Кёрнер молча кивнул.

Как и не раз прежде, ему попался самоуверенный умник. Таких журналистов он знал слишком хорошо. Они мнили себя хитрецами, были уверены, что выудят из дела больше полиции, и при этом ещё оставят её в дураках.

По сути, для него журналисты делились на два вида: тех, кто сотрудничал с полицией, и тех, кто этого не делал. Вторых Кёрнер ненавидел. И они отвечали ему тем же.

Парень дёрнулся было в сторону.

— Стоять, — голос Кёрнера стал ледяным.

Тот уставился на него. Дождь капал в стаканчик.

— Я не обязан вам ничего говорить, — повторил он.

— Обязаны. Вы мой главный подозреваемый. Алиби у вас нет.

— Что? — у фотографа глаза полезли на лоб. — Я был здесь с Франкой, нашей репортёршей. Она сидит в машине, — выпалил он, указав на скорую. — В редакцию поступил анонимный звонок: утром должно случиться что-то ужасное. В дискотеке в Грайне. Франка взяла меня с собой. Мы сразу выехали. Всё это время я был снаружи. Она побежала вперёд, заглянула в окно и крикнула: Зови полицию, сейчас здесь кого-то убьют!

— Но вы, разумеется, этого не сделали, — сухо сказал Кёрнер и ткнул его пальцем в грудь. — Вместо этого дождались, пока убийство совершится, а потом сфотографировали труп для редакции. Я могу пришить вам пособничество.

— Нет! Что вы такое говорите? Я вбежал следом за Франкой в зал, а там всё уже случилось. Она стояла возле тела.

— А вы сразу начали снимать. Любите мертвецов?

— Нет, чёрт побери! Камера просто была у меня в руках. Рефлекс. Я фотограф.

— И дверь вы тоже взломали ради снимков? Часто так делаете?

— Да нет же, к дьяволу! Что вы пытаетесь на меня повесить? Дверь была открыта. Мы опоздали и увидели только мёртвую девушку.

— А может, она была ещё жива. Неоказание помощи.

— Да она была мертва! Это же сразу было видно!

Рука у парня дрожала, кофе выплёскивался через край. Кёрнер едва заметно усмехнулся.

Юноша вспыхнул.

— Вот чёрт… Вы меня просто развели. Я вовсе не подозреваемый.

— Умник.

— Сволочь.

Кёрнер криво усмехнулся.

— Который был час, когда вы нашли тело?

— Я не должен больше вам ничего говорить.

— Вы уже сказали достаточно. Хотите проехать в участок?

— Пять минут девятого. Когда мы приехали, звонил церковный колокол.

Кёрнер на миг задумался.

— Если ваша коллега видела убийство через окно, значит, у нас есть свидетельница и точное время преступления. Прекрасно. Благодарю.

Фотограф поморщился.

— Ей очень плохо. Она в шоке и не разговаривает.

— Хорошо. Я сам с ней поговорю.

Кёрнер обошёл машину скорой помощи.

— Подождите ещё минуту, — парень переминался с ноги на ногу. От его прежней развязности не осталось и следа. Он посмотрел на Кёрнера почти умоляюще. — Я не знаю, что именно увидела Франка, но, должно быть, это было ужасно. Может, она видела убийцу. Но убийца наверняка видел и её тоже.

Кёрнер понял, к чему тот клонит.

— Полицейскую охрану вашей коллеге мы не дадим — в этом нет необходимости. Но, если вам так спокойнее, с ней поедет жандарм. Если шок не пройдёт, мы отправим её в психиатрическую клинику в Кирлинге. Учреждение там закрытого типа, а для надёжности можно поставить сотрудника у двери. Так вас устроит?

Парень кивнул.

Кёрнер заметил, как тот сразу немного обмяк. Рука руку моет. Возможно, этот урок пойдёт ему впрок, и впредь он будет охотнее сотрудничать с уголовной полицией.

Оставив его под дождём, Кёрнер обошёл машину. В кабине сидели молодой человек в очках и санитар Красного Креста, разворачивавший газету на руле.

Врач скорой и его водитель — оба зелёные мальчишки. Прекрасно. Только этого и не хватало.

Он снова подумал о журналистке.

Чёрт. Единственная свидетельница — в шоке и не может говорить. А мне нужно заставить её заговорить — пусть хоть на минуту. Тогда дело можно будет раскрыть за считаные часы, и я уберусь из этой дыры. Ещё не хватало застрять здесь на три недели, как бывало с другими следователями.

Обе задние двери скорой всё ещё были распахнуты. На носилках сидела женщина с шапкой чёрных кудрей, укутанная до подбородка в клетчатое стёганое одеяло. Кёрнер дал бы ей немного за тридцать.

У репортёрши было узкое, привлекательное лицо. На первый взгляд она совсем не походила на робкую девушку — скорее на уверенную в себе, острую на язык женщину, которая знает, чего хочет.

