И вдруг всё лобовое стекло залил красный свет двух стоп-сигналов.

— Осторожно!

Кёрнер рванул руль. Визгнули шины.

Бергер сидела, вытянувшись как струна. Правой рукой она вцепилась в поручень над дверью.

Сердце у него колотилось. Он убрал ногу с педали газа и проскочил мимо грузовика, в который едва не врезался.

Бергер шумно выдохнула задержанный воздух.

— Это было близко.

Остаток пути они молчали. Дворники сражались с усиливающимся дождём. В салоне стало зябко, и холод поднимался Кёрнеру от пола по штанинам. Заметив, как Бергер растирает ладони, он прибавил отопление.

Федеральная дорога становилась всё круче, повороты — всё теснее. Вскоре видимость сократилась до нескольких метров, а до Розалийских гор было ещё далеко.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 2

Трир был грязно-серой рекой, на многие километры тянувшейся вдоль федеральной трассы по долине, названной её именем. Непрекращающийся дождь раздул обычно узкий, семиметровый поток в бурную, неукротимую реку.

Для этого времени года такие ливни были неслыханны: за выходные выпало столько осадков, сколько обычно выпадало за четыре месяца. С вечера пятницы один за другим прокатывались тяжёлые грозовые фронты — и, казалось, конца им не будет.

Начались локальные наводнения и сходы селей, добровольная пожарная охрана работала без передышки. Выше Трирахского водохранилища воды Трира и Гёлля слились в единый мощный поток, так что шлюзы пришлось открыть на несколько часов.

Русло размыло, щебень и валуны понесло вниз по течению, и теперь река несла в двадцать семь раз больше воды, чем в обычные дни. Между Триром и Хоэн-Гшвендтом, первым отрогом Розалийских гор, словно в чаше лежали две деревни — Грайн-ам-Гебирге и Хайденхоф.

Если не считать нескольких хуторов, местность здесь была почти безлюдной.

Дорожный знак «Грайн-ам-Гебирге» едва проступал сквозь дождевую пелену. Кёрнер свернул с федеральной трассы на ухабистую лесную дорогу, которая через несколько метров упиралась в мост.

Машину затрясло на кочках, потом она загрохотала по деревянному настилу. Ещё немного — и они будут на месте.

И тут Кёрнер внезапно весь подобрался. Спина напряглась, дыхание стало тяжёлым, так что боковое стекло мигом затянуло испариной. Он опустил окно.

В салон ворвался холодный воздух. Пахло снегом, а ледяная свежесть кусала ноздри.

Соня Бергер, до той минуты расслабленно откинувшаяся на сиденье, вздрогнула и выпрямилась.

— Мы почти приехали, — сказал Кёрнер.

Он взглянул в окно. Под мостом проносились чудовищные массы воды. В сером, взбесившемся потоке крутились ветки, кусты, пластиковая плёнка, доски и стволы деревьев толщиной в человеческий обхват.

У опоры моста, стоявшей посреди реки, закручивались воронки: они на миг захватывали щебень, утягивали его вниз, и тот исчезал из виду. Чуть дальше всё это снова выныривало и с новой силой уносилось течением.

Бергер тоже приоткрыла окно. Заворожённо она смотрела вверх по руслу, туда, где после нескольких изгибов река терялась в тумане.

На искусственной дамбе стояли несколько человек в дождевиках и резиновых сапогах. Они неотрывно глядели на мутную воду и яростно размахивали руками. Кёрнер не слышал, о чём они говорили, но и без того было ясно: людей тревожил подъём воды.

Когда мужчины заметили машину, они умолкли и уставились на неё.

— Здесь, похоже, тракторы и мопеды ездят чаще, чем машины, да? — спросила Бергер.

— Во всяком случае, не машины с венскими номерами.

Они съехали с моста и покатили дальше по лесной дороге. Через несколько минут унылая сельская глушь сменилась жилой застройкой.

Они миновали въездной знак, и сразу за ним у обочины стояла жёлтая будка автобусной остановки. Напротив притулилась крохотная заправка с единственной колонкой. На картонке, подвешенной под навесом, было наспех нацарапано:

— Закрыто из-за дождя!

Картон уже размокал, и чернила букв начинали расплываться.

Лесная дорога перешла в асфальтированную улицу, но тротуара не было. У обочины торчали железные стойки, на которых висели жалкие, почти иссохшие виноградные лозы. Большинство домов тянулось вдоль главной деревенской улицы.

— А вот и ваша пиццерия, — с улыбкой сказала Бергер, увидев перекошенное зелёное здание с летней верандой и буйно разросшимися живыми изгородями.

Похоже, её позабавило, насколько точно Кёрнер описал это место.

Они проехали мимо футбольного поля, где газон стоял под водой, мимо начальной школы, нескольких хуторов, скотных дворов и одноэтажных домов, крыши которых давно нуждались в ремонте.

