Он помолчал и с любопытством посмотрел на Кёрнера.

— Это правда, что дом был заминирован, а вы голыми руками скрутили захватчика?

На миг Кёрнер лишился дара речи. Чего-чего, а этого он не ожидал. Похоже, теперь об этом знали уже все; история добралась даже до такой дыры, как Грайн.

— Расширьте радиус до тысячи метров, — холодно сказал он.

Жандарм переступил с ноги на ногу.

— Думаю, пятисот хватит. А если ничего не найдём, всегда можно…

Кёрнер шагнул к нему ближе и впился в него взглядом.

— Расследование ведёте вы?

Он не стал ждать ответа.

— И как вы потом расширите слишком узкую зону, не потеряв следов? Делайте, что вам сказано. Пока дождём всё не смыло.

Он обошёл жандарма, нырнул под жёлтую ленту и вошёл в бар. Бергер последовала за ним.

Первым делом он заметил, что в тяжёлой деревянной двери отсутствует замок. Его профессионально вынули из гнезда. Кёрнер ничего не тронул, лишь отметил это про себя.

Как он уже видел на фотографиях, внутри было темно. Пол состоял из засаленных досок, по которым, должно быть, пролились уже целые реки пива. Стены тоже были обшиты деревом. Под потолком тянулись тяжёлые балки, вокруг которых вилась гирлянда с лампочками, — вся эта кустарная обстановка, по-видимому, должна была создавать атмосферу дискотеки.

В помещении пахло не только пивом и застоявшимся сигаретным дымом, как на многих подобных местах преступления. В воздухе стоял ещё и металлический привкус крови.

Но и это было не всё. Над всем этим нависал резкий смрад тухлых яиц — как в сернистой лечебнице. От трупа такой запах исходить не мог. Трупы пахнут иначе.

— Уф, — простонала Бергер.

— Смотрите под ноги.

Кёрнер указал на проход, который криминалисты обозначили для следователей. В пол были воткнуты маленькие штифты, между ними натянуты шнуры. Бергер пошла следом, точно придерживаясь размеченного пути.

Они добрались до барных табуретов. Стойка вовсе не блестела чистотой: повсюду валялись подставки под пиво, а к дереву прилипли капли воска от свечей. Большое зеркало за баром зрительно удваивало пространство. С верхней конструкции свисали бокалы и дозаторы бутылок с бурбоном и Bacardi.

Подростком Кёрнер никогда не шатался по этому бару, хотя заведение существовало уже тогда. Сигареты, выпивка и женщины были для него под запретом. И теперь он понял, что ничего не потерял.

Миновав несколько деревянных колонн и балюстрад с афишами концертов и шоу, они вышли к танцполу. Тесную круглую площадку окружали столы и стулья, а за ней находился подиум для музыкантов.

На нём стояли электроорган, микрофонные стойки и колонки; по полу тянулись спутанные провода.

Базедов расставил вокруг танцпола прожекторы на штативах, чтобы залить светом каждый угол места преступления. Самого его видно не было. Из-за ширмы из алюминиевой фольги то и дело вспыхивали вспышки. Очевидно, он уже добрался до трупа.

Перед ширмой на четвереньках ползал Рольф Филипп; на руках и обуви у него были пластиковые защитные чехлы. С его комплекцией он напоминал медведя, чьи лапы зачем-то засунули в деконтаминационный костюм.

С самого начала все знали, что из него получится прирождённый эксперт-криминалист. После отбора на жандармском посту в Мёдлинге их направили на стажировку в Эрдберг, в третий район Вены, и там всё решилось окончательно: Филипп пошёл в криминалистику, Базедов стал криминальным фотографом, а сам Кёрнер перевёлся в отдел по расследованию убийств.

Иногда они работали над делом вместе. Сегодня был именно такой день.

Филипп вертел между пальцами тёмный блестящий предмет.

— Фрагмент третьего или четвёртого поясничного позвонка, — пробормотал он в диктофон, поднеся его почти к губам. — Четыре сантиметра, одиннадцать граммов. Расстояние до тела…

Он посмотрел на цифры на рулетке, уходившей под ширму.

— Три метра сорок. Номер семнадцать.

Он положил находку в пакет, подписал его маркером и отметил место маленьким флажком. Потом добавил пакет к куче других, уже скопившихся позади него. Напоследок сфотографировал участок.

— Интенсивный металлический запах объясняется большим количеством крови и переломами позвоночника, — продолжал он в диктофон. — Однако необычен сильный запах серы. Возможно, рана жертвы содержит примесь флуимуцила.

Кёрнер и его коллега молча наблюдали за работой. Их появления Филипп не заметил. Тогда Кёрнер нарочно шаркнул ногой. Филипп вскинул голову, выключил запись и с иронией произнёс:

— А вот и кавалерия.

Он выпрямился во весь рост. Почти такой же высокий, как Кёрнер, только заметно шире в плечах и с грудной клеткой чуть ли не вдвое больше, при этом вовсе не толстый. Густые брови, плотная борода с усами и залысина, отчего высокий умный лоб бросался в глаза ещё сильнее.