Только глаза разрушали это впечатление. Отсутствующий взгляд блуждал где-то по потолку машины. Она сидела с полуоткрытым ртом, уставившись в лампу, и что-то неразборчиво бормотала себе под нос.

Это были даже не слова — скорее монотонное напевание, словно она пыталась убаюкать ребёнка.

Кёрнер поставил ногу на откидную ступеньку и наклонился внутрь, стараясь не мокнуть под дождём. По крыше машины глухо и однообразно барабанили капли.

— Что она сказала?

— Ничего, — ответил врач, сидевший на табурете у носилок, и, не глядя на Кёрнера, убрал пустые ампулы.

Это и есть тот деревенский доктор, о котором говорила Яна Сабриски?

Кёрнер по опыту знал: аптекари и сельские врачи недолюбливают работать с криминальной полицией. Рядом с судебными медиками им вечно отводилась второстепенная роль; ими командовали, а на их долю оставалась главным образом бумажная волокита.

Здесь всё было так же. Этот человек осматривал тело, должен был оформить свидетельство о смерти Сабины Крайник, а затем ещё и заниматься шокированной свидетельницей.

Неблагодарная работа — но так всегда бывает, когда появляются трупы.

На враче был выцветший свитер, клетчатая рубашка и линялые фланелевые брюки — словно его вытащили сюда прямо из-за завтрака в каком-нибудь мужском пансионе. На алюминиевом чемоданчике, стоявшем у носилок, Кёрнер прочёл его фамилию.

— Могу я поговорить с этой женщиной, доктор Вебер?

Врач даже не изменился в лице и покачал головой.

С обстоятельной, почти стоической неторопливостью он убрал инструменты в чемодан, затем испытующе посмотрел на Кёрнера. Телосложением и движениями он казался моложе своих лет, но по глазам Кёрнер понял: ему уже далеко за пятьдесят.

Черты у него были резкие, лицо — изрытое шрамами юношеских угрей, следами, от которых он так и не избавился. Густые коротко остриженные волосы торчали во все стороны, но странным образом это даже шло ему.

Харрисону Форду ради такой причёски пришлось бы просидеть в гримёрной не меньше двух часов.

— Женщина не в состоянии давать показания. Ей нужен покой, — врач плотно сжал губы.

— Мне необходимо с ней поговорить. Достаточно одной минуты.

— Забудьте. Ни малейшего шанса.

Доктор Вебер поднялся, собираясь выйти из машины, но Кёрнер не сдвинулся с места.

Врач пристально посмотрел на него.

— Что вам от меня нужно? — Он снова сел. — Послушайте. Я бы закончил здесь ещё час назад, но ваши коллеги и водитель Красного Креста заявили, что машина не может уехать, пока я не поговорю с вами. Вы могли бы побеседовать и с врачом скорой, но этот мальчишка даже укол толком сделать не умеет. Где вы только его откопали?

Он демонстративно взглянул на часы.

— Что ж, наконец вы соизволили найти для меня время. Сказать мне нечего: женщине нужен покой, вот и всё. У меня в приёмной хватает другой работы, да и голова раскалывается. Проклятая погода.

Он прищурился и помассировал виски.

Кёрнер заметил на полу сорванные упаковочные плёнки.

— Что вы ей ввели?

— По миллиграмму галдола за раз. Это была уже шестая инъекция. Только теперь она успокоилась. Ещё вопросы?

Репортёрша покачивалась взад-вперёд, по-прежнему глядя на потолочную лампу. Из-под подушки выглядывал лист бумаги.

— Что это?

Доктор Вебер порылся в вещах и вытащил листок.

— Она хотела заговорить, но не смогла выдавить ни звука — шок не отпускал. Под руку ей попался бортовой журнал, и она нацарапала это на листе бумаги.

Он протянул рисунок Кёрнеру.

— А когда увидела, что нарисовала, так разволновалась, что мне пришлось отобрать у неё лист.

Кёрнер всмотрелся.

Листок был смят, чернила шариковой ручки расплылись. На нём смутно угадывалась человеческая фигура: девочка с широко распахнутыми глазами, ртом, раскрытым в беззвучном крике. Из-за раскинутых рук в этой позе чудилось что-то почти религиозное.

Фон был исчеркан беспорядочными линиями. Кёрнер знал, что они означали. По спине у него пробежал холодок. Он и сам видел в баре это мрачное железное сооружение.

Канаты и блоки были намечены несколькими штрихами, но при некоторой доле воображения можно было различить даже кожаные ремни.

И больше ничего. Ни намёка. Ни убийцы.

И всё же он не сомневался: она видела преступника. На рисунке девочка была ещё жива. Эта судорожная штриховка схватывала последние секунды перед смертью.

— Я заберу рисунок.

Кёрнер аккуратно сложил листок.

— Разумеется. Вы меня извините?

Врач поднялся и протиснулся мимо него.

По крайней мере, теперь у Кёрнера была свидетельница — пусть пока и не способная давать показания. Это могло измениться в ближайшие дни. А может быть, уже к вечеру.

