Сабриски неохотно кивнула.

— Отчёт будет у тебя ещё сегодня, — сказала она Кёрнеру.

— Большой детектив тоже пожалует на вскрытие?

Филипп многозначительно дёрнул бровью, явно пытаясь поддеть Кёрнера намёком на Сабриски.

Кёрнер в перепалку не вступил.

— Посмотрим. У нас с Бергер здесь ещё много дел. Поговорим с местными. Я хочу выяснить, кто последним видел девочку живой.

— Это я тебе и без того скажу.

Филипп подошёл почти вплотную.

Только теперь Кёрнер уловил исходившую от него назойливую смесь лосьона после бритья, одеколона и трубочного табака.

— И кто же?

— Убийца.

Филипп ухмыльнулся и хлопнул Кёрнера по плечу. Тот оставил это без комментария.

Филипп указал в сторону дискотеки.

— Завтра распорядимся снять железную конструкцию и отправим её в лабораторию. Пусть жандармы опечатают входы в бар.

На горизонте сверкнула молния, и через несколько секунд вдали прокатился гром. Кёрнер вздрогнул, и по спине у него побежали мурашки. Он чувствовал, как мокрый свитер липнет к телу.

— Собачья погода.

Филипп набил трубку, прикрыл её ладонью от ветра и зажёг.

Кёрнер не сводил глаз со спички.

Как же я ненавижу молнии и огонь.

Спичка погасла в дождевом ручье и уплыла прочь.

Вот бы и детские страхи можно было так же смыть.

В эту минуту в одном из карманов глухо зазвонил мобильный. Все переглянулись. Кёрнер знал, что это не его телефон. Но, различив мелодию из известного диснеевского мультфильма, увидел, как Базедов роется в кармане.

Ну конечно. Наверняка дети поставили ему этот рингтон.

Его собственная дочь никогда бы так не сделала. Они слишком редко виделись.

Кёрнер прикусил губу.

Или это я сам не подпускаю её к себе достаточно близко? Нет, Верену теперь занимают совсем другие вещи.

Он рассеянно слушал фотографа.

— Да? — Базедов прижал телефон к уху. — Я уже еду. Нет, домой вернусь позже, часам к четырём.

Он закончил разговор и смущённо пожал плечами.

— Жена. Не волнуйся, Алекс, фотографии будут у тебя сегодня вечером.

Потом они один за другим разъехались на своих машинах, и площадь словно вымерла. Кёрнер посмотрел вслед удаляющимся огням.

Наконец-то.

Как бы он ни любил Фила и Базедова, временами эта парочка бывала утомительной.

— Родители Сабины уже знают? — спросил он Бергер.

Она засунула руки в карманы парки и мрачно посмотрела на него.

— Во всяком случае, деревенский жандарм им ничего не сообщил.

Кёрнер взглянул на часы на церковной башне. Вообще-то давно пора было обедать.

— Есть хотите?

Бергер покачала головой.

Сам он тоже сейчас не смог бы проглотить ни куска.

— Тогда пойдём знакомиться с местными. Начнём с Крайников.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 4

Мелкий дождь почти иссяк, но чёрная гряда туч по-прежнему не расходилась. Хотя едва перевалило за полдень, казалось, будто на землю уже опускаются сумерки, тяжёлым плащом накрывая поля и крыши.

Посёлок окутывала странная тишина, словно Грайн погрузился в заколдованный сон. Лишь несколько бесхозных собак и кошек напоминали о жизни: пугаясь далёких раскатов грома, они метались от одного угла дома к другому.

Кёрнер считал номера домов, пока они шли вниз по улице. Адрес Крайников ему назвала криминальный психолог, и до нужного дома оставалось уже немного — впереди начиналась окраина.

Бергер вдруг резко обернулась.

— Вон опять этот пёс!

Рыжевато-коричневый сеттер перемахнул через забор и побежал им навстречу по противоположной стороне улицы. Поджав хвост, он ткнулся носом в стену дома и тут же помчался дальше.

Бергер отвела со лба мокрые пряди.

— Интересно, что ему понадобилось в дискотеке? И вам не кажется странным, что за нами никто не наблюдает?

Она привстала на цыпочки и попыталась заглянуть в одно из окон, но занавески были плотно задёрнуты.

— Они что, все в отпуске? Или на каникулах? Сбежали? Их эвакуировали?

Кёрнер не ответил. Его занимало другое.

— Пришли, — сказал он, заметив дом со старой бойней, вытянувшийся вдоль узкого участка.

Как и большинство здешних домов, это угловатое, неуклюже перестроенное здание, по всей видимости, относилось к началу шестидесятых. Окна были заколочены, ветер сорвал часть кровельной дранки. Из примыкающего сарая доносилось глухое мычание коров. Забора не было, а лужайка так размокла от дождя, что превратилась в сплошное месиво.

— Вы что, привидение увидели? — спросила Бергер.

