глубокое сожаление, что договоренность четырех премьеров-союзников так и не была реализована и что «Балканские государства явно готовятся к братоубийственной войне», которая могла только разрушить великие достижения их общих побед. Он напомнил им, что Договор о союзе двух народов, болгарского и сербского, предоставляет России право решать все спорные вопросы, возникающие при выполнении статей договора и сопутствующих ему соглашений. Он обращался к царствующим особам с такими словами: «Я прошу ваше величество оставаться верными обязательствам, взятым вами на себя, и полагаться на Россию при решении споров между Болгарией и Сербией… Я считаю необходимым заявить: государство, которое начнет войну, будет нести за это ответственность перед славянством. И я оставляю за собой абсолютное право решать, какую позицию займет Россия в отношении возможных последствий такой преступной войны».

Отклики на царское обращение отразили уже давно известные различия во взглядах и глубокие разногласия между обоими союзниками. Царь Фердинанд согласился на третейский суд России при условии строгого соблюдения тех статей союзного договора, которые, как он считал, обосновывали претензии Болгарии на часть Македонии. Более того, Болгария не могла отказаться от особых обязательств перед населением Македонии, которые «были признаны даже Россией».

Король Петр вообще не упоминал слово «арбитраж». Сербы были расположены обсуждать все вопросы, но было совершенно ясно, что они не были готовы принять решение, основывающееся исключительно на условиях союзного договора. Он полагал, что пересмотр договора был необходим. Этого требовали жизненные интересы сербской нации. «Я надеюсь, что ваше величество проявит справедливость в отношении нас, признав, что не мы привносим сложности в данный вопрос, – писал король Петр, – но они возникают вследствие непредвиденных обстоятельств, а обвиняют в этом Сербию».

На основании этих двух ответов Сазонов почему-то пришел к заключению, что оба правительства надеялись использовать помощь России, чтобы «выйти из сложившейся критической ситуации мирным путем, сохранив союзные отношения». Он пригласил премьер-министров Болгарии, Греции, Сербии и Черногории немедленно прибыть в Петербург, «где можно будет обсудить все имеющиеся расхождения во мнениях и пути их преодоления».

Греция приняла приглашение 14 июня, и Сербия последовала ее примеру на следующий день. Болгары выразили недовольство, что Сазонов не упомянул термин «арбитраж» в своей ноте. Данев хотел получить гарантии, что арбитраж все-таки состоится, и пройдут не только дискуссии вместо него, и что они будут касаться только условий договора, то есть останутся в его рамках. Он также потребовал, чтобы Белград дал определенное обязательство, что Сербия согласится без всяких условий на проведение арбитража. К тому же 11 июня Сербия предложила провести одновременное сокращение состава вооруженных сил союзников на одну четверть, и Сазонов начал настаивать, чтобы оно было осуществлено немедленно. Данев согласился, но только при условии, что оккупацию Македонии осуществят совместно сербские и болгарские войска еще до решения арбитража.

Тактика Данева раздражала Сазонова. Он утверждал, что приемлемые условия для арбитража и демобилизации мог предоставить Петербург. На данный момент самым срочным вопросом было добиться приезда в столицу премьер-министров. Он требовал дать прямой ответ – «да» или «нет», намерен ли Данев прибыть в Петербург или нет.

В такой же прямолинейной манере Данев выразил свое глубокое удивление тем фактом, что Болгария, ответив на призыв царя об арбитраже, теперь должна отправиться в российскую столицу для участия в пустых дебатах с другими Балканскими государствами. «Такие действия совершенно непонятны для нас, – сказал Данев. И продолжил свою мысль: – Все дискуссии с сербами, касающиеся территориальных проблем, – это бесполезная трата времени, потому что прямое соглашение невозможно… Если императорское правительство хочет разрешить конфликт между Болгарией и Сербией, не остается ничего иного, кроме как сообщить нам немедленно, что Сербия принимает арбитраж в соответствии с условиями договора». Данев надеялся, что нежелание Болгарии идти на компромисс в итоге повлияет должным образом на Россию. 18 июня Сазонов попытался уверить Софию, что Россия приглашает премьеров не для того, чтобы они имели возможность поговорить друг с другом, но потому, что само российское правительство желало поговорить с ними. Первейшей обязанностью России было проведение арбитража, и у нее было твердое намерение добиться этого. Сазонов подчеркивал, что если Пашич приехал в Петербург, то он уже не сможет отказаться от него.

В тот же день Сазонов сообщил в Белград, что Данев не собирался приезжать в Петербург до тех пор, пока он не убедится, что Сербия готова подчиниться решению третейского суда России. Он добавил, что обещание подобного рода было так же необходимо и для России. По этой причине он предложил Пашичу отправить в Петербург декларацию такого содержания: «В случае приезда в Петербург господин Пашич дает согласие обсудить вопросы арбитража, и он надеется, что переговоры дадут России возможность реализовать высшее право арбитража между Сербией и Болгарией».

На следующий день Сазонов снова потребовал от Пашича дать «ясный и недвусмысленный ответ». Однако Гартвиг сообщил из Белграда, что ему не удалось убедить сербское правительство принять без всяких условий арбитраж России. «Господствующее здесь мнение, что мы желаем принудить Сербию сдаться перед всеми требованиями Болгарии», – писал Гартвиг. Для того чтобы доказать эту точку зрения и объяснить России, что есть границы, через которые он не намерен переступать, Пашич прибег к одному из своих старых приемов. Он заявил о своем намерении уйти в отставку, но, как и ожидалось, король Петр легко убедил его не делать этого.

Под влиянием обращения Сазонова к Белграду, которое он, несомненно, поставил себе в заслугу, Данев ужесточил свои требования. Ему было недостаточно заставить Сербию выступить с публичным заявлением о согласии на арбитраж России. Теперь он утверждал, что для него невозможно поехать в Петербург, пока не началась демобилизация. Для этого прежде всего Сербии необходимо согласиться на совместную сербо-болгарскую оккупацию Вардарской Македонии.

Сазонов отверг попытку соединить воедино два вопроса – безусловное принятие арбитража и совместную оккупацию Македонии – как необходимое условие для встречи в Петербурге. Он объяснял это так: «Если Сербия положительно высказалась об условиях арбитража, то в таком случае мы не видим нужды в дополнительных гарантиях в отношении проведения демобилизации… Наиболее разумным решением было бы начать демобилизацию без каких-либо условий. Требуется только представить принципиальное согласие сербского правительства на арбитраж России».

Данев по-прежнему не хотел уступать и обвинил Россию в том, что она не в состоянии понять, что, несмотря на предполагаемую конференцию, война могла разразиться, если не произойдет частичная демобилизация. В категоричной телеграмме от 20 июня он исключил возможность участия в конференции, в случае если Сербия не ответит положительно на требования Болгарии. Он поручил Бобчеву встретиться с Сазоновым и доложить ему, что таково было решение Совета министров, который внимательно рассмотрел сложившуюся ситуацию во время предыдущего вечернего заседания. Нератов, который принял Бобчева в отсутствие Сазонова, попросил болгар рассмотреть возможные последствия, прежде чем принимать поспешные решения, и предупредил их, что встреча премьеров, на которую дали согласие все страны, кроме Болгарии, представляет единственный разумный выход из спорной ситуации.

