— Ты ведь не сомневаешься в моих словах?

Я покачал головой.

— Мы выбираем опасный путь, но он того стоит. Мы первопроходцы, а в конце нас ждёт озарение.

Он сжал меня крепче.

— Я могу рассчитывать на твою помощь?

Я хотел покачать головой, но в конце концов выдавил хриплое «да». Какой у меня был выбор? Я мог остаться министрантом — или стать мальчишкой при стойлах. О, как же я ненавижу себя за эту слабость!

25 января:

Как я только что узнал от дочери бургомистра, вчера патер Дорн попросил грайнского кузнеца изготовить для него ещё несколько деталей. Зубчатые колёса, пластины, болты и пружины якобы предназначались для реставрации хоровой арки и деревянного пола — так патер Дорн уверял кузнеца.

Он раздал свои чертежи нескольким ремесленникам и, разумеется, остался должен им деньги за работу. Невероятно, как ловко патер водит местных жителей за нос!

26 января:

Сегодня зима свирепствовала сильнее прежнего, и всё же мы с патером Дорном отправились на ослиной упряжке Адальберта Шмаля в Санкт-Гиден, в деканат Кемпен.

По дороге я узнал, что на прошлой неделе патер написал несколько писем. Поэтому в Санкт-Гидене нас уже ждал слесарь-механик, который передал нам необходимые части для привода — того самого основного механизма, без которого машина, как объяснил мне патер, не будет работать. Тяжело нагруженные, мы в бурю пустились в долгий обратный путь в Грайн.

27 января:

На церковном дворе под брезентом уже громоздятся десятки металлических деталей, укрытых от снега и любопытных взглядов. Сегодня патер начал собирать первые части. До самого вечера я слышал, как он стучит молотком, пилит и работает напильником.

28 января:

Патер несколько раз посылал меня в деревню за гвоздями, струбцинами, угольниками и странными на вид инструментами, о существовании которых я даже не подозревал.

29 января:

Патер Дорн велел мне очистить сводчатое подземелье и Турецкий лаз от всякой ненужной рухляди. День истины близок, сказал он. Всё утро я таскал во двор священника десятки мешков с мусором и складывал их вдоль стены. После скудного обеда мы спустили первые части машины через трещину в полу в подземелье, где патер Дорн принялся собирать детали.

— Дело движется, — сказал патер и потёр руки.

Он работал как одержимый: то и дело снова изучал инструкцию и по нескольку раз проверял каждое движение, пока не оставался доволен. Постепенно я начал осознавать размеры машины. У этого чудовища была ненормальная геометрия. Из какого бы угла подземелья на него ни смотреть, всё время казалось, будто видишь сразу все его стороны и ниши, словно конструкция непрестанно являла себя во всей своей ужасающей сложности.

Я снова и снова таскал детали, пока спустя несколько часов не рухнул на каменную лестницу с окровавленными руками.

— Макс, дальше! — рявкнул патер Дорн.

Я дышал неглубоко и не двигался.

— Послезавтра воскресенье, — прохрипел я. — Нам надо готовиться к святой мессе.

— А что, по-твоему, мы здесь делаем?

Он рывком поставил меня на ноги.

— Мы на верном пути к тому, чтобы совершить святую мессу в её чистейшей форме! Ты ведь не сомневаешься?

Он встряхнул меня.

— Ты хочешь всю жизнь баюкать себя в неведении, никогда не видеть и никогда не понимать по-настоящему? Или всё-таки хочешь познать окончательную истину?

— Ибн бен Аргуль сошёл из-за этого с ума! — вырвалось у меня.

Тогда патер отпустил меня. Лицо его вытянулось, он уставился на меня холодными глазами.

— Ах, вот как, — прошептал он. — Ты шпионил за моей спиной и считаешь себя умным. Думаешь, я не знаю, на что иду. О, ты ошибаешься.

Он улыбнулся.

— Я познаю истину.

— Даже если всё закончится безумием? — бросил я ему.

Он размахнулся и ударил меня по лицу.

— Ибн бен Аргуль был слаб. Его разум пошёл ложным путём. Араб, последователь Магомета, — с презрением выплюнул патер. — У него было божественное видение, ему открылся чертёж неземной машины, но он не сумел им воспользоваться.

Патер Дорн, раскинув руки, прошёл к середине подземелья.

— Йозеф Хутцингер собрал чертежи Аргуля, записал их в книгу, которая по счастливому промыслу попала сюда, в Грайн… туда, где я её нашёл! Нас избрал Бог. Наше предназначение — довести до конца то, в чём потерпели поражение Ибн бен Аргуль и все, кто шёл за ним. Бог на нашей стороне, ибо мы принадлежим к общине Христовой.

— А если мы ошибаемся?

Слёзы текли у меня по щекам.

Патер Дорн опустился передо мной на колени и взмолился:

— У нас есть миссия, которую мы должны исполнить. Бог защитит нас!