В памяти Кёрнера шевельнулись смутные детские образы. Внезапно он словно увидел перед собой русскую меховую шапку с ушами, спадавшими до самого затылка. Он вспомнил зимний путь в школу — пешком, вдоль дороги, от родительского дома до простого здания с единственным классом, где вместе учили всех детей от шести до десяти лет.

— Я не был здесь с юности. А кажется, ничего не изменилось.

И наконец они доехали. Машина медленно прокатилась мимо обугленного строения, когда-то, вероятно, бывшего жилым домом. Чёрный остов крыши давно обрушился. Уцелели лишь фундамент и одна стена. Окна зияли выгоревшими провалами, кирпич почернел.

Кёрнер крепче сжал руль. Ожог на руке заныл, будто восстал против зрелища, открывшегося перед ним.

Когда они проехали примерно половину деревни, то выехали на главную площадь. Кёрнер припарковался у бордюра, и они вышли из машины.

Местная полиция уже отгородила площадь жёлтой пластиковой лентой. Ветер трепал её и заставлял звонко хлестать. Перед оцеплением теснились мужчины и женщины под зонтами, жавшиеся друг к другу.

Не местные, — подумал Кёрнер.

И в ту же секунду сверкнули вспышки фотокамер.

— Без комментариев, — отрезал он, отмахнувшись рукой.

Больше он ничего не сказал. Подняв ленту, он вместе с Бергер проскользнул под неё.

Они пошли через площадь, плавно уходившую вверх. Дождевая вода бежала им навстречу по желобкам между булыжниками.

У Кёрнера свело желудок. Здесь тоже ничего не изменилось.

На возвышении над площадью высилась церковь — прихотливое здание с эркерами и пристроенной ризницей, стоявшее на заросшем холме, который окружала кованая ограда и который, по-видимому, по-прежнему считался садом. Колокольня была приземистой громадой из грубого, неоштукатуренного кирпича.

В детстве Кёрнеру церковь казалась куда больше, внушительнее и страшнее, а воскресная месса — странствием в полутьму, пропитанную ладаном и озарённую капающими восковыми свечами.

Но теперь от былого очарования не осталось ничего. Перед ним было всего лишь старое, запущенное здание — и не более того.

Стрелка часов на колокольне с громким щелчком перескочила на десять. И тотчас ударили колокола.

Посреди площади возвышался огромный фонтан, по высоте скорее напоминавший чумной столб. Из чаш в руках мраморных ангелов струилась вода, падая в овальные бассейны.

Молодой сеттер со свалявшейся рыжевато-каштановой шерстью подбежал к балюстраде и принялся её обнюхивать.

Справа от скульптуры стояла продуктовая лавка — замызганный деревенский магазинчик, существовавший здесь и тридцать лет назад. Мать трижды в неделю посылала его сюда на велосипеде за покупками. Он ехал через деревню с молоком, фруктами, колбасой, сыром и буханкой хлеба в корзине — и в солнечный день, и в такую же мерзость, как сегодня.

Он вспомнил сладости, завёрнутые в яркую бумагу, с шипучим порошком внутри, — и вдруг почти ощутил на языке покалывающий вкус колы.

До чего же живучи воспоминания.

Слева, напротив лавки, стоял «Бурый Пятирог», он же «Церковная корчма», — трактир, где крестьяне сходились выпить шнапса, пожарные резались в карты, а участники церковного хора после репетиций пили пиво.

Подростком он почти никогда не бывал внутри: ни мать, ни отец не принадлежали к числу завсегдатаев. На верхнем этаже были комнаты для приезжих, которые сдавались как пансион с завтраком. Но даже тогда в Грайн редко кто забредал, и потому в окне до сих пор висела выцветшая табличка:

— Комнаты свободны.

Под навесом, на деревянной скамье, сидели трое стариков в широкополых шляпах и толстых стёганых пальто. Кёрнер их узнал — это были крестьяне из Хайденхофа. Один из них держал скотные дворы рядом с домом, где жила бывшая жена Кёрнера.

С крыши перед стариками монотонно стекала дождевая вода. И тут колокола умолкли, и Кёрнер расслышал их бормотание:

— Бывший муж Марли Шабингер.

Ну разумеется. Мог бы и сам догадаться.

Стоило ему услышать имя Марли, как шея сразу каменела от напряжения. Его бывшую жену звали Мария, но в обеих деревнях все звали её Марли — маленькая Марли. И, наверное, так будет всегда, даже теперь, когда ей уже сорок.

— Откуда они знают вашу бывшую жену? — спросила Бергер.

Кёрнер вздрогнул. Значит, от её внимания замечание стариков тоже не ускользнуло.

— Она живёт в соседней деревне, — ответил он и кивнул в сторону дороги, по которой они приехали, той самой, что выводила на площадь, а потом терялась между домами. — В нескольких километрах выше по течению, в Хайденхофе.

— Похоже, вас здесь не слишком жалуют, — заметила Бергер.

— А кого тут вообще жалуют? Посмотрите только на этих типов.