Тем временем Сазонов, казалось, достиг успеха в своих переговорах с сербским правительством. 21 июня он информировал Софию, что в недавнем разговоре с Гартвигом премьер Пашич заявил, что сербо-болгарские разногласия в вопросе о союзном договоре не помешали Сербии принять приглашение прибыть в Петербург и подать перечень претензий в арбитражный суд. Сазонов полагал, что эти слова сербского премьера являются достаточно обязывающими, чтобы удовлетворить Софию. Он предположил, что болгары теперь присоединятся к союзникам и согласятся приехать в Петербург. Чтобы подготовить почву для переговоров в России, он обратился к двум правительствам, сербскому и болгарскому, с просьбой представить через четыре дня меморандумы, в которых были бы изложены позиции и требования каждой из сторон. Для разрешения греко-болгарского спора он предложил одновременно провести отдельное заседание арбитражного суда.

В воскресенье 22 июня, когда Неклюдов получил телеграмму Сазонова, Данев собрал кабинет министров, который подробно рассмотрел вопрос арбитража. Вероятно, Данев лично убедился, что Сербия ни в коем случае не примет невыгодного решения, то есть решения, основанного на условиях договора. Само по себе это сделало войну между ними неизбежной. Что касалось его взгляда на ситуацию, то он считал, что основной задачей для Болгарии было точно определить, каков наиболее удачный момент для начала войны: должен ли он был наступить перед принятием решения в Петербурге или после него. Министры, представлявшие партию Гешова, выступали против войны и отказывались рассматривать даже саму возможность, что Болгария могла бы спровоцировать ее. Они были уверены, что русский царь вынесет благоприятное для Болгарии решение и что тогда уже сербам придется решать, каков должен быть их следующий шаг. Если они выберут войну, тогда вся вина и ответственность за разрушение союза падет на них. Их взгляды превалировали во время встречи, и после того, как она закончилась, Данев отправился с докладом к царю Фердинанду.

В тот же самый день состоялось еще одно собрание в царской летней резиденции во Вране, на котором председательствовал царь Фердинанд и присутствовали Данев, Теодоров, Добрович и генерал Савов. Царь уже был знаком с взглядами Данева и попросил Теодорова высказаться первым. Он очень умело отстаивал точку зрения своих сторонников по Народной партии и то решение, что было принято на ее утреннем заседании. Ни царь Фердинанд, ни генерал Савов, по-видимому, не собирались возражать. Однако оба они подчеркнули в своих комментариях, что армия не может оставаться в состоянии полной боевой готовности в течение продолжительного времени. Они не могли исключить возможности серьезных пограничных столкновений, если принятие арбитражного решения будут долго откладывать. Генерал Савов мог только гарантировать, что армия способна ждать еще дней десять.

В конце концов они пришли к решению сообщить российскому правительству, что Болгария готова послать ее представителя в Петербург при условии, что спор с Сербией будет решен в соответствии с условиями договора, и попросить российскую сторону принять решение в течение семи дней. После того как собрание окончилось, Данев, Теодоров, Савов и Добрович встретились с Неклюдовым в зале заседаний Совета министров и попросили его передать их резолюцию Сазонову. В окончательном варианте, который составил Теодоров, крайний срок был продлен до восьми дней. Болгары также попросили русских сообщить им не позднее чем во вторник 24 июня 1913 г., была ли их просьба принята. В случае положительного ответа Данев планировал отправиться в Россию в среду 25 июня.

Все эти предельные сроки произвели очень негативное впечатление на Петербург, потому что они сильно напоминали ультиматумы. Как сказал Мишеву Демидов: «Это дает основание думать… что одна из великих держав поощряет к этому Болгарию». В телеграмме Неклюдову Сазонов писал, что российское правительство предпочитает делать вид, что последней болгарской просьбы не было и что Россия ожидает меморандума из Белграда и Софии. Когда Неклюдов встретился с Даневым, болгарский премьер сказал ему, что он намеревался отослать по телеграфу меморандум в Петербург, но предупредил его, что отказ Сазонова от предельного срока встретит решительное противодействие генералов. Позднее в этот день, после встречи с царем Фердинандом, Данев передал новые инструкции Бобчеву: «Болгарская формула арбитража и лимит в семь дней, необходимый для объявления окончательного решения, были нашим последним предложением… Ответ Сазонова был равнозначен отказу, потому что он не уточнил срок представления решения. В этих условиях мы принуждены прекратить все дальнейшие переговоры. Господин Тошев сделает официальное заявление завтра».

Тон Данева и его манера вести переговоры были слишком агрессивными даже для Бобчева. Некоторое время он раздумывал, стоило ли ему говорить с Сазоновым. Когда он встретился с ним 25 июня, первым делом он спросил, получила ли Россия официальный ответ и меморандум от Сербии, надеясь, что ему не придется сообщать о содержании последней телеграммы Данева. Только когда Сазонов ответил отрицательно, Бобчев воспользовался полученными из Софии инструкциями. Сазонов чуть ли не гневно сказал ему, что отзыв Тошева из Белграда напоминает объявление войны: «Ваше заявление не способно меня удивить. Я был заранее поставлен в известность несколько дней назад об этом решении вашего правительства. Вы избрали политический курс, рекомендованный Австрией. Не стесняйтесь, сербы, в результате своей глупости, и вы, вследствие вашей бестактности в отношении к России и славянству, движетесь к катастрофе. Теперь, после вашего заявления, я делаю свое дело. Не ожидайте чего-либо от нас и забудьте, что мы связаны обязательствами соглашения 1902 года».

Вспышка гнева Сазонова, должно быть, произвела большое впечатление на болгар. С этого момента в тоне и подходе Данева произошло внезапное и резкое изменение. Он отверг обвинение, что Болгария последовала совету Австрии, и сообщил Сазонову, что от обращения Тошева отказались на неопределенное время. Можно сказать, извиняющимся тоном он объяснил, что единственной причиной назначения крайних сроков было стремление избежать войны. Он просил российское правительство ускорить процедуру арбитража и провести ее в кратчайшие сроки, чтобы умиротворить генералов до того, как он уедет из Софии в Петербург.

За простыми аргументами Данева скрывались большие планы, он нисколько не блефовал. Царь Фердинанд и генералитет не забыли о дате, согласованной ими на встрече во Вране. 26 июня генерал Савов напомнил «уважаемому правительству», что крайний срок истекает 29 июня, в воскресенье. «Я считаю необходимым, – продолжил Савов, – срочно просить Совет министров принять окончательное и бесповоротное решение к этой дате и сообщить мне о своем выборе: война или демобилизация».

Сазонов также уже не был столь категоричен, и казалось, что выход из кризиса наконец-то найден и Данев с Пашичем поедут в Петербург. 27 июня Сазонов сказал Бобчеву, что Россия все еще ожидает представление меморандума. Однако он обещает ему, что, если они прибудут, арбитраж будет завершен за неделю и Болгария также должна согласиться передать на рассмотрение отдельного третейского суда ее спор с Грецией, который будет проходить в то же время. В тот же самый день Данев ответил, что желает немедленно начать переговоры с Венизелосом, что болгарский меморандум уже готов и он может приехать в Петербург. На следующий день он сказал Неклюдову, что, если Сербия заявит о своем согласии на арбитраж в этот же день, он планирует отправиться в Россию на следующий день, в понедельник 30 июня.

