Под глазами залегли тёмные круги, будто в последние недели он спал лишь по нескольку часов.

Когда Соня Бергер закончила краткий рассказ, Берт налил из-под крана немного воды в кофейную чашку и отпил. Кёрнер не поверил своим глазам: вода была вовсе не прозрачной, а мутно-серой.

Бергер откашлялась.

— Я бы, пожалуй, сначала эту воду вскипятила.

— Да бросьте, — буркнул мясник и снова отпил.

Кёрнера передёрнуло. Неужели этот человек не замечает, что мясные мухи кружат вокруг чашки и ползают по её краю, пока он пьёт? Он даже не пытался их отогнать, словно это было такой же естественной частью его быта, как стол или плита.

Жена была на голову ниже мужа и крепко сложена. Щёки у неё лоснились, и она всё время вытирала руки о передник. Кёрнер вспомнил: это та самая женщина, что на праздниках пожарной команды угощала всех печеньем и кардинальскими пирожными. Ему почудились на её переднике следы муки и теста.

Когда она подошла к мужу, он заметил, что она заметно прихрамывает, словно у неё перекошено бедро или искривлён позвоночник. А может, нога просто затекла — отсюда и эта странная походка.

— Перестань. У тебя потом голова разболится.

Она забрала у мужа чашку и поставила её в мойку, к остальной посуде. Там громоздились тарелки, кастрюли и столовые приборы. По грязным потёкам Кёрнер предположил, что посуда копится в раковине уже не первый день.

Он покосился на Бергер. Та тоже всё заметила. Сам он не отличался особой брезгливостью, но даже у него от этой кухни сводило желудок.

— Я понимаю, как вам тяжело говорить о дочери, — сказала Бергер, держа блокнот и машинально постукивая ручкой по зубам. — Но что вы можете рассказать о Сабине?

Они ждали.

Наконец заговорила Марга Крайник:

— В школе она хорошо училась. Нам ни разу не пришлось ездить в город на родительские собрания. По выходным помогала Берту в хлеву. Потом должна была принять хозяйство. Мы хотели, чтобы по вторникам и четвергам она ходила в церковный хор, но там она никого не знала, и мы перестали настаивать. Берт говорил: Сабине просто нужно дать время.

— Чем она занималась в свободное время?

— О, она чудесно рисовала, — мать улыбнулась. — Правда, очень хорошо.

— Пустая трата времени, — буркнул отец.

Бергер пропустила замечание мимо ушей.

— У неё были друзья в посёлке?

Мать покачала головой.

— Зато с животными она ладила прекрасно. У нас на дворе пять кошек, лошадь и собака. Да, и собака тоже. Это был её любимец.

— Тот самый сеттер, что бродит снаружи?

— Джимбо, — буркнул отец. — Хороший пёс.

— Когда сегодня утром она ушла из дома? — вмешался Кёрнер. Он чувствовал, что разговор буксует.

— В семь, как всегда.

— Куда?

— К автобусу.

— Во сколько он уходил?

— В пять минут восьмого.

— Куда шёл?

— В Нойнкирхен.

— Школьная сумка была с ней?

— Да.

Мать испуганно посмотрела на Кёрнера. Неужели наконец очнулась от своей оцепенелой апатии?

— Кто мог желать девочке смерти? — без паузы продолжил он.

— Никто.

— У неё были поклонники?

— Нет.

— Она встречалась с мужчинами постарше?

— Нет.

— У неё были враги?

— Нет. К чему вы?..

— Она была беременна?

— Но как вы…?

— В последнее время к ней кто-нибудь приходил?

— Я…

— Она подолгу говорила по телефону?

Берт Крайник шагнул к Кёрнеру.

— Полегче, дружок.

В его глазах вспыхнула злость.

Пульс Кёрнера подскочил. Эта вязкая, мёртвая заторможенность выводила его из себя; ему хотелось встряхнуть их, вырвать из оцепенения, и он слишком сильно себя накрутил.

— Вашу дочь изуродовали, — резко бросил он. — Уже завтра убийца может ударить снова и выбрать следующую девочку, а вы ведёте себя так, будто…

— Кёрнер!

Коллега смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря происходящему.

Чёрт.

Он потерял контроль. Провёл рукой по лицу и почувствовал запах собственного пота. Такого срыва у него ещё не бывало. Вообще-то срываться должны были Крайники, а не он.

В конце концов, их дочь лежала в какой-то грязной забегаловке, как выпотрошенное животное, а родители вели себя так, будто под машину попала домашняя кошка. И дело было не только в гнетущей апатии — они не станут сотрудничать с полицией.

Кёрнер знал это по прежним разговорам с родственниками жертв. В начале расследования люди часто ещё не успевают осознать случившееся и не желают с ним сталкиваться. Но эти двое, стоявшие перед ним, вытеснят всё навсегда.

Только теперь он понял, насколько близко его задело это убийство. Обычная отстранённость от жертвы исчезла без следа. Не потому ли, что его собственной дочери тоже четырнадцать и она живёт в соседнем посёлке?