И всё же волосы он носил длинные, до плеч, зачёсывая назад, так что походил на художника, который нарочно шокирует публику своим вызывающим видом.

Узнав Кёрнера, он оживился.

— Эй, это ты? Корен отдал дело тебе? Невероятно. Я бы поставил что угодно на то, что старая дракониха тебя отстранит.

Кёрнер пропустил это мимо ушей. Ему уже надоело говорить о вчерашнем вечере — возможностей для этого ещё будет предостаточно.

Он кивнул в сторону танцпола.

— Чего-нибудь не хватает?

— Я что, фокусник? — Филипп развёл руками. — Я здесь всего час. Сначала мне нужно всё собрать и отправить в лабораторию. Надевай перчатки и помогай.

— Спасибо. Если убийца унёс часть тела на память, я хочу узнать об этом сразу.

— Узнаешь первым.

— Ты уже заметил, что дверной замок отсутствует? — спросил Кёрнер.

Филипп покачал головой так, будто перед ним стоял законченный дилетант.

— Умник. Это я снял цилиндровый замок и отправлю его в «кримтехнику». Думаю, с ним кто-то возился.

— Ещё что-нибудь нашёл?

— Да. Бумажник убийцы, — огрызнулся Филипп. — Эй, ты вообще понимаешь, что я тут делаю? Нет ничего хуже, чем снимать следы в дискотеке: сотни свежих отпечатков на перилах и стаканах, волокна ткани на стульях, сотни следов обуви. Попробуй потом отделить то, что относится к убийству, от того, что не имеет к нему никакого отношения.

— Ладно, понял. Не будем тебе мешать, — примирительно сказал Кёрнер, подняв руки. — Кстати, это доктор Соня Бергер. Она…

— Доброе утро, — коротко кивнула Бергер.

— Леди! Так это вы — та самая молодая криминальный психолог рядом с нашим героем? — Филипп расплылся в обаятельной улыбке. — Позвольте совет: держитесь с ним поосторожнее. Я слышал, он любит время от времени вручать оружие весьма сомнительным личностям. И было бы чертовски жаль, если бы с такой привлекательной и умной женщиной, как вы, что-нибудь случилось.

Бергер поморщилась.

— Я прекрасно знаю, что в участке меня называют «психотёткой». И вы тоже. Так что избавьте меня от комплиментов.

Кёрнер сглотнул и опустил глаза. В комнате сразу похолодало.

— Поймали, психотётка. Один — ноль в вашу пользу.

Филипп снова взялся за работу; похоже, выпад Бергер его ничуть не задел. Кёрнер даже был готов в это поверить. Филипп был достаточно тёртым человеком, а с женщинами у него и вовсе никогда не возникало сложностей: либо он беззастенчиво с ними флиртовал, либо оскорблял — и на этом вопрос для него исчерпывался.

Кёрнер отвернулся и пошёл по размеченному проходу.

— Только не затопчи мне ещё что-нибудь. Сюда недавно влетела собака. Этот кобель смазал важные следы, — крикнул ему вслед Филипп.

— Да-да. Мне нужно понять, как убийца выстроил место преступления. Если хочешь понять художника…

— …посмотри на его работу. Знаю, старая истина. — Филипп указал на размеченный маршрут. — Но идти только по разметке, ценитель искусства.

Бергер за Кёрнером не пошла; она осталась позади и заговорила с Филиппом. Слов он не разбирал, но по тону понял: Бергер расспрашивает его с искренним интересом.

Каким бы невыносимым ни был Филипп, в своём деле он разбирался. У него можно было многому научиться. Возможно, отношения между ними ещё наладятся. Кёрнер привык к тому, что при первом знакомстве Филипп почти всегда умудрялся задеть человека. Он был как великий визирь: его благосклонность ещё следовало заслужить. И если Бергер хоть немного ослабит свою холодную, отстранённую манеру, они, пожалуй, даже поладят.

Кёрнер двинулся к ширме и почти сразу оказался в конце зала. За арочным проёмом тянулся лишь узкий коридор мимо туалетов, который, как он предположил, выводил во внутренний двор с парковкой. У любого бара такой должен быть.

Подросткам ведь где-то нужно тайком встречаться, обмениваться таблетками и тискать девчонок на задних сиденьях машин.

За алюминиевой фольгой, которую Кралиц по прозвищу Базедов использовал для подсветки, всё ещё вспыхивала вспышка. Она разгоралась, как сверхновая, и на миг Кёрнер видел перед собой лишь россыпь ослепительных звёзд.

Базедов стоял за своей Nikon, прижав глаз к видоискателю. Он поправлял вспышку и нажимал на спуск. Когда смотришь, как он работает, кажется, будто одним глазом он смотрит в камеру, а другим одновременно разглядывает тебя.

Этот его «базедовский взгляд», как любил шутить Филипп, выглядел так, будто лягушку надули велосипедным насосом. Сам фотограф был славным парнем; вероятно, именно поэтому и терпел бесконечные насмешки на свой счёт.