Вначале сербы, как и греки, приняли приглашение Сазонова принять участие во встрече премьеров союзных государств в Петербурге. Они надеялись, что во время совместного обсуждения сербо-болгарского и греко-болгарского спора союзный договор с Болгарией будет обязательно пересмотрен. Но когда Сазонов пошел на уступки болгарам и согласился с принципом одновременного, но раздельного рассмотрения двух спорных проблем, сербы почувствовали, что они лишились поддержки России. У Пашича также возникли сомнения. Он уже больше не стремился, впрочем, отчасти, как и Данев, отправиться в российскую столицу. Только после того, как Сазонов оказал громадное давление на Белград, он согласился официально объявить 26 июня в Скупщине о безусловном принятии Сербией российского арбитража, о представлении меморандума и о намерении отправиться в Петербург. Даже после этого решение о поездке дважды откладывалось. А когда Данев заявил о своем намерении прервать все дальнейшие переговоры и отозвать Тошева из Белграда, Пашич использовал этот случай, чтобы не представлять меморандума и избежать арбитража. Он проинструктировал Поповича сообщить Сазонову, что в результате последних действий Данева все это стало «излишним». Гневная отповедь Сазонова и последующее «отступление» Данева снова изменило всю ситуацию. 27 июня Сазонов потребовал от сербов меморандум, и Пашич снова обещал отослать его в Петербург. Если верить Гартвигу, исполнение этого намерения отложили до понедельника 30 июня в связи с многочисленными протестами против обнародования этого документа.

В означенный день Пашич появился перед депутатами и произнес большую речь, посвященную внешней политике страны, в которой была прослежена эволюция сербоболгарских отношений и представлены попытки России найти приемлемое для обеих сторон решение. В последовавших затем дебатах приняла участие оппозиция, осудившая политику правительства, ее непостоянство и нерешительность. Ее представители были твердо уверены в том, что правительству давно следовало заявить об аннексии всех оккупированных земель, потому что не было и нет никаких причин надеяться и верить, что третейский суд России вынесет наиболее приемлемое решение для Сербии.

В то время как дискуссия становилась все более напряженной, Пашичу сообщили, и он, в свою очередь, сообщил об этом собравшимся депутатам, что в два часа утра болгарские армии перешли в наступление против сербских позиций на всей линии соприкосновения от Штипа до Злетово. В зале поднялась буквально волна возмущения действиями Болгарии. Теперь Пашич и Скупщина были избавлены от необходимости принимать нежелательное решение. Царь Фердинанд и генерал Савов также решили для себя не дававший им покоя вопрос. В Софии в этот ответственный момент Данев вручил болгарский меморандум Неклюдову. Он был готов отправиться в Петербург вместе с Теодоровым, Малиновым и генералом Димитриевым на борту российского парохода, который пришвартовался в порту Варна по просьбе болгарского правительства.

III

Крайний срок в семь дней, который наметил генерал Савов и одобрил царь Фердинанд на встрече во Вране, истекал 29 июня. В секретной телеграмме, подписанной генералом Савовым 28 июня в 8 часов пополудни, содержался приказ 4-й армии перейти в наступление против «врага [Сербии] самым решительным образом вдоль всей линии соприкосновения войск» в ночь на воскресенье 29 июня. Во второй телеграмме, помеченной тем же числом, отдавался приказ 2-й армии атаковать одновременно позиции греческих войск у села Левтера (Leftera) и в Чайаже (Chaiazh) и занять два порта. Эти приказы были выполнены в ночь на 29 июня и ранним утром 30 июня. В 3 часа утра 30 июня Савов отправил Директиву № 24, в которой отдавался приказ 4-й армии занять оборонительные позиции вдоль линии Кратово – Клисели – Велес, а 2-й армии ждать приказов о наступлении на Салоники. В следующей телеграмме, отправленной 55 минут спустя, Савов объяснял цели наступательных действий. «Наши действия против сербов и греков, – писал Савов, – были предприняты без официального объявления войны и по следующим соображениям. Во-первых, поднять моральный дух болгарских армий и заставить их смотреть на своих бывших союзников как на врагов. Во-вторых, принудить российскую дипломатию ускорить урегулирование имеющейся проблемы до начала войны между союзниками. В-третьих, заставить союзников пойти на уступки и быть более сговорчивыми. В-четвертых, занять спорную зону и другие важные территории с помощью военной силы, прежде чем вмешаются европейские державы». «Так как в любой момент можно ожидать их интервенции, вы должны действовать быстро и энергично».

Наступление было спланировано на совместном совещании царя Фердинанда и высшего армейского командования. Почти все источники согласны в том, что правительство в Софии не участвовало в принятии решения. Утром 30 июня Данев созвал специальное совещание кабинета, чтобы сообщить своим коллегам о произошедших серьезных вооруженных столкновениях и что имеются все свидетельства, что Болгария первой нанесла удар. Когда на заседание был вызван генерал Савов, он подтвердил, что наступление начала болгарская армия. Однако он пытался убедить министров, что целью не было вести войну против союзников. Таким одним решительным действием важно было предупредить союзников, что Болгария способна прибегнуть к оружию, если это будет необходимо. Правительство обвинило его в самом большом преступлении, которое командующий армией может совершить, – в развязывании войны не только без одобрения законного правительства, но и не ставя его в известность о таком намерении. Поэтому оно освободило его от всех занимаемых должностей. Оно также решило положить конец военным действиям и в итоге поставило вопрос о своей отставке.

После окончания заседания Данев связался с Тошевым по телефону и дал ему инструкции заявить протест против сербских атак. Сербия и Греция заявили протест против болгарских атак. Каждая из сторон отвергла протест в свой адрес и обвинила противоположную сторону в начале военных действий. Тем временем боевые действия продолжались, стремительно перерастая в полномасштабную войну.

30 июня, в первый день войны, Россия ждала подачи меморандумов и официального согласия Сербии на проведение арбитража. Все имеющиеся свидетельства указывают на мирное решение споров. Россия легко восприняла первые сообщения о боевых действиях. Сазонов предположил, что это был еще один инцидент в ряду многих подобных столкновений, которые происходили еще с начала мая. Он посоветовал Софии избегать всевозможных эксцессов на границе, потому что они ослабляли позицию Пашича в Белграде и тем самым усложняли предъявление сербского меморандума. В то же время он потребовал от Белграда немедленно ответить на призыв к арбитражу. В циркуляре, отправленном в четыре столицы балканских союзников, «Певческий мост» настаивал на немедленном приезде премьеров в Россию.

Чрезвычайно сложно реконструировать последовательность событий в первые два дня болгарского наступления. Однако можно уверенно утверждать, что военные лидеры всех трех государств приветствовали войну как наилучший и единственно приемлемый выход из политического тупика. Главы правительств, однако, ожидали первых результатов боевых действий, прежде чем высказаться окончательно за продолжение или окончание войны. Данев заявил, что он отдал приказ генералам остановить все наступательные действия 30 июня, даже еще до того, как сербская нота протеста была получена в Софии. Можно предположить, что он дал устные инструкции генералу Савову, но они не были выполнены. Письменные приказы были посланы Верховному командованию только на следующее утро. К тому времени стало ясно, что наступление не привело к желаемым результатам и что болгарский план полностью провалился. Еще не закончился вечер, а приказы были выполнены, и болгарские войска перешли в оборону, противостоя сербским и греческим атакам.