Как бы он сам отреагировал, если бы на его кухне вдруг появились двое сотрудников уголовной полиции и сообщили, что позвонки его дочери разбросаны в радиусе трёх метров по деревянному полу обветшалой дискотеки?

— Простите, — с трудом выговорил он. — Моей дочери тоже скоро четырнадцать. Она живёт в соседнем посёлке, в Хайденхофе. Простите меня.

Оба Крайника молча смотрели на него.

— Теперь я вспомнила, откуда вас знаю, — сказала женщина. — Вы сын Гштеттнер-Лизи и муж Шабингер-Марли.

— Бывший муж, — поправил Кёрнер.

— Можно нам взглянуть на комнату вашей дочери? — вмешалась Бергер.

Кёрнер глубоко вздохнул. Он был бесконечно рад, что разговор о его семье не получил продолжения.

Марга Крайник кивнула в сторону двери.

— Комната Сабины наверху. Поднимитесь по лестнице — дверь в конце коридора.

Криминальный психолог с тревогой посмотрела на Кёрнера.

— Вы плохо выглядите.

— Уже лучше.

Они поднялись по лестнице, оставив Крайников на кухне.

Наверху дышалось легче. В коридоре было приоткрыто окно, и в дом тянуло свежестью дождя, прелой листвы и сырой земли. Идя по скрипучим половицам, молодая сотрудница доверительно повернулась к Кёрнеру.

— На месте преступления не было школьной сумки, — прошептала она.

— Знаю.

Она удивлённо взглянула на него.

— По вам этого не было заметно.

— По мне вообще редко что заметно.

— Можно задать вам личный вопрос?

— Если я не обязан отвечать.

Они дошли до конца коридора и остановились перед закрытой дверью. Бергер положила ладонь на ручку, но не нажимала.

— Вы сказали, что не были здесь двадцать семь лет. И ни разу не пришли на могилу родителей?

Кёрнер покачал головой. Он и сам не знал, хочет ли говорить об этом именно сегодня.

Когда-нибудь он, возможно, рассказал бы всё Филиппу — за пивом в прокуренном кабаке далеко за полночь. Но не здесь. Не во время расследования. И уж точно не криминальному психологу, которую знал всего три недели.

— Всё в порядке, можете не отвечать, — сказала она и открыла дверь.

— Нет, всё нормально, — отозвался он слишком поспешно.

Она замерла в дверном проёме, словно времени у неё было в избытке. Может быть, именно поэтому с ней и стоило говорить: он почти её не знал, а она почти ничего не знала о нём. Рядом с ней не нужно было изображать закалённого следователя.

— Детство у меня было не из счастливых, — сказал он.

— Я так и думала, — мягко ответила она, внимательно глядя на него.

— Доротея была старшей сестрой моего отца. Она пришла в ужас, когда он уехал из Вены и женился в Грайне. Мне тогда был всего месяц, и видела она меня раз или два в год. Думаю, она была ко мне очень привязана и во что бы то ни стало хотела вытащить меня отсюда. Почему — понятия не имею.

Он пожал плечами.

— Когда растёшь в такой дыре, жизнь сводится к деревенскому духовому оркестру, церковному хору, праздникам пожарной дружины и обязательным службам. Скоро вы сами узнаете здешних людей получше — вся их благопристойность слетает быстро. Доротея это понимала. После гибели моих родителей она была рядом и стала моим опекуном…

Он улыбнулся.

— Она была красивой и умной женщиной, настоящей дамой. Если бы не она, меня отдали бы деду с бабкой, и я так и остался бы в Грайне. К счастью, всё сложилось иначе. Когда в четырнадцать лет я переехал к тёте в Вену, для меня началась другая жизнь. Да, у большого города свои изъяны, но там я наконец вырвался из бесконечных сплетен, разъедавших меня изнутри. С детством я покончил.

Кёрнер понимал, что Бергер улавливает лишь часть того, что он говорит, и всё же она не перебивала. И это было кстати: он никогда ни с кем об этом не говорил — даже с бывшей женой.

Впрочем, та была родом из соседней деревни и меньше всего подходила на роль человека, которому он мог бы в этом признаться.

— Долго вы жили у тёти? — спросила Бергер.

— Не слишком. После смерти родителей Доротея продала имущество, распорядилась капиталом и вообще всё взяла на себя. С деньгами она обращаться умела. В девятнадцать я получил накопительный вклад и две сберкнижки. В том же году сдал выпускные экзамены, купил первую машину — тёмно-синий «Фольксваген Жук» — и мансардную квартирку в Вене, сорок квадратных метров.

Он снова улыбнулся.

— Ничего особенно захватывающего в моей жизни не было. Но мне повезло: я вовремя уехал отсюда.

— Возможно, вы сюда больше не вернётесь. Когда дело будет закрыто, вам стоит…

— Сходить на могилу родителей, — договорил он. — Да, возможно. Когда мы раскроем дело.

Как ни поверни, любой разговор всё равно упирался в одно — в его родителей. Для него на этом тема закрывалась.