Кёрнер смотрел на дорожный указатель с названием посёлка, стоявший чуть ниже по склону. Рядом желтела будка автобусной остановки, напротив виднелась заправка Тони с единственной колонкой. Раз дождь прекратился, Тони, должно быть, уже вернулся за кассу.

Что-то не складывалось. Последовательность событий, какой она должна была быть этим утром, упорно не укладывалась у него в голове.

— Почему девочка не пошла в семь утра в эту сторону, к автобусу? — пробормотал он. — Почему вместо этого час спустя отправилась в другую — к церковной площади?

— Выясним, — коротко ответила Бергер.

Она уже хотела подняться по ступеням к двери, как та распахнулась изнутри. В проёме возник крупный, широкоплечий мужчина. Стоя к ним спиной, он разговаривал с кем-то в прихожей.

Бергер дёрнула Кёрнера за рукав.

— Это отец Сабины? — шёпотом спросила она.

— Нет. Бургомистр.

У него перехватило дыхание.

— Господи… как он постарел.

Дверь захлопнулась, и бургомистр обеих общин — Грайна и Хайденхофа — повернулся к ним под навесом. Засунув руки в карманы брюк, он смерил их взглядом сверху вниз. Сам он стоял в сухом месте, а Кёрнеру и его коллеге ветер швырял в лицо дождевую воду, срывавшуюся с водостока.

Более неудачную обстановку для новой встречи трудно было вообразить. Кёрнер обожал такие совпадения.

— Доктор Вайсман. Всё ещё при должности и регалиях?

Он тоже сунул руки в карманы и поднял взгляд на высокого мужчину.

Бургомистр молчал. Казалось, он прикидывал, в какую ячейку памяти определить Кёрнера. Лицо его оставалось неподвижным, не выражая ничего, за что можно было бы зацепиться.

Кожа доктора Генриха Вайсмана отливала нездоровым искусственным загаром, совсем не вязавшимся с его возрастом: густые брови поседели почти добела, такими же были редеющие волосы и узкая борода, обрамлявшая круглое лицо. С такой внешностью он вполне мог читать в университете лекции о пенсионных и инвестиционных фондах.

Как именно Вайсман обзавёлся докторской степенью, Кёрнер не знал. Но в Грайне он был одним из немногих людей с высшим образованием и потому испокон веку оставался бургомистром рыночной общины. Насколько помнил Кёрнер, со своими обязанностями он справлялся не так уж плохо: в посёлке его уважали все, и вряд ли с тех пор многое изменилось. Да и едва ли в Грайне нашлось бы много достойных кандидатов на этот пост.

Наконец бургомистр заговорил — густым, низким голосом:

— Сын Гштеттнер-Лизи.

Постороннему это, пожалуй, показалось бы просто деревенской манерой. Кёрнер же знал: именно так звучит пренебрежение. К тому же местные издавна имели привычку коверкать имена. И он это ненавидел. Йозеф превращался в Пеппи, Иоганн — в Ханзи, Магдалена — в Лени.

— Мою мать звали Элизабет Кёрнер, — выговорил он.

Гштеттнер была её девичьей фамилией, и для жителей посёлка она навсегда осталась Гштеттнер-Лизи.

— Да, смутно припоминаю. Она ведь вышла за венца, за этого Кёрнера, — бургомистр небрежно махнул рукой.

За этого Кёрнера!

Он сжал кулак. Вайсман в совершенстве владел искусством ронять несколько слов таким снисходительным тоном, что от них хотелось лезть на стену. А между тем «этот Кёрнер» был его отцом, несмотря на то что про мать говорили, будто у неё была связь с куда более молодым парнем из посёлка.

Тогда в деревне только об этом и судачили. Такие разговоры не могли ускользнуть даже от четырнадцатилетнего подростка. В школе всегда находился кто-то, над кем потешались: то Вольфганг Хек, то худощавый Александр Кёрнер.

В классе и на школьном дворе о нём судачили постоянно — и чаще всего злословили о его матери. Старшеклассники не упускали ни единого повода, и «шлюха» было ещё самым безобидным словом из тех, что звучали в курилках.

Он снова и снова подхватывал всевозможные слухи, а однажды и сам в них поверил — и тогда всё вдруг обрело пугающую связность. У них дома на кухонной лавке постоянно сидели крестьяне, егеря и мужчины из добровольной пожарной дружины, опрокидывая одну рюмку за другой, пока мать варила варенье, разделывала принесённую охотниками дичь и убирала мясо в подвал, в морозильник.

Она никогда не работала и всё время оставалась дома. Отец был глубоко несчастен в этой жизни, но у него не хватало сил что-либо изменить. Он служил прорабом в муниципалитете Нойнкирхена. И сам он, господин инженер из Вены, тоже порой становился предметом насмешек, но был человеком тихим, замкнутым и потому молча сносил пересуды.

Кёрнеру всегда хотелось, чтобы отец был сильнее.

На миг ему пришла странная мысль. Не потому ли после армии он пошёл в криминальную полицию? Не пытался ли таким образом возместить отцовскую слабость?