К этому времени российское правительство осознало, что действительно происходит, и призвало к немедленному прекращению боевых действий. В настоящий момент не было необходимости, да и не было возможности и желания заниматься поиском виновных в развязывании войны. Сазонов потребовал от участников конфликта публичного заявления о том, что они сожалеют о своих действиях, предоставления конкретных доказательств, что были отданы приказы о прекращении всех военных действий, и подтверждения готовности премьеров немедленно прибыть в Петербург для участия в конференции.

Разумеется, ни Белград, ни Афины не собирались прислушиваться и выполнять директивы «Певческого моста». Колебания и нерешительность Сазонова в последние несколько месяцев подорвали влияние России на Балканах. У нее уже не было прежнего авторитета, чтобы оказывать эффективное давление на союзников или, правильнее сказать, на бывших союзников. Как сербы, так и греки дали предельно ясно понять, что они не намерены прибегать к помощи арбитража. Греция была полна решимости вернуть себе потерянные территории, и король Константин отправился из Афин в Салоники, чтобы принять непосредственное командование над своими армиями. В Сербии ситуация уже была под контролем высшего командования. 1 июля, на третий день боев сербский воевода Радомир Путник обратился к Пашичу с призывом отбросить все призывы к прекращению огня, потому что «все шансы на нашей стороне». Нет никакого сомнения, что Пашич разделял взгляды начальника Генштаба. На следующий день он настоятельно посоветовал ему «поторопиться с решительным наступлением», так как он опасался, что в результате заявления болгарского правительства, что его не предупредили о начале боевых действий, великие державы могут немедленно вмешаться в конфликт.

Однако этого не случилось, поскольку между самими державами были свои разногласия и отсутствовало единство. Бои продолжались; и официально Греция объявила о начале войны 5 июля, а Сербия и Черногория – 6 июля.

IV

Болгарские армии вели тяжелые бои против сербских и греческих войск. К концу первой недели июля они начали отступать на обоих фронтах. Более того, с момента объявления войны Сербией и Грецией появилась реальная опасность, что Румыния присоединится к ним и вторгнется в пределы Болгарии.

Румынский парламент вслед за подписанием Лондонского мирного договора (1913) ратифицировал Петербургский протокол. Но всем было понятно, что румыны остались недовольными. Они потребовали дополнительных территориальных приобретений, если от них ожидали сохранения нейтралитета в отношении Болгарии в случае возникновения нового вооруженного конфликта на полуострове. Попытки Гешова достичь взаимопонимания, не обещая новых территориальных уступок, закончились ничем. Когда Данев возглавил правительство и захотел навести справки о румынских требованиях, Бухарест, как всегда, ответил, что он готов рассмотреть все «конкретные и особенные» болгарские предложения. Во время переговоров с представителями иностранных держав в Бухаресте король Кароль и Майореску заявили, что в случае войны между союзниками Румыния проведет мобилизацию и оккупирует всю область к северу от линии Тутракан – Балчик.

Пока шла война союзников против Турции, российские дипломаты в Бухаресте рассматривали возможность участия Румынии в войне на стороне Турции. Однако с окончанием войны события приняли плохой оборот для Болгарии. Россия теперь делала ставку на Румынию, чтобы противостоять агрессивному вмешательству Болгарии в ожесточенные споры между Сербией и Грецией. 27 июня 1913 г. Неклюдов предупредил Данева, «что в случае вооруженного конфликта болгар с сербами и греками мы и пальцем не пошевельнем, чтобы остановить Румынию, хотя разгром Болгарии сильно опечалил бы нас». Более того, «Певческий мост» заверил Бухарест, что Россия займет позицию полного нейтралитета в отношении Румынии, даже если она вмешается в сербо-болгарскую войну. Он еще раз подтвердил свою позицию, когда румынская сторона официально обратилась к нему по этому вопросу.

Такие гарантии предоставили Румынии свободу действий в ее возможных контактах с Болгарией и поставили две соседних страны на грань войны. 27 июня 1913 г. Майореску попросил князя Гику сообщить Даневу, что Румыния готова провести мобилизацию и начать военные действия в случае, если Болгария начнет войну с Сербией. Вскоре после того, как в Бухарест поступили первые сообщения о вооруженных столкновениях, начались военные приготовления, и 3 июля, когда Белград и Афины поставили Румынию в известность, что они считают себя в состоянии войны с Болгарией, король Кароль подписал указ о всеобщей мобилизации.

Правительство Данева оказалось в очень сложном положении. Оно не смогло прекратить военные действия с Грецией и Сербией, и теперь стране угрожало вторжение с севера. 2 июля Данев под давлением оппозиции объявил об отставке кабинета. Царский совет, заседавший в течение двух следующих дней, рассмотрел прошение об отставке и обсудил общее катастрофическое положение страны. Но, несмотря на решительные и настойчивые протесты оппозиционных либералов, царь Фердинанд отклонил заявление об отставке и поддержал политику правительства, которое ориентировалось на помощь России в деле завершения войны и защиты от интервенции Румынии и Турции.

Лидеры трех либеральных партий продолжали критиковать внешние связи Болгарии за их пророссийскую ориентацию. Они утверждали, что политический курс Гешова и Данева был несовместим с национальными интересами Болгарии. Они выступали за немедленный разрыв отношений с Россией и установление самых тесных связей с Австро-Венгрией. 6 июля В. Радославов, Н. Генадиев и Д. Тончев послали царю Фердинанду письмо, в котором они заявляли так: «Мы верим, что больше не должно быть места для ошибок. Мы полагаем теперь, так же как полагали и вчера, что дорога к спасению царства пролегает через тесную дружбу с Австро-Венгрией. Необходимо незамедлительно, без всяких проволочек, встать на такой политический курс, потому что каждый упущенный час может стать фатальным. Мы призываем ваше величество принять теперь необходимые меры, чтобы спасти Болгарию от новых бедствий, а династию – от новых тягот».

Не совсем ясно, какую именно помощь ожидали получить либералы от Австро-Венгрии. Стремясь оторвать Болгарию от России, Дуалистическая монархия в то же время не желала жертвовать интересами своего давнего союзника Румынии. Разумеется, Вена не оставляла никакого сомнения в том, что для того, чтобы получить поддержку и дружбу Австрии, Болгария первым делом должна была пойти навстречу Румынии и уступить ей область к северу от линии Тутракан – Балчик. Либералы могли бы согласиться с этим, но в данный момент ни царь Фердинанд, ни Данев не были готовы заплатить столь высокую цену.

Даже если Данев и разочаровался в Сазонове, а царь Фердинанд – в России, они продолжали верить и надеяться. В основном, видимо, из-за того, что не существовало иной альтернативы. В их представлении Россия, освободитель и спаситель Болгарии в прошлом, «даже сейчас не оставит страну, где пролилось много русской крови, без своей могучей поддержки и предотвратит вторжение румынских армий в Болгарию». По этой причине царь Фердинанд велел Даневу обратиться к российскому правительству с просьбой о помощи и посредничестве.