Я уже не знал, во что верить. С тех пор как патер прочёл книгу Хутцингера, эта мысль овладела им целиком. Но он не понимал, во что ввязывается, строя это устройство. Как он мог верить, что сумеет удержать машину под контролем? Он никак не мог предвидеть, чем закончится это безумие.

И тогда наконец это было произнесено — сорвалось с его губ как кощунство.

— С помощью этой машины я научу жителей деревни смирению.

Он дал мне попить, смыл кровь с моих рук и отправил наверх за новыми деталями. После этого мы работали без перерыва до самой ночи.

31 января:

Сегодня было уже третье воскресенье без мессы. Но на этот раз всё было иначе. Мне не пришлось успокаивать верующих, тем более отмахиваться от них короткими словами: теперь уже никто не поднимался на церковный холм.

И всё же был другой повод считать этот день самым страшным в моей жизни. Я стал свидетелем ужасного развития событий. Вечером патер Дорн велел мне явиться к нему в подземелье.

Подземный лабиринт во всей своей уродливости был занят машиной. В немногих свободных углах стояли деревянные ящики, на них — клетки. В своих тюрьмах пищали крысы и мыши, а под стеклянным колпаком я, кажется, даже разглядел мух, которые с жужжанием бились о стекло.

Патер Дорн заметил мой недоверчивый взгляд.

— По ним мы поймём, работает ли она.

Он привёл в движение рычаг. Зубчатые колёса сцепились, катушки начали наматываться, цепи загрохотали, и похожие на крылья ветряной мельницы паруса стали раскрываться. Внезапно вся машина ожила.

Патер бросился к двум ручным кривошипам и стал вращать рукояти — всё быстрее и быстрее.

— Макс! Насос, живо!

Я подбежал к обтянутым кожей мехам и нажал на педаль. Огромные части машины начали смещаться; жернова тёрлись друг о друга, проносились у меня над головой, на роликах расходились и снова сталкивались, издавая чудовищный звук.

К скрежету примешались новые, отвратительные стоны трущихся металлических пластин и глухие удары молота. Механизм испускал всё более страшные звуки, похожие на взмахи крыльев уродливых насекомых, — звуки, каких не мог бы издать ни один человек. И вдруг я понял коварный замысел: возникал ритм с повторяющимися тонами.

— Быстрее! — потребовал патер Дорн.

Вскоре я уже не мог различать отдельные звуки. Меня окружал сплошной гул, но спустя несколько минут тоны словно по волшебству начали взаимно гасить друг друга, нейтрализовать: грохот становился всё тише, пока наконец не исчез совсем, оставив после себя тревожную тишину.

Машина же работала в полную силу, хотя больше не нуждалась ни в ручном кривошипе, ни в ножной педали. Даже ничего не слыша, я чувствовал: жуткие звуки по-прежнему рождаются вокруг нас. Ткань моих брюк трепетала. В животе нарастало давление, его сводило всё сильнее.

Эти беззвучные тоны, существовавшие вокруг нас, причиняли боль ушам, сушили нёбо и заставляли пульс бешено нестись. Но и это было ещё не всё — происходило нечто более страшное. Мухи одурело ползали по дну деревянного ящика и теряли ноги и крылья.

Крысы издыхали. Их глазные яблоки вращались в орбитах. Они раскрывали пасти, словно задыхались, но не издавали ни единого звука.

Прекратить! — хотел я закричать, но и у меня не вырвалось ни звука, будто я стоял в помещении с глухими стенами, поглощавшем всякий шум.

Внутри у меня забурлило. Моча и кал хлынули в штаны. Я ничего не мог с этим поделать. Я хотел кричать, сжимал кулаки и вдруг понял, что из носа и ушей у меня течёт кровь.

Беспомощный, с трясущимся телом, я смотрел, как камень пола отслаивается волнами и наконец исчезает. Под машиной разверзлась чёрная бездна, над которой, казалось, всё парило. Отверстие непрестанно меняло форму, словно жило и пульсировало.

Какая гигантская полость могла скрываться под ним? Слёзы бросились мне в глаза, но не они мешали ясно видеть открывшееся зрелище. Воздух над провалом начал мерцать, образы наползали друг на друга.

Затем в глубине что-то загрохотало, и оттуда метнулось существо, которое я не мог разглядеть как следует. Неописуемая тварь набросилась на патера Дорна. Хлещущие во все стороны тени сорвали с него одежду и молниеносно проникли во все отверстия его тела.

Лицо патера расплылось в неузнаваемое месиво. Он раскрыл рот и закричал, но я не услышал ни звука. В следующее мгновение мне показалось, будто его эрегированный член чудовищно торчит из тела. Чем глубже тёмные тени вгрызались в его плоть, тем сильнее он начинал дёргаться.

