Не эта ли машина имелась в виду? Не тем ли самым тоннелем прополз Кёрнер, которым уже проходил министрант с масляной лампой, разыскивая отродье?

Если так, сводчатое подземелье находилось прямо под церковью.

Кёрнер лихорадочно размышлял. Ничто из увиденного до сих пор не противоречило дневниковым записям. Чем глубже он погружался в историю этого места, тем яснее становились строки министранта.

Если допустить, что министрант не был безумцем и всё, что Кёрнер прочёл в книге, соответствовало истине, значит, он находился в том самом подземелье, спуск в которое в июне 1864 года разъярённая толпа жителей деревни забаррикадировала молотками, гвоздями и разбитыми церковными скамьями, а затем перекрыла тяжёлым алтарным камнем.

Если всё это правда, выход заперт с 1864 года. Возможно, в дневнике есть подсказка. Кёрнер поспешно вытащил книгу из кармана пальто и направил луч фонаря на первую запись, с которой всё началось.

4 января 1864 года:

Новый алтарный камень, который два месяца назад мы получили из Санкт-Гидена в деканате Кемпен, до сих пор приносил нам одни неприятности. Уже в день установки пол сильно просел, а ко всему прочему вчера в хоровой арке появилась трещина, которая вот уже несколько часов продолжает расширяться.

Остальная часть страницы расплылась. Кёрнер сел по-турецки у каркаса машины и при слабеющем свете фонаря занялся дневником; записи продолжались на следующий день.

5 января:

Сегодня утром трещина доходила уже до пола и была такой ширины, что я мог просунуть в неё два пальца. В полдень я услышал, что каменных дел мастер из Хайденхофа придёт в церковь с двумя подмастерьями.

Когда после обеда я, как и каждый вторник, принёс патеру Дорну покупки из деревни, мужчины уже работали. Место перед алтарём выглядело ужасно: повсюду пыль и щебень. Валялись деревянные рейки, корыта с водой, кельмы и лопаты. Рабочие пробили в стене дыру в человеческий рост и как раз вскрывали деревянный пол.

Лежавшие под ним доски сгнили; несло отвратительно, затхлой стоячей водой. Неудивительно, что пол просел. Судя по состоянию стройки, этот хаос должен был продлиться не меньше недели. В тот момент мы с патером ещё надеялись, что самое главное удастся закончить к воскресной мессе. Но всё вышло иначе.

Вечером вдруг начался сущий ад. Мужчины носились по церкви как всполошённые куры. Патер Дорн, бледный как полотно, поспешил через выбитые куски кладки и уставился в дыру. Во время ремонтных работ под внешней северной стеной церкви рабочие наткнулись на склеп.

Один подмастерье-каменщик торчал в расщелине по шею. Он крикнул, чтобы ему дали масляную лампу. Когда я принёс её, он на заду съехал глубже в подземное сводчатое помещение и исчез. После этого я видел только пляшущий свет лампы под щелью в полу.

— Склеп с костями! — прокричал он наверх.

Я стоял как вкопанный и смотрел на трещину в полу. Патер Дорн повернулся ко мне, приложив указательный палец к губам.

— Ни слова об этом.

В тот же вечер патер Дорн отправил каменщиков обратно в Хайденхоф. Не знаю, что он задумал, но надеюсь завтра это выяснить.

6 января:

Реставрационные работы пока остановлены, поскольку патер Дорн хочет выяснить назначение и размеры склепа. Я должен ему в этом помочь.

После обеда мы приступили. Мы с патером Дорном надели толстые пальто и крепкую обувь, взяли масляные лампы, верёвки и лопаты. Я последовал за патером в склеп. Там стоял страшный холод, пар поднимался перед лицом. Спуск несколько метров шёл по наклонной осыпи, но затем мы наткнулись на грубо вырубленные в камне ступени.

Очень скоро мы поняли, где оказались: просторный склеп, казалось, лабиринтом простирался под всем церковным холмом. Камеры были наполнены человеческими костями. Не освещая лампой подробностей, я шёл за патером. Он спешил из одного помещения в другое, всё глубже уходя по подземному каменному ходу, пока тот не закончился тупиком.

Разочарованный патер поставил лампу на землю. В тот момент я ещё не знал, чего он ждал от этого подземного сооружения.

— Я думал, мы нашли легендарный Турецкий лаз.

Патер ударил кулаком по камню. Я обратил его внимание на ржавую железную решётку, которая у нас над головами была вделана в каменный потолок на двух петлях.

— Макс, подсади меня, — велел он и тут же полез вверх, чтобы отпереть засов.

Когда решётка упала вниз, мы поднялись по железным крюкам, закреплённым в стенах. В тесной шахте мы вскоре выбрались на узкую площадку. Свет падал сквозь крохотные глазки в мраморном куполе. Прижавшись друг к другу, мы всё-таки сумели выглянуть наружу.