8 июля Данев писал Бобчеву, чтобы тот обратился к Сазонову со следующим заявлением: «Ввиду угрозы румынского вторжения и угрожающих действий со стороны Турции и в целях положить конец кровопролитию, о чем мы очень сожалеем, Болгария готова немедленно прекратить военные операции и обращается к императорскому правительству с просьбой сделать необходимые представления в Белграде и Афинах». Более того, Болгария хотела доверить защиту своих интересов во всех вопросах, имевших отношение к восстановлению мирных отношений между Болгарией и Сербией, Грецией и Черногорией, а также к притязаниям Румынии, «дружественному посреднику – российскому правительству». Сазонов понял это так, что Россия будет действовать по инициативе и в интересах Болгарии и что требуется найти новое основание для заключения повторного сербо-болгарского союзного договора, поскольку предыдущий потерял свою силу. Следуя рекомендации Сазонова, на следующий день Данев предложил немедленно прекратить все боевые действия и заключить перемирие, а затем провести конференцию в Петербурге с участием представителей четырех государств для выработки условий заключения мира при посредничестве России.

В тот же день Сазонов передал это предложение в Белград, Афины и Цетине и предупредил их, что отказ от него будет равноценен лишению их поддержки Россией. В то же время было направлено строгое предупреждение в Бухарест, что не будет больше никаких оправданий военных действий против Болгарии.

Все эти заявления явно запоздали. Правительство в Белграде уклончиво ответило, что его ответ будет зависеть от реакции греческого правительства. Венизелос нисколько не был расположен прислушиваться к словам Сазонова. Он настаивал на том, что Болгария обязана подписать соглашение о перемирии на поле боя и удовлетворить территориальные требования Греции и Сербии в преддверии переговоров о мире. Румыны решили не упускать, как им казалось, свою последнюю возможность. Они были готовы не только реализовать свои территориальные притязания, но также сыграть решающую роль в окончательном мирном урегулировании на Балканах. 10 июля Бухарест отозвал князя Гику из Софии, и румынские армии перешли через Дунай и вошли в Болгарию, не встретив сопротивления. Для того чтобы успокоить болгар, по крайней мере частично, и великие державы, румынское правительство сразу же заявило, что независимо от того, какая территория будет захвачена, Румыния намерена заявить свои права только на область севернее линии Тутракан – Балчик.

Не в состоянии справиться с обстоятельствами, болгарское правительство снова обратилось к России с просьбой, чтобы она от имени Болгарии поспособствовала заключению срочного соглашения о перемирии. Петербург получал право решать, если возникнет необходимость, насколько значительны должны были быть территориальные уступки Болгарии Сербии, Греции и Румынии.

Вторая попытка России закончить войну и посадить за стол переговоров все воюющие стороны, особенно Сербию и Грецию, имела те же результаты, что и первая. Держа ситуацию под контролем, греки и сербы отказывались представить окончательное соглашение на усмотрение России. Пашич всего лишь информировал Сазонова, что он планировал встретиться с Венизелосом в Нише и что он был готов переговорить там с болгарскими представителями. Когда Данев попросил Россию представлять Болгарию на встрече, Сазонов резко отказал ему в этом и посоветовал послать своих собственных представителей для подписания предварительного мирного соглашения.

Тем временем, вдохновляемая действиями своих бывших врагов, Грецией и Сербией, и полным бездействием великих держав, Турция решила воспользоваться безнадежным положением Болгарии. Она намеревалась вернуть себе по крайней мере часть земель, что она потеряла в предыдущей войне. 7 июля Порта потребовала немедленной эвакуации всех болгарских войск, все еще находящихся к востоку от линии Энос – Медиа. София согласилась и отправила специального эмиссара в Константинополь для урегулирования вопроса. Как оказалось, турки воспользовались этим в качестве удобного предлога для оправдания их вторжения в Болгарию в глазах великих держав. Турецкие армии, под командованием Энвер-бея, национального героя обороны Скутари, уже продвигались в северном направлении. 16 июля они пересекли линию Энос – Медиа, заняли Адрианополь и вошли в Старую Болгарию. В обращении к правительствам великих держав 19 июля Порта объяснила, что действия Турции были необходимы, потому что только пограничная линия, идущая от Эноса на север, вдоль реки Марица, могла гарантировать безопасность Константинополя и проливов.

Призыв Болгарии к великим державам предотвратить нарушение условий Лондонского договора, гарантами которого они выступали, был проигнорирован. Разумеется, Россия заявила протест Константинополю и предложила великим державам прибегнуть к демонстрации силы, использовав для этого военно-морской флот. Однако Германия ответила категоричным отказом. Британия и Франция явно не стремились принять в ней участие. Оставшись в одиночестве, Россия не захотела рисковать своим престижем. В конце концов, нашли легкий выход. 25 июля каждая страна прибегла к подобной демонстрации силы, на которые турецкое правительство не обратило никакого внимания.

V

Политика Болгарии, которая ориентировалась исключительно на Россию в стремлении предотвратить национальную катастрофу, потерпела крах с началом вторжения в страну войск Румынии и Турции. Данев писал 14 июля 1913 г. Бобчеву, выражая чувство «безмерного горя, беспомощности и отчаяния всей нации». «26 июля текущего месяца [9 июля нового стиля] мы вручили нашу судьбу в руки России. Мы ожидали тяжких жертв… Но условия, предложенные нам, превосходят самые зловещие предсказания. Несмотря на это мы склонили наши головы и согласились на небывалые жертвы, убежденные, что наш тыл будет защищен, по крайней мере, от Румынии и Турции. К нашей великой печали, уже пятый день подряд мы наблюдаем с разбитым сердцем румынское вторжение в нашу страну. Те же сцены повторяются на турецкой границе. В замешательстве мы задаемся вопросом: неужели Болгария заслужила столь жестокое обращение? Возможно ли, чтобы голос России был настолько слабым, что его не услышали и в Константинополе, и в Бухаресте? Если, с другой стороны, Россия оставила нас на произвол судьбы, то пусть она, по крайней мере, хотя бы сообщит нам об этом, чтобы мы постарались спасти себя сами, пока у нас еще есть силы, или нам остается только умереть, но с честью».

В тот же самый день Данев подал прошение об отставке своего кабинета. Оно было принято, и царь попросил А. Малинова возглавить новую администрацию. Только когда попытка Малинова сформировать национальную коалицию провалилась, царь Фердинанд наконец-то обратил свой взор на либералов.

17 июля В. Радославов, лидер Либеральной партии, сформировал правительство «либеральной концентрации». Н. Генадиев, глава Народно-либеральной партии, стал министром иностранных дел, а Д. Тончев, возглавлявший Партию молодых либералов, стал министром финансов. Приход к власти либералов знаменовал собой конец доминирующего влияния России в Болгарии. Это стало началом нового курса болгарской внешней политики, курса тесного сотрудничества с державами Тройственного союза.

Австро-Венгрия заверила новых болгарских лидеров в своей поддержке, и, следуя ее совету, они сделали ряд заявлений в адрес Румынии. Генадиев сообщил в Бухарест через посредничество итальянской дипмиссии в Софии, что Болгария готова уступить земли к северу от линии Тутракан – Балчик. Соответственно, она просила вывести румынские вооруженные силы с остальных оккупированных территорий. Румыны не были готовы пойти на такие шаги. Был отдан приказ войскам приостановить продвижение; но румыны отказались отвести войска, пока Болгария не заключит перемирие и предварительные мирные соглашения с другими воюющими сторонами.