— Редко вы здесь появляетесь. Точнее сказать — никогда, — заметил бургомистр. — За могилой ваших родителей ухаживает старый Апфлер.

Новая шпилька, брошенная будто бы между прочим, прозвучала как упрёк. Кёрнер промолчал. Он приехал сюда не затем, чтобы ворошить старые распри.

— До меня дошло, вы сделали карьеру в криминальной полиции. Почему не пошли по стопам отца? Стройка оказалась для вас слишком тяжела?

— Мы здесь, чтобы поговорить с родителями Сабины Крайник, — ровно сказал Кёрнер.

Он не позволит Вайсману вывести себя из равновесия.

Бургомистр сделал шаг вниз по ступеням.

— Дам вам и вашей коллеге один совет: оставьте родителей в покое. Это порядочные люди. От вашего цирка на площади девочка не оживёт.

Кёрнер почувствовал, как Бергер рядом беспокойно переступила с ноги на ногу. С подобными репликами они сталкивались уже не раз. Он едва заметно коснулся её руки, давая понять, чтобы она молчала.

— Я не за тем приехал, чтобы оживлять девочку. Но родители растили её четырнадцать лет. Однажды она, возможно, создала бы свою семью, родила бы детей. У вас в посёлке убийца. И я его найду.

На лбу Вайсмана обозначились складки, и нетрудно было догадаться, что творится у него в голове. Как бургомистр маленькой общины, он давно научился лавировать с помощью компромиссов и расплывчатых обещаний, стараясь угодить тем, кто в Грайне действительно что-то значил.

Это был человек, стремившийся как можно скорее замести под ковёр всё неприятное и едва ли не с нетерпением ждавший дня, когда из посёлка уберутся все жандармы, криминалисты, эксперты, фотографы, репортёры и судмедэксперты. Уже завтра всё поросло бы травой, все молча вернулись бы к обычной жизни и не проронили бы ни слова — словно убийства вовсе не было.

В таких местах именно так всё и происходит.

Но Кёрнер обязан был раскрыть это убийство — и как можно быстрее. Потому что и сам хотел убраться из этой дыры. Каждый лишний час ворошил его подсознание и вытаскивал на поверхность воспоминания, которые лучше было оставить погребёнными. Он хотел снова закопать их и засыпать землёй.

Столько лет это удавалось. Один-единственный день не должен был всё разрушить.

— Не переусердствуйте, Кёрнер.

С этими словами бургомистр прошёл мимо них, раскрыл зонт и зашагал вверх по улице, к главной площади.

Снова заморосило. Бергер и не подумала искать укрытия под навесом. Она стояла под дождём и смотрела вслед бургомистру.

— Обворожительный тип.

— Засранец.

— И так тоже можно сказать, — кивнула она. — Я и без того не ждала от него помощи, но теперь у меня ощущение, что он станет нам мешать. Не понимаю. Казалось бы, поймать убийцу должно быть и в его интересах.

— В его интересах? — Кёрнер усмехнулся. — Ни одному бургомистру не нравится, когда чужаки начинают совать нос в деревенские дела. Кто знает, что ещё может всплыть.

— Он вас явно недолюбливает. Я права?

— Мы ещё не с одним таким здесь познакомимся.

Кёрнер поднялся по ступеням к двери. Скребок для обуви был изношен не меньше, чем каменная кладка, дверная рама и заколоченные ставни.

Он нажал на звонок.

— Возьмите разговор на себя, — попросил он. — С людьми у вас выходит лучше.

Изнутри дом выглядел ещё более убогим, чем снаружи. В прихожей пахло кровью и свининой — очевидно, проход вёл в примыкающую бойню. Линолеум по краям вздулся, часть лампочек в коридоре не горела. Мебель, должно быть, была почти ровесницей самого дома, а на цветастых обоях проступали бурые разводы — следы паводков и затоплений.

Кёрнер и его коллега стояли на кухне вместе с родителями Сабины. В комнате висела влажная, душная жара: пахло луком, потом и затхлой одеждой. В кастрюлях вываривались старые тряпки. Из духовки тянуло тяжёлым духом горячего жира. На подоконнике теснились десятки банок с вареньем, над которыми роились мухи.

По запотевшим стёклам стекал конденсат и скапливался в углу, где уже расползалась чёрная плесень.

Кёрнера мутило. Ему хотелось выбраться отсюда как можно скорее.

Глубже дыши.

Стоя у окна, он наблюдал за Бертом и Маргой Крайник, пока Бергер коротко излагала обстоятельства дела. Бургомистр, похоже, уже проделал за них значительную часть работы: на слова Бергер родители реагировали с какой-то неподвижной, почти отупелой апатией.

Отец Сабины, Берт Крайник, был медведеподобным мужчиной, и Кёрнер без труда мог представить, как тот в одиночку удерживает свинью и убивает её болтовым пистолетом. На нём были заляпанные джинсы, клетчатая рубашка с закатанными рукавами и синий передник. Предплечья густо заросли волосами, а волосы на груди поднимались почти до плохо выбритой шеи.