Он распахнул дверь шире, и они вошли в комнату — мансарду со скошенным потолком и окном в крыше.

Обычная комната девочки-подростка. Кёрнер медленно огляделся, пытаясь уловить, какой была Сабина.

Расскажи мне о себе, девочка. Почему он выбрал именно тебя?

В комнате пахло духами и лаком для ногтей. Шкаф стоял распахнутым; на плечиках висели блузки, джинсы, юбки и свитера, а внизу стояли кроссовки, меховые сапоги и ролики.

В углу громоздились компакт-диски и стопка нотных тетрадей. Рядом, в полурасстёгнутом кожаном чехле, стояла акустическая гитара. Струны были натянуты под левую руку. Значит, Яна Сабриски не ошиблась.

На кровати сидели плюшевые зайцы и панды, а рядом растянулась почти двухметровая змея, связанная крючком и, вероятно, набитая лоскутами.

Письменный стол скорее напоминал гримёрный столик начинающей модели, чем место школьницы. Повсюду лежали зеркала, щётки, губные помады, заколки, карандаши для глаз и бровей, тюбики румян, теней и туши. Этого арсенала хватило бы, чтобы загримировать на Хэллоуин целую футбольную команду.

У стола стояла папка для рисунков. Наверняка там хранились её работы — те самые, которые отец считал пустой тратой времени. Кёрнер заглянул внутрь и перелистал с десяток акварелей. Один и тот же мотив повторялся снова и снова: реки, леса, заснеженные гребни Розалийских гор.

На стенах висели постеры Nirvana, Puddle of Mudd, Kylie Minogue и Marilyn Manson. Странно, с кем только не отождествляет себя нынешняя молодёжь. Впрочем, лучше уж подражать Мэрилину Мэнсону, чем Чарльзу Мэнсону, — для сотрудника уголовной полиции это всё же спокойнее.

— Неудивительно, что Сабина не рвалась в церковный хор Грайна, — заметила Бергер, разглядывая постеры. — Вряд ли на вечерней мессе стали бы петь Мэрилина Мэнсона.

Кёрнер усмехнулся, приподнял один из постеров и заглянул за него. На обоях выделялись светлые прямоугольники примерно десять на пятнадцать сантиметров. Выше темнели следы от гвоздей.

— Фотографии? — спросила Бергер, тоже заглянув за постер.

— Скорее всего. Вопрос только в том, что на них было.

Она протянула ему фотографию в рамке, найденную на письменном столе. На снимке был рыжевато-коричневый сеттер.

— Джимбо мы уже знаем. Базедов даже снял его на нескольких фотографиях с места преступления.

Рядом с собакой, сидя по-турецки в траве, смеялась в объектив девочка лет двенадцати.

— Хорошенькая, правда? — сказала Бергер.

Кёрнер кивнул. Сабина была загорелой, в жёлтом бикини, со светлыми волосами, собранными в хвост. Узкие солнечные очки сидели на усыпанном веснушками носу, и она озорно смотрела поверх оправы.

Кёрнер отложил фотографию.

— Её родители сказали, что около семи она ушла к автобусу со школьной сумкой. — Он указал в угол. — А сумка стоит вон там.

Бергер открыла большую сумку и выложила содержимое на кровать.

— Учебники по биологии, немецкому и математике, пенал и мешок для физкультуры.

Она вытащила из бокового кармана расписание.

— Сумка собрана на понедельник. По расписанию — две физкультуры.

Развязав шнурок на мешке, она заглянула внутрь и понюхала.

— Форма свежая. По пятницам и вторникам физкультуры нет.

По её взгляду Кёрнер понял: думает она о том же, о чём и он. Сабина собиралась ехать в школу в день рождения. Значит, без собранной сумки она из дома не вышла бы.

Он сел на кровать и упёрся подбородком в сцепленные руки.

— Что вы можете сказать об убийце?

— Убийца… — Она подняла глаза к потолку. — Если мысленно восстановить ход преступления, можно предположить, что преступник должен обладать определёнными навыками и знаниями. Факты таковы, что…

— Только без лекций из полицейской академии, — перебил он. — Вы не на кафедре. Забудьте о фактах. Говорите чутьём. Скажите мне что-нибудь об убийце. Сейчас.

— Он должен быть рукастым, — выпалила она.

— Почему?

— Потому что умеет работать с железом и кожей и разбирается в подъёмных конструкциях с блоками. Возможно, он механик, строитель или монтажник.

— Хорошо. Дальше.

— Возможно, у него есть коллекция порнографии, особенно с мотивами связывания и садомазохизма.

— Дальше. Поставьте себя на место девочки. Перенеситесь мысленно на место преступления.

Она закрыла глаза.

— Убийство произошло в восемь утра. Наш преступник не из ночных, иначе он напал бы в три или четыре. Я бы исключила ночных портье, дальнобойщиков, официантов и таксистов, работающих в ночную смену. Сабина не была общительной, пряталась в своих четырёх стенах и избегала местных. То, что редко видят, становится желанным. Значит, убийца за ней наблюдал.