Как уже говорилось ранее, Пашич пригласил болгар через посредничество Сазонова принять участие во встрече в Нише, предположительно для подписания соглашения о перемирии. Болгарские делегаты прибыли туда 20 июля в сопровождении полковника Романовского. Румынские представители приехали вскоре после них и немедленно предложили Бухарест в качестве места для проведения предварительных переговоров. С самого начала встречи возникли недоразумения между Румынией и Болгарией, с одной стороны, и Сербией и Грецией – с другой. По-видимому, греки и сербы так и не договорились и в результате не сообщили болгарам и румынам об истинной природе переговоров в Нише. Греция желала совместить переговоры о перемирии и предварительные мирные переговоры и заключить их на театре военных действий. Сербия вначале колебалась, но в итоге присоединилась к своему союзнику. 24 июля они сообщили румынскому правительству, что они не согласятся на перемирие до того, как будет заключен предварительный мир.

Румыны предложили компромисс, который позволял преодолеть тупиковую ситуацию. Они предложили прекратить все боевые действия без официального соглашения о перемирии и немедленно созвать конференцию в Бухаресте, чтобы договориться о предварительном мире. В тот же самый день, 24 июля Майореску обратился к сербскому, греческому, черногорскому и болгарскому правительствам, чтобы те прислали своих представителей. Все заинтересованные стороны приняли это предложение. От переговоров в Нише отказались, и уполномоченные представители отправились непосредственно в румынскую столицу. Турецкое правительство также выразило желание участвовать в переговорах, но румынский премьер не принял его просьбу. Он объяснил это тем, что «будут обсуждаться исключительно вопросы, касающиеся обмена территориями между союзниками».

Созыв конференции в Бухаресте означал дипломатическое поражение России. Первоначальный план Сазонова проведения конференции в Петербурге, как и его последнее предложение о встрече в Нише для обсуждения перемирия, за которым и должна была последовать конференция, так и не были реализованы. Всего лишь месяцем ранее Балканские государства соревновались за право пользоваться благами российской дипломатии. Теперь они фактически заявляли о своем недоверии России.

Российское правительство стремилось укрепить свои пошатнувшиеся позиции и поднять упавший престиж во время мирной конференции. Но постоянные вмешательства Австро-Венгрии и Германии во взаимоотношения бывших союзников, конфликты между самими союзниками и недостаточная поддержка со стороны Англии и Франции делали эту задачу для России чрезвычайно сложной.

VI

Первое заседание Бухарестской мирной конференции состоялось 30 июля 1913 г. под председательством Т. Майореску. После приветственной речи румынский премьер предложил, а делегаты единодушно поддержали приостановить все военные действия на пять дней начиная с полудня следующего дня.

Уже на втором заседании, прошедшем 31 июля, проявился давно назревший конфликт, касавшийся делимитации территорий. Во избежание бесполезных дебатов и тем самым ненужного продления времени работы конференции делегаты приняли решение, что дискутирующие стороны должны обсудить различные точки зрения в процессе предварительных частных обсуждений.

Румыния и Болгария договорились очень быстро и довольно легко без особых сложностей. Австро-Венгрия и Италия приветствовали возможный сепаратный болгарорумынский мир и использовали все свое влияние, чтобы добиться быстрого урегулирования между ними. Более того, болгары согласились пойти навстречу румынским требованиям за неделю до открытия конференции. К 3 августа военные эксперты двух делегаций наметили новую границу между странами на карте. Во время заседания на следующий день Майореску сделал заявление, что обе стороны пришли к окончательному соглашению. Однако он опроверг утверждение, что болгары могли бы рассчитывать на подписание сепаратного мира. Он дал понять, что румынское правительство не рассматривало возможность отдельного сепаратного соглашения, но считало его частью общих решений мирной конференции.

Частные переговоры между Болгарией и ее бывшими союзниками оказались более сложными, чем предполагалось. И Сербия, и Греция упорно отстаивали свои довольно завышенные территориальные требования, о которых говорилось в их секретных договоренностях. Сербы настаивали, что новая сербско-болгарская граница должна проходить по реке Струма, как проходила старая турецко-болгарская граница. Греки вели линию границы от Макри в северном направлении до водораздела между реками Арда и Места. Затем граница проходила по гребню горного хребта в направлении запад-северо-запад до точки на местности, расположенной в двух милях к югу от Наполи. Далее она поворачивала на запад-юго-запад, где встречалась с границей, которую определила для себя Сербия у слияния Струмы и Бистрицы. Болгария предлагала оставить без изменений свою старую границу к западу от Кюстендила. Она шла в юго-западном направлении до слияния рек Брегалница и Вардар, затем поворачивала на юг, проходя в 15 милях к востоку от Битолы. Потом снова выходила к Вардару и шла в восточном направлении до залива Орфани.

Балканский полуостров после войны 1912–1913 гг.

В список населенных пунктов, которые оспаривали друг у друга Болгария и Сербия, входили, в частности, города Штип, Кочани, Струмица. Болгария и Греция претендовали на город Кавала.

Россия и Австро-Венгрия были глубоко вовлечены в переговоры. Обе добивались внимания Болгарии. Россия надеялась удержать ее в сфере своего влияния и, возможно, возродить сербо-болгарский союз в будущем. Австро-Венгрия рассчитывала примирить Болгарию и Румынию и привлечь Болгарию на сторону Тройственного союза. В Бухаресте Россия столкнулась с гораздо более сложной задачей, чем Австро-Венгрия. В то время как первая стремилась снискать доверие у Болгарии, стараясь не задеть интересов Сербии, чего на самом деле было невозможно добиться, второй было нечего терять в отношении Сербии, и она могла позволить себе быть великодушной к Болгарии. Шебеко поддержал Болгарию, претендовавшую на Кочани и Струмицы, но признал право Сербии на Штип. Князь Фюрстенберг пошел еще дальше – он предложил реку Вардар в качестве новой границы, оставив правый берег за Сербией, а левый, вместе с долиной реки Брегалница, передав Болгарии.

С самого начала, как заметил Шебеко, стало ясно, что вопрос Кавалы окажется «камнем преткновения» конференции. Равным образом и болгары, и греки были в этом бескомпромиссны. Их отношение стало даже более неуступчивым еще и потому, что представители великих держав в Бухаресте придерживались разных мнений о том, какое будущее должно быть у этого города. Австро-Венгрия и Россия, две великие державы, имевшие различные позиции по многим вопросам, объединились в поддержке Болгарии в отношении Кавалы. Они настаивали на том, что Кавала была необходима Болгарии, после того как она вынужденно передала Серес Греции, единственный выход к морю в западной части страны.

Венизелос, который был уверен в поддержке Германии и Франции, однако, и слышать не хотел, что у Болгарии могут быть свои экономические потребности. Он был уверен, что разделенные великие державы не смогут договориться о совместных действиях против Греции в ходе конференции или в будущем. Однако он был готов заверить каждого участника, что если Греции так и не передадут Кавалу и великие державы примут иное решение, то тогда ему придется последовать ему.

Это было явно пустое обещание, но румыны использовали его, чтобы предотвратить возможный провал мирной конференции. В последний день июля Т. Ионеску предложил представителям великих держав в Бухаресте получить официальное разрешение от своих правительств и заявить председателю конференции, что, «какое бы решение ни было принято на конференции в отношении Кавалы, великие державы оставляют за собой право пересмотреть свое решение». Такого рода заявления, писал Шебеко Сазонову, были необходимы, чтобы убедить болгарских делегатов принять временную уступку Кавалы Греции, оставляя окончательное решение вопроса великим державам.