У меня перехватило дыхание. Мы находились посреди грайнской деревенской площади и могли смотреть во все стороны. Я видел трактир, амбары и дорогу к реке. Совсем рядом плескалась вода, и только тогда я понял, где мы: в деревенском колодце. Скульптуры мраморных ангелов внутри были полыми. Железная петля подсказала нам, что должен существовать выход наружу.

Патер Дорн опустился на корточки.

— Мы и вправду нашли Турецкий лаз.

Улыбаясь, он рассказал мне, что представляло собой это сооружение. Прежде подземный тайный ход вёл от церкви прямо на деревенскую площадь. Обычно им пользовались как путём к бегству во время разбойничьих нападений и войн. Скрытый в деревенском колодце выход должен был прежде всего служить для спасения драгоценных церковных сокровищ.

Во время первой турецкой осады Вены в 1529 году жители деревни прятались в этом тоннеле. Позднее тайный ход расширили несколькими помещениями, и, как говорят, он служил покойницкой для жертв Чёрной смерти. В какой-то момент вход в тоннель в церкви замуровали, после чего шахта продолжила жить лишь в легендах.

В грайнской церковной истории нет ни упоминаний, ни записей о Турецком лазе, и всё же несколько часов назад мы побывали в нём!

7 января:

Сегодня мы с патером Дорном снова осматривали Турецкий лаз. Пока я по приказу патера укладывал кости мёртвых в мешки и перевязывал их, чтобы позднее он смог похоронить останки в общей могиле, сам патер занялся одной нишей, вырубленной в горе; мы назвали её «мастерской».

Оттуда он извлёк зубчатые колёса, тяги, ржавые металлические пружины и старую конторку. Недолго думая, он расколол ящик ломом, который каменщики оставили на стройке. Я поспешно подбежал с масляной лампой, но был разочарован. Я надеялся на жуткие записи, дневники, письма или таинственное завещание, однако в ящике оказалась лишь ветхая книга, написанная вскоре после начала века.

Автор, некий Йозеф Хутцингер, оставил на бумаге совсем немного текста, зато множество перьевых рисунков. Эти нелепые каракули, должно быть, и около 1801 года выглядели весьма странно, потому что даже сегодня производят причудливое впечатление. Возможно, именно поэтому патер Дорн, казалось, ими заинтересовался: книгу он больше из рук не выпускал.

11 января:

Сегодня снова был понедельник, мой свободный день, но на этот раз мне не хотелось расчищать снег на подъездных дорогах к усадьбе Адальберта Шмаля, хотя хозяин всегда платил мне за это. Не собирался я и вычищать его стойла. Меня занимал другой вопрос: кто такой Йозеф Хутцингер?

Я навестил дочь Эбуса фон Вальбека, и она позволила мне войти в библиотеку отца. О книжном собрании бургомистра я слышал много, но прежде оно меня особенно не интересовало. Теперь всё было иначе. Я хотел выяснить, кем был тот самый Хутцингер, чьи рисунки пером так заворожили патера Дорна.

После двух часов, проведённых над томами в книжной комнате, пропахшей трубочным табаком, я наконец нашёл то, что искал. Розыски я начал слишком мудрёно, тогда как ответ лежал совсем рядом. Трудно было поверить, но Хутцингер оказался местным историком.

В грайнской книге крещений XVIII века я обнаружил примечательную запись. Поскольку Хутцингер родился вне брака в военные годы, около 1740-го, от некой Магды Хутцингер, а отец назван не был, тогдашний священник коротко вписал в книгу: «гусарское дитя».

В грайнских анналах говорилось, что в 1761 году Йозеф Хутцингер отправился в Вену, чтобы пять лет учиться в Восточной академии, учреждённой Марией Терезией. Там, как мне удалось прочесть, так называемых «способных юношей» готовили к делам с Оттоманской Портой. Затем последовали путешествия на Восток, пока в 1798 году Хутцингер, уже стариком, не вернулся в Грайн, чтобы посвятить себя записи накопленных знаний. К сожалению, о том, что он пережил на Востоке, не было сказано ни слова.

Зато грайнская книга умерших содержала несколько любопытных подробностей. Поскольку время рождения и возраст покойных не всегда были известны, я часто встречал в метриках записи тогдашнего священника вроде: «Ему было около 70 лет» или «Ему, как говорят дети, под 75».

О Йозефе Хутцингере было написано следующее: «Он прожил 60 с лишним лет и не пользовался ни врачом, ни лекарствами». Однако, поскольку до конца жизни Йозеф Хутцингер оставался некрещёным, его похоронили в углу кладбища, в так называемом Домике невинных. Там и сегодня хоронят некрещёных мертворождённых детей и плоды после выкидышей, поскольку их нельзя предавать освящённой земле.

Я знаю этот домик. Он обнесён стеной и укрыт крышей, чтобы, как говорили в те времена, ведьмы и злые духи не могли получить власть над мёртвыми детьми. Пустые сказки!