Он указал на стариков, сидевших на скамье так неподвижно, словно их прибили к спинке.

— Они как потерпевшие кораблекрушение, которые так и не выбрались из своей деревни. На всех остальных смотрят как на чужаков.

Бергер улыбнулась.

— Вы преувеличиваете.

— Возможно. Но не сильно.

Этим он и ограничился. Она ещё успеет понять.

Много лет назад судья по бракоразводным делам постановил, что он может видеться с дочерью раз в месяц. Из-за службы в криминальной полиции не каждый месяц это удавалось, но всякий раз, приезжая в Хайденхоф, он никогда не ехал через Грайн. Он оставался на федеральной трассе, мчался вдоль Трира, оставлял деревню в стороне и сворачивал по следующему мосту в Хайденхоф.

Никакая сила не затащила бы его сюда. До сих пор он успешно вытеснял память о деревне своего детства — словно книгу с чудовищными картинками, которую захлопывают, засовывают под кровать и больше не достают.

Но теперь эта книга сама выползла наружу и раскрылась. И вдруг он увидел нелепую, почти зловещую параллель: всякий раз, когда он приезжал к Марии за дочерью, бывшая жена сидела на кухне прямо и чопорно — совсем как те трое стариков, словно и её прибили к спинке скамьи.

Должно быть, виной тому сама местность. Может, известь в колодезной воде, а может, чёрт знает что ещё.

Во всяком случае, он никогда у неё не задерживался. Забирал Верену и как можно скорее увозил — в пиццерию, в зоопарк, в кино или просто в торговые центры ближайшего большого города, Нойнкирхена.

Девочка никогда не жаловалась. Хотя, если уж на то пошло, маленькой она давно не была. Верена была ему уже почти по плечо. Раньше он звал её Врени, но последние три года ей это казалось ужасно не крутым. Каждый раз, когда он называл её так, её щёки заливала неловкая краска — особенно в присутствии школьных друзей.

Теперь ей было почти четырнадцать. Она тайком курила, носила пирсинг под губой и даже собиралась набить на плече кельтскую татуировку. Насколько он знал, она слушала The Offspring и Puddle of Mudd — возможно, ещё и поэтому слыла в деревне чужой. А может, дело было в том, что училась она в Нойнкирхене и потому держалась в стороне от местных привычек.

Наверное, сейчас она сидит на уроках и даже не подозревает, что её отец в соседней деревне расследует убийство.

— Дискотека выглядит ещё хуже, чем на фотографии, — сказала Бергер, стирая с лица дождевую воду.

Она пошла за Кёрнером через площадь к невзрачному чёрному деревянному строению — последнему зданию, замыкавшему площадь: бару Газлайт.

У входа стояла машина прессы, но журналистов, как это обычно бывало, вокруг не суетилось. Над площадью повисла непривычная тишина.

Рядом стояли тёмно-бордовый фургон с венскими номерами — машина Рольфа Филиппа, эксперта-криминалиста, — и автомобиль скорой помощи. Обе задние двери были распахнуты, внутри горел свет.

Кёрнер успел заглянуть в салон. На носилках, закатав рукав, сгорбилась женщина с копной чёрных кудрей. Напротив сидел мужчина и готовил укол. Свободной рукой женщина что-то выводила в блокноте.

Кёрнер услышал её всхлип.

Это та самая журналистка, которая обнаружила труп?

Если да, он займётся ею позже. Сначала он хотел осмотреть место преступления.

Они остановились под навесом дискотеки: путь им преградил мужчина в зелёной форме и фуражке. Ему было около пятидесяти. Густые брови, собачий, чуть жалобный взгляд, картофелеобразный нос.

Выглядел он именно так, как и должен выглядеть деревенский жандарм в этих краях, — словно с тем же успехом мог бы сейчас пахать кукурузное поле на тракторе.

Одной рукой он опирался на деревянную стойку и совершенно не скрываясь таращился Бергер на грудь. Только теперь Кёрнер заметил, что его коллега носит парку нараспашку, держит руки в карманах и нарочно выпрямляет спину, чтобы казаться выше.

Соня Бергер была невысокой, крепко сбитой женщиной — не выше дочери Кёрнера, — но с прекрасной фигурой, заметной даже под паркой. Для большинства мужчин она явно не выглядела как криминальный психолог.

— Вы из Санкт-Пёльтена? — спросил жандарм.

— Из земельного жандармского управления Вены, — спокойно поправила его Бергер и представила сначала Кёрнера, потом себя.

Жандарм цокнул языком.

— Фридль. Начальник поста в Грайне. Хотя… — он усмехнулся. — «Пост» — это, пожалуй, слишком громко сказано. Я один отвечаю за обе деревни. Подмогу прислали из Нойнкирхена. Это всего в пятнадцати километрах отсюда, так что ребята прибыли быстро. Местная полиция всё оцепила. Сотрудники прочёсывают территорию в радиусе пятисот метров.