Как и следовало ожидать, поступившие из столиц великих держав ответы были различны. Князь Фюрстенберг был единственным делегатом, которого уполномочили без всяких оговорок представить подобное заявление, что он и сделал 4 августа. Русский посланник последовал его примеру два дня спустя; он еще не получил необходимых инструкций, но, так как самое решающее заседание конференции должно было состояться в этот день, он принял ответственность на себя, и его действия были впоследствии одобрены.

Тем временем Майореску через беседы с делегатами пытался донести до союзников свою просьбу снизить тон требований. 4 августа он встретился в частном порядке с сербскими, греческими и черногорскими делегатами и уговаривал их уступить Болгарии Кавалу, Радомицу и Струмицу. Они ответили отказом, и на следующий день он посоветовал болгарам оставить свои притязания. Еще раз он уверил их, что Румыния не будет выступать против пересмотра договора великими державами. Но одновременно он еще раз предупредил болгар, что им не следует затягивать работу конференции, теша себя пустыми надеждами и ожиданиями, такими как сепаратный мир с Румынией, потому что его правительство будет до конца придерживаться общей позиции с союзниками.

В последнюю минуту сербы пошли на финальную уступку. Они согласились незначительно изменить южный участок границы, уступив Струмицу Болгарии. На пленарном заседании 6 августа болгары отказались от всех других спорных городов. На этом работа конференции была завершена.

На пленарном заседании 8 августа Майореску зачитал российскую и австро-венгерскую декларации. В первой говорилось о праве пересмотра решения по вопросу о Кавале, а во второй – о праве пересмотра всего договора. Тончев немедленно заявил, что две декларации побуждают Болгарию принять мирные условия.

Бухарестский мирный договор был подписан двумя днями позже, 10 августа 1913 г. С одной стороны его подписала Болгария, с другой – Румыния, Сербия, Греция и Черногория. Обмен ратификационными грамотами произошел 25 августа.

Бухарестский договор не подвергся дальнейшему пересмотру; он стал окончательным мирным урегулированием Межсоюзнической войны. Единодушного согласия держав, которое, как правильно заметил Венизелос, было необходимо для его пересмотра, не существовало, и оно даже не намечалось.

Россия не требовала, да и не могла требовать пересмотра всего договора из опасения потерять Сербию. Но даже в вопросе о Кавале вполне можно сомневаться в искренности Сазонова. Еще до подписания договора он сообщил Бобчеву, что Россия не сможет действовать в одиночестве. Сазонов пожаловался, что союзник России Франция настаивает на принципе абсолютного невмешательства великих держав и что она рассматривает Бухарестское соглашение как окончательное.

Это могло походить на правду теперь, когда договор был заключен. Однако факт остается фактом, что Сазонов в действительности не предпринял серьезной попытки заручиться поддержкой Парижа или Лондона. 8 августа 1913 г. Пишон, французский министр иностранных дел, рассказал Д. Станчову, болгарскому посланнику в Париже, что Петербург не отправил ни одного официального запроса Франции с целью отстоять Кавалу для Болгарии. Этот факт подтвердил не кто иной, как российский посол в Париже. В ответ на реплику Сазонова 14 августа 1913 г. Извольский писал: «Не совсем ясно для меня, почему, если Вы придаете такое большое значение этому вопросу, Вы не предупредили меня, что мне нужно серьезно отнестись к разговору с Пишоном. До 5 августа в Ваших телеграммах Кавала упоминалась всего лишь один раз, и Ваши аргументы в пользу передачи ее Болгарии были мне неизвестны. Более того, в Вашей телеграмме Гартвигу от 3/16 июля Вы допустили возможность передачи Кавалы Греции».

Австро-Венгрия была, несомненно, более серьезной и искренней в своих заявлениях. Тарновский поддерживал постоянную связь с правительством в Софии при рассмотрении вопроса о возможности пересмотра договора. Вена поднимала его в Петербурге по многочисленным поводам, но к середине августа Россия полностью потеряла интерес в отношении вопроса Кавалы. Также не вспоминали уже больше и проблему пересмотра Бухарестского договора.

VII

На пленарном заседании 6 августа в Бухаресте представители пяти Балканских государств согласились включить в мирный договор декларацию, призывающую турецкое правительство провести эвакуацию всех территорий, расположенных к западу от линии Энос – Медиа, которые турки оккупировали в нарушение условий Лондонского договора. Такое проявление солидарности с их стороны могло бы послужить предупреждением Турции. В последнюю минуту декларация была полностью исключена из текста договора, поскольку греки изменили свое мнение и отказались поддержать ее. В отсутствие такого заявления проблема нарушения Турцией Лондонского договора становилась исключительно болгаро-турецким делом. Как и в случае с пересмотром Бухарестского договора, Россия и Австро-Венгрия, две державы, наиболее заинтересованные в Болгарии, проявили великодушие и предложили совет и поддержку. Но в итоге болгарам пришлось встретиться один на один с турками за столом конференции.

Болгарская армия была разгромлена, а турки в настоящее время владели спорными землями, и поэтому болгары хотели избежать прямых переговоров с Портой, так как понимали, что их могут принудить подписать то, что можно было прямо назвать навязанным миром. По этой причине они заявили, о чем Генадиев писал Маджарову: «Вопрос об Адрианополе и Фракии является международным. Мы сильно навредим себе, если начнем прямые переговоры с турками». В телеграмме Бобчеву от 25 августа 1913 г. Генадиев снова подчеркнул, что прямые переговоры с турками станут «опасной ловушкой для нас. Если Порта хочет переговоров, то пусть она ведет их с великими державами».

Все имеющиеся свидетельства указывают на то, что великие державы не были достаточно заинтересованы и не были готовы объединиться в борьбе против Турции. Бобчев предупредил свое правительство, что не стоит ожидать помощи от «Европейского концерта» и что Россия не будет действовать в одиночестве. Даже Неклюдов искренне посоветовал Генадиеву не полагаться на Россию, что она якобы сможет осуществить своими силами интервенцию против Турции. Но подобно кораблю, идущему на дно, болгарское правительство жадно ловило каждый слух и сообщение, которые могли бы подтвердить, что долгожданная помощь близка. Таких противоречивых слухов, вводивших в заблуждение, было множество. Они инспирировались в основном Россией и часто были результатом колеблющейся и непоследовательной политики Сазонова.

Вследствие военных и стратегических соображений, порождаемых близостью к Константинополю и проливам, Россия в течение длительного времени выступала против передачи Адрианополя Болгарии. Когда он был захвачен болгарской армией, Россия неохотно признала этот факт. Теперь, когда турки вновь овладели Адрианополем, российское правительство вновь оказалось перед дилеммой. «Хотя это было в интересах России с материальной точки зрения, чтобы Адрианополь оставался турецким, – объяснял Сазонов, – сентиментальные причины обязывают Россию попытаться помочь Болгарии». Более того, как указывал Гирс, «если бы, в конце концов, Адрианополь был бы оставлен Турции, выгодой от этой уступки, которая сама по себе, если подумать, не гибельна для нас, воспользовались бы не мы, но наши политические соперники или друзья».