Короткие волосы у него были аккуратно расчёсаны на пробор, и весь он казался до смешного благообразным — как образцовый отец семейства, который днём сидит в налоговом управлении и штампует входящую почту.

Прозвище Базедов, в сущности, тоже было выдумкой Филиппа: фамилия Базедов, произнесённая с русским акцентом. Оно прилипло к нему в тот день, когда он женился на украинке, с которой теперь растил двоих детей. Кёрнер никогда не считал эту кличку особенно удачной, но в участке она прижилась мгновенно и с тех пор стала неотделима от её владельца.

Базедов уставился на Кёрнера.

— Доброе утро, Алекс. Опять вместе, прямо как в старые времена в Мёдлинге.

— Да, славное было время…

— Уже тогда мы были командой хоть куда! — гаркнул Филипп из-за ширмы. — С тех пор мало что изменилось, а?

— Разве что волос у тебя было больше, — парировал Базедов.

— Заткнись!

Базедов тут же умолк. Для перепалок в духе Филиппа у него попросту не хватало ни желания, ни нервов.

— Посмотрим, так ли мы хороши и на этот раз. Базедов, я хотел…

Вспышка снова полыхнула, и Кёрнер осёкся.

Железная конструкция, которую он уже видел на снимках, торчала у стены, как скелет. Внутри действительно была намертво вварена скамья. На первый взгляд она напоминала тренажёр из спортзала, но тросы, блоки и кожаные ремни делали устройство странным, лишённым очевидного смысла.

Пока лишённым. Этим потом займутся в лаборатории.

Рядом с конструкцией ничком лежало тело: девочка в джинсах, блузке и кроссовках, руки и ноги раскинуты. Базедов уже обвёл труп мелом.

Нетрудно было понять, от чего она умерла. Теперь Кёрнер знал, почему фрагменты позвонков оказались разбросаны по всему танцполу.

Он присел на корточки и стал рассматривать тело, лежавшее примерно в двух метрах от него. Ближе подойти не позволяла разметка, оставленная Филиппом, но и этого расстояния было более чем достаточно.

Место преступления было выстроено с пугающей тщательностью — словно в расчёте на следственную группу, словно кто-то заранее продумал, какое впечатление всё это должно произвести. Возникало ощущение, будто здесь действовал серийный убийца, экспериментирующий на грани безумия и явно получающий от своей игры удовольствие.

Что он хотел сказать этой постановкой?

Привет, ребята. Это моя первая жертва. Скоро будут ещё.

Девочка лежала лицом вниз, словно убийца не хотел смотреть ей в глаза. Скорее всего, он знал погибшую — возможно, жил по соседству, а может, даже состоял с ней в родстве.

Блузка на спине была разодрана надвое и свисала с плеч. Вид её спины потрясал.

Сколько раз убийца рубил ножом, чтобы нанести такую рану? Почему всё произошло именно так, а не иначе? Почему убийство совершено именно здесь, в этом заведении, а не в другом месте? Почему из всех окрестных девочек он выбрал именно её?

Кёрнер посмотрел на её светлые волосы, стянутые в хвост.

Я это выясню, малышка.

В совпадения он не верил. Он был убеждён: убийца прекрасно понимал, что делает. Нужно было лишь разгадать замысел этого безумца. Увидеть рисунок.

Железная конструкция, возвышавшаяся рядом с телом, как мрачное предзнаменование, задавала новую загадку.

Кёрнер поднялся.

— Кто-нибудь уже думал, для чего нужна эта штука?

— Я ещё не пробовал, — сказал Филипп и непристойно хохотнул.

Его замечания, как всегда, были не к месту. Возможно, сарказм был для Филиппа способом справляться с ужасом, который им приходилось видеть каждый день.

У каждого был свой способ держать этот ужас на расстоянии. Яна Сабриски занималась глубоководным дайвингом. Базедов жил семьёй. Сам Кёрнер лучше всего отключался, когда бегал по Венскому лесу, колотил грушу или стоял у плиты.

Хуже всего приходилось тем, кто ещё не нашёл для себя такого способа.

— О боже…

Бергер вдруг оказалась рядом с ним и, приоткрыв рот, уставилась на труп.

— Жутковато, — сказал Кёрнер. — Это Базедов, наш фотограф, — поспешно добавил он, пытаясь её отвлечь.

Он заметил, как её лицо мгновенно побелело — будто её пронзил тяжёлый приступ мигрени. Даже тысяча фотографий не способна подготовить человека к тому, что он увидит жертву безумного убийцы вживую. В реальности всё всегда иначе.

Она попыталась сглотнуть, но ком в горле был слишком тугим. Наверное, сейчас к горлу у неё подкатывала едкая желудочная кислота. Он это знал: в первый раз такое случается со всеми. И дело было не только в зрелище. Своё добавляли и чудовищный запах, и мерзкий привкус во рту. Всё вместе рождало непереносимо острое ощущение реальности.