17 января:

Я потрясён и до сих пор не могу в это поверить. Сегодня патер Дорн отменил воскресную мессу! Он заперся у себя в кабинете и никого не принимал. Мне пришлось успокаивать верующих.

Пока мы стояли под церковным навесом, поднялась страшная метель, но последние из ожидавших разошлись по домам лишь через два часа после того, как должна была начаться месса.

До глубокой ночи в комнате патера горел свет. Он позвал меня к себе только один раз, попросив кувшин воды. Я увидел, что он сидит за пюпитром, склонившись над книгой Хутцингера, и при свете масляной лампы выводит на листе бумаги какие-то странные рисунки. После этого я ушёл в свою комнату и лёг спать.

18 января:

За завтраком патер Дорн встретил меня словами:

— Макс, мы построим машину!

Не объясняя больше ничего, он потёр руки и зашагал в деревню.

Хотя это снова был мой свободный день, я опять отказался от мысли помочь Адальберту Шмалю с чисткой стойл. Вместо этого я прокрался в кабинет патера Дорна. Должно быть, он считал меня простоватым парнем, неспособным самому сложить выводы воедино. Но тут он ошибался.

Теперь я уже знал, кто такой Йозеф Хутцингер, и знал, что большую часть жизни он провёл на Востоке. Его книга лежала передо мной — небольшая, неброская, в переплёте из винно-красной кожи. Заглавие гласило: «Машины Аргуля».

Я открыл её, перелистнул первые хрустнувшие пергаментные страницы и начал читать. Через час я потрясённо захлопнул книгу. Менее чем на ста страницах содержались подробнейшие инструкции по строительству чудовищных машин, назначения которых я так и не смог понять.

Предисловие Хутцингера было посвящено жизнеописанию некоего Ибн бен Аргуля, жившего около 750 года от Рождества Христова в Дамаске. Всю книгу Хутцингер посвятил трудам этого изобретателя, которому, по-видимому, и принадлежали технические чертежи. Невероятно, что подобное могло существовать на Востоке более тысячи лет назад.

О смерти Ибн бен Аргуля Хутцингер лишь кратко упоминал в послесловии. В возрасте тридцати четырёх лет арабский изобретатель лишился рассудка и, желая искупить свои творения, решил сам себя казнить. Он построил свою последнюю машину, которая живьём вырвала у него из тела внутренности.

Я вздрогнул, услышав голос патера Дорна перед церковным двором. Быстро покинув кабинет, я выбежал к нему во двор. Патер держал за ручку тележку.

— Только посмотри! — радостно крикнул он и откинул брезент.

В тележке лежал старый ржавый хлам: цепи, ножные педали, тросовые тяги, ручные кривошипы, зубчатые колёса и металлические пружины. Всё это напомнило мне рухлядь, которую мы обнаружили в Турецком лазе.

24 января:

В это воскресенье патер Дорн позвал меня к себе в кабинет за полчаса до начала мессы. Он вырвал несколько страниц из книги Хутцингера и сложил листы так, что получился огромный чертёж.

— Смотри, Макс!

Он с гордостью показал мне строительный план, как называл своё творение.

— Это ключ к самой могущественной из всех конструкций.

В верхней части листа было нацарапано: «Безмолвная машина».

— Инструкция по созданию этой машины считалась утраченной со времён смерти Ибн бен Аргуля. Спустя более тысячи лет автор книги отыскал её в Константинополе. Листы были спрятаны в тайной комнате Айя-Софии.

Патер Дорн ухмыльнулся.

— Макс, ты, конечно, не понимаешь всех связей, но мы построим эту машину.

Я всё прекрасно понимал. И знал, что означает постройка машины. Пока патер Дорн, заворожённый собственными словами, говорил и говорил, из церкви до меня доносился ропот верующих: было уже шесть часов вечера, а они всё ещё ждали патера и его мессу.

— Не смотри всё время на дверь! — прикрикнул на меня патер Дорн. — Сюда!

Он постучал по листам.

— Здесь сокрыта истинная вера.

Он схватил меня за воротник.

— Ты ещё научишься понимать истину, Макс. Позже, гораздо позже, когда несколько раз прочтёшь эту книгу. Поверь мне. Если то, что здесь написано, правда — а я убеждён, что это правда, — машина вызывает истину космического масштаба. Это окончательное доказательство того, что Бог существует. Макс, ты понимаешь? Бог не находится в пространстве, каким мы его знаем. Он — между. Машина действует как мост: создаёт связь, открывает врата в иные сферы. Она превращает неверующих в зрячих. Через неё мы очистимся!

Безумная болтовня! Я невольно вспомнил, как Ибн бен Аргуль покончил с собой. Патер Дорн, должно быть, почувствовал мои сомнения, потому что внезапно умолк и посмотрел на меня сверкающими глазами.