Затем всё произошло стремительно: щупальца из глубины обвились вокруг запястий патера, пальцы его сжались в кулаки, глаза закатились, обнажив страшную белизну, словно он испытывал экстатическое наслаждение, и жидкость из его члена излилась в овальную чёрную пасть, которая вырвалась из глубины и разверзлась под ним.

Внезапно хватательные отростки отпрянули — и тогда я понял: изнасилование закончилось. Это неописуемое нечто получило то, чего жаждало.

Когда патер Дорн без сил рухнул на пол, из овальной пасти выпучились губы и сложились в исполинское влагалище. По телу нечестивого образования, не принадлежавшего этому миру, прошли судороги. Невообразимые схватки распространились по всему пространству, отняли у меня дыхание и сдавили грудную клетку.

Плоть наваливалась на плоть; из огромной, отвратительной, сочащейся матки выскользнул ещё более страшный на вид сросшийся детёныш. Тварь буквально исторгло наружу; она билась, раскрыла маленькую пасть и издала звуки, от которых треснуло стекло.

К тому времени все мухи и крысы уже были мертвы. Только при этих звуках я снова смог вдохнуть и заметил, что машина остановилась, а отверстие в полу исчезло. Патер Дорн, задыхаясь, ворочался в луже, прижимал к себе скользкое существо и нежно обнимал его. Несомненно, безумие овладело им.

Я же сохранил рассудок, хотя и стал свидетелем этих уродливых родов.

11 февраля:

Это ужасно. Со времени нечестивого соития патер Дорн окончательно обезумел. Его отчаянные поиски Бога закончились безумием…

Кёрнер захлопнул книгу: следующую часть он уже читал в квартире Марии. Теперь он знал всю невероятную историю министранта, который после церковного пожара в июне 1864 года выбрался через окно своей комнаты, чтобы бежать в Вену.

Один Бог знал, что с ним стало: пережил ли он ночь 21 июня или деревенская толпа настигла его и линчевала так же, как прежде патера Дорна.

Кёрнер, всё ещё опиравшийся на конструкцию, подтянулся на одной из штанг. Та с треском не выдержала давления, и он споткнулся, едва не рухнув на пол. Несколько мгновений он недоверчиво смотрел на оторванную ржавую распорку в своей руке.

Внезапно его охватила безграничная ненависть к машине — этому изделию тёмных демонов, нашедших способ поработить людей в деревне. Он с огромной силой размахнулся и ударил по механизму. При каждом ударе железная штанга отдавалась в ладонях.

Вспышка ярости приносила облегчение. Кёрнер колотил по механизму, пока руки не начали кровоточить, а штанга не стала болезненно врезаться в плоть. С каждым новым ударом конструкция деформировалась. Он крушил зубчатые колёса, перерубал тросы, обрушивал грузы, вырывал педали из креплений, гнул рычаги и рвал паруса, которые, словно крылья, торчали в пространство.

Эта конструкция должна была поплатиться за то, что жители деревни сделали с Марией и его родителями. Если бы машины никогда не существовало, Мартин Гойссер, брат и сестра Крайник и, вероятно, множество других деревенских детей до сих пор были бы живы.

Вскоре из механизма торчали только сломанные прутья, похожие на зубочистки, с обрывками кожи на концах. Вся машина напоминала руину, слабо освещённую фонариком и затаившуюся во тьме. Грохот и скрежет ещё отдавались в ушах Кёрнера, когда он, тяжело дыша, опустился на колени и вытер пот с лица.

Если повезло, книга Хутцингера с ужасными чертежами Аргуля погибла во время церковного пожара. Теперь была уничтожена и машина.

Оставались только твари за стенами, которых тоже предстояло истребить.

Кёрнер уставился на рацию. И этим он тоже займётся.

Вообще-то это отродье должно было погибнуть ещё сто сорок лет назад. Но что-то пошло не так, как описывал министрант в своём дневнике.

Существо не умерло, оно пережило нападения на церковь… или кто-то пробудил его. Кто-то — или какое-то событие. Возможно, пробуждение было связано с аварией в шахте.

Иначе зачем Мартин Гойссер так подробно занимался катастрофой 1937 года?

В этом предположении могло быть немало правды. В конце концов, ходы̀ из этого подземелья тянулись до шахтных выработок.

Пробудила ли существо влага? Или трое погибших шахтёров, чьи тела так и не нашли? Но об этом Кёрнер мог ломать голову позже.

Он поднялся.

Ему нужно было как можно скорее найти выход из подземелья, пока свет фонарика окончательно не погас и он не пропал в темноте.

Несомненно, он находился в Турецком лазе под церковью.

Где-то должен был быть подъём с откидной решёткой, ведущий прямо в деревенский колодец. Если повезёт, он сможет выломать петлю и выбраться наружу.

Услышав за спиной звук, Кёрнер замер.

Похоже на шарканье обуви. По полу заскребли камешки; кто-то приближался. Он резко обернулся и торопливо осветил фонариком все углы подземелья, но ничего не увидел.