По этим причинам, а также и потому, что Россия все еще имела слабую надежду, что Болгарию можно удержать в старых границах, «Певческий мост» занял проболгарскую позицию. Но это было, скорее, нерешительным усилием, а не твердым политическим курсом. Это решение отражало неспособность Сазонова и России в целом наконец-то решить, что делать и как. Сазонов 8 августа 1913 г. предупредил Бьюкенена: «Как бы ни поступали великие державы, Россия не изменит своего отношения и никогда не позволит Турции оставить за собой Адрианополь». Одновременно в том же самом интервью он нашел необходимым признать, что Россия «стремилась избежать любых, в том числе и изолированных, действий, которые могли бы привести к закрытию проливов, что вследствие приближения уборочной страды нанесло бы серьезный удар по зерновому экспорту России».

Россия желала, чтобы Турция передала Адрианополь добровольно. Если же будет необходимо, «Европейский концерт» мог бы заставить ее сделать это, оказав соответствующее давление. 7 августа послы великих держав в Константинополе предприняли коллективный демарш против Порты. Они выступили с угрозой ограничить предоставление денежных займов, если турецкое правительство не выполнит условий Лондонского договора. Разумеется, это было лицемерное заявление, «лишенное любого смысла и значения». Партнеры России по Антанте имели большой торговый интерес в отношениях с Османской империей; они не были готовы потерять свое экономическое влияние ради болгарского Адрианополя. Как указал Извольский, даже если бы они и ограничили свою финансовую помощь, Турция могла бы легко получить кредиты от Тройственного союза.

Турки могли быть принуждены к капитуляции, только если бы великие державы были едины и согласились прибегнуть к силе в случае необходимости. Российский посол в Константинополе призвал к военно-морской демонстрации силы и, как в случае Скутари, к совместной оккупации Эноса и Медиа. Эффект от таких действий был бы значительным, и Турция, несомненно, была бы вынуждена уступить, как это пришлось сделать Черногории несколькими месяцами ранее. Но была одна большая разница. Австро-Венгрии удалось объединить «Европейский концерт» для участия в морской блокаде Черногории. Россия же теперь не смогла в борьбе против Турции добиться поддержки своих двух союзников – Франции и Британии.

Поскольку у великих держав не было единства действий, они стали раздумывать, а не сделать ли им очередное коллективное представление Порте. Но 21 августа турки объявили, что они не намерены требовать для себя правый берег реки Марица и что турецкие войска, находившиеся там, будут выведены. Хотя это обещание мало в чем соответствовало требованию выполнить условия Лондонского договора, державы приняли его как крупную уступку и выразили свое полное удовлетворение. Сазонов, который немного ранее получил согласие царя на отзыв Гирса из Константинополя в знак решительного протеста против действий Турции, полагал, что теперь в этом нет необходимости. К концу августа Петербург был уже первым среди тех стран, кто требовал от Софии забыть о Лондонском договоре и о «Европейском концерте» и решать все дела непосредственно с Константинополем.

29 августа 1913 г. Генадиев сообщил великому визирю, что Болгария принимает приглашение Турции начать прямые переговоры о пограничном вопросе, а также о других политических и экономических проблемах, представлявших взаимный интерес. 5 сентября болгарские делегаты, генерал Савов и А. Тошев, и их советники прибыли в османскую столицу для проведения переговоров. Во время пребывания в Константинополе они рассчитывали получить помощь и совет послов Австро-Венгрии и Германии, но в первую очередь австрийских. Генадиев и другие болгарские делегаты не были особенно озабочены хранить в секрете от России идущие переговоры. Как Неклюдов писал Сазонову, ни Савов, ни Тошев не доверяли России. Разрыв между Болгарией и Россией был полным.

8 сентября великий визирь открыл мирную конференцию в Порте. Делегатами от Турции были Талаат-бей, Махмуд-паша и Халиль Сами-бей. Вскоре после того, как великий визирь покинул зал конференции, Талаат-бей, который был выбран председателем, пригласил болгар сформулировать и представить свои предложения. Савов ответил, что поскольку турки пригласили болгар в Константинополь, то они и должны первыми выдвинуть свои требования. Махмуд-паша ответил в чисто турецкой манере, заявив: «То, что мы захватили, то и является нашим». Талаат-бей добавил: «Вы ничего не собираетесь отдавать из своих трофеев. Вы уступите нам Адрианополь, это будет жест вашей доброй воли». В итоге обе стороны согласились продолжить переговоры в частном порядке и встречаться на официальных заседаниях только после того, как спорные вопросы были обсуждены между болгарами и турками в личной встрече и когда каждая сторона была готова представить свое предложение.

Турки хотели договориться по территориальным вопросам. Но с самого начала контактов не осталось никаких сомнений, что они решили удержать за собой Адрианополь и Лозенград (Кырк-Килиссе). Болгария знала об этом требовании. Генадиев писал делегатам, что они должны отвергнуть турецкие притязания на эти два города и отстаивать их как можно дольше. И лишь когда все средства будут исчерпаны, то тогда нам придется смириться с их утратой. Во время второго официального заседания конференции 12 сентября, когда Болгария заявила о своих правах на Адрианополь и Лозенград, турки отказались даже выслушать ее представителей. После этого они умерили свои требования и предложили вести переговоры на основании турецкой ноты от 19 июля 1913 г. Они доказывали, что по речной долине на правом берегу Марицы должна была пройти железная дорога к болгарскому порту Дедеагач на побережье Эгейского моря.

Вышеупомянутая нота должна была успокоить великие державы, и в этом она имела успех. Однако Турция не считала больше, что ее действия ограничены какими-то обещаниями. В частных беседах с Тошевым Талаат-бей и Джемаль-бей, военный губернатор Константинополя, предупреждали, что турецкие военные не позволят правительству уступить город Димотика, так как он был ключевым пунктом в обороне Адрианополя. Болгария могла надеяться только на передачу спорных городов Ортакёй и Малко-Тырново.

15 сентября во время четвертого заседания Махмуд-паша представил в деталях пограничную линию и потребовал ее принятия в ультимативном тоне. Кроме Адрианополя и Лозенграда турки претендовали также на Димотику и Джисри Мустафа-пашу. Болгарские делегаты попросили предоставить им время, чтобы запросить Софию и выяснить для себя то, о чем они и так хорошо знали, – у Болгарии не оставалось иного выхода, как только подчиниться и принять условия, продиктованные Турцией.

17 сентября обе стороны согласились на пограничную линию, которая начиналась с правого рукава дельты Марицы, далее шла по течению реки до южных окрестностей деревни Мондра, затем – до деревни Кёрткой и через Чермен выходила к берегу Черного моря к северу от деревни Иниада. На следующий день они подписали пограничный протокол с приложенными к нему картами.

Остальные важные для двух стран вопросы, и среди них такие, как вопрос о национальных меньшинствах, верующих мусульманах и образовательных учреждениях Болгарии, были рассмотрены ранее на нескольких заседаниях. Торжественное подписание мирного договора происходило 29 сентября 1913 г. в Константинополе, во время проведения серьезных переговоров о турецко-болгарском союзе.

Боснийский кризис положил начало, а Константинопольский договор завершил один из наиболее активных этапов в отношениях между государствами Балканского полуострова, а также между ними и Россией. Во время этого короткого периода, продолжавшегося менее четырех лет, формирование балканского единства, воплощенного в Балканской системе союзов, способствовало подъему великих надежд и ожиданий. Однако Межсоюзническая война, которая разрушила балканские союзы, уничтожила оптимистические перспективы и привела к самым трагическим последствиям.