Он обсудил несколько деталей с водителем и нашёл среди сотрудников из Нойнкирхена жандарма, который должен был сопровождать журналистку в Кирлинг. Врач скорой перебрался в салон, и Кёрнер проводил машину взглядом, когда та развернулась на деревенской площади.

Полицейские отодвинули заграждение и пропустили автомобиль. С включённой мигалкой скорая растворилась в дожде.

Кёрнер снова стоял под козырьком дискотеки, когда к нему, запыхавшись, подбежала Бергер и доложила, что ей удалось выяснить.

— Сегодня Сабине Крайник исполнилось бы четырнадцать. Учебный год только начался, она училась в Нойнкирхене, в четвёртом классе спортивной средней школы. Занятия начинаются в восемь. Обычно она садилась на школьный автобус в семь ноль пять и через пятьдесят минут приезжала в Нойнкирхен. Остановка — на краю деревни, напротив заправки.

Бергер кивнула вниз по улице, по которой они въехали в посёлок.

— Да, кстати, заправка закрыта. Тони, заправщик, работает добровольцем на дамбе. Жители готовятся к наводнению.

— Что ещё?

Бергер перелистнула блокнот.

— У Сабины Крайник было мало друзей в деревне. Она не состояла ни в церковном хоре, ни в каком-нибудь местном обществе и не подрабатывала официанткой ни в одном из хойригеров, как это обычно бывает у девочек её возраста. По выходным она иногда встречалась со школьными друзьями в Нойнкирхене — там стоит копнуть. Кроме того, в деревне есть только один мальчик, с которым она общалась ближе, но наш деревенский полицейский не знает, как его зовут.

— След, что надо.

Кёрнер насмешливо скривился.

— А родители?

— Отец — мясник, мать — домохозяйка. Она славится своим печеньем и кардинальскими пирожными. На праздниках пожарной дружины снабжает выпечкой всю деревню.

— Что с баром?

— Бар «Газлайт» открывается только по субботам вечером, в будни заведение закрыто. Владелец — некий Чак Райнер, диджей. У него есть и другие заведения в Штирии, а в Грайн он приезжает только на выходные. Живёт недалеко от Граца. Это не так уж далеко. Он вполне может оказаться нашим человеком.

Бергер захлопнула блокнот.

— Утро понедельника, и девочка должна была идти в школу, — вслух размышлял Кёрнер. — Что ей понадобилось в баре в восемь утра? Как она туда попала? Как туда проник убийца? Почему дверь была открыта, когда пришли репортёры? У кого есть ключ от заведения?

Он кивнул коллеге.

— Вот на какие вопросы нам нужно ответить. А пока разошлите ориентировку на Чака Райнера по всем отделениям.

Бергер что-то записала в блокнот.

— А что вам подсказывает интуиция?

Она подняла глаза, словно не ожидала вопроса.

— Люди здесь странные: жандарм, деревенский врач, хозяйка гостиницы напротив. Странное чувство… будто я попала в маленькую замкнутую общину, где каждому есть что скрывать. Будто здесь боятся полиции.

Кёрнер натянуто улыбнулся.

— Вы не сказали ничего нового. Здесь боятся всего, что приходит извне, в их маленький мир.

— В деревне говорят…

Бергер запнулась, словно решая, стоит ли продолжать. Потом всё же договорила:

— Говорят, по маленькой Крайник не слишком-то и будут горевать. Дескать, она и без того была со странностями, а её родители якобы состоят в родстве.

— Да быть того не может, — вырвалось у Кёрнера.

Он покачал головой.

Опять эти старые сплетни: будто в этой деревне каждый спит с каждым.

В Грайне не проходило дня без новой байки за общим столом. То у кого-нибудь обнаруживалась связь на стороне, то всплывали разговоры о нагулянных детях и кровосмесительных союзах.

Ничего не менялось. Люди так ничему и не учились.

— Давайте держаться фактов, — сказал он наконец.

Когда пробили полдень, из дискотеки вышли Базедов, Яна Сабриски и Рольф Филипп.

— Свежий воздух!

Филипп развёл руки и с хрустом прогнул спину. Позвонки у него затрещали, и он болезненно застонал, словно последние несколько часов ползал по полу, — что было недалеко от истины.

Жандармы подогнали катафалк, и Сабриски подписала протокол. Тело Сабины Крайник передали судебным медикам и отправили в венский патологоанатомический институт на Зенсенгассе.

Как обычно, Филипп отпустил одну из своих дурацких шуток насчёт слов «патология» и «Зенсенгассе», но никто не засмеялся.

Яна Сабриски подняла руку на прощание.

— Моя машина стоит сзади. Я сейчас уезжаю.

— Сколько тебе понадобится времени? — Кёрнер взглянул на часы.

— Ты приедешь на вскрытие?

— Да.

— Тогда два месяца.

— Да передохните вы оба, — вмешался Филипп. — Слушать противно. Яна, я тоже сейчас поеду, а Базедов пусть делает снимки. Через три часа закончим. Тебя устраивает, леди?