Телефон пискнул ещё раз, и дисплей погас. Аккумулятор сел. Уведомление высосало из батареи последние крохи заряда. Кёрнер слабо усмехнулся. Ни у кого из его команды больше не осталось работающего мобильного. Сейчас было даже лучше, чтобы никто из них не мог выйти на связь.

Рольф Филипп как следователь уголовной полиции имел полномочия в случае отстранения забрать у него оружие и служебный жетон. Во всяком случае, членам команды Кёрнер пока ничего не скажет о разговоре с Юттой Корен. Пусть работают спокойно. А он подождёт, что дадут вскрытие Сабриски и поиск следов, которым занимается Филипп.

Тем временем Кёрнер сидел на скамье у входа в зал и прислушивался к гулу голосов коллег. Он поднял воротник пальто и посмотрел вниз по склону, на деревню.

Светлые лучи пробивались сквозь облачную пелену, которая рвалась сразу в нескольких местах. Давно пора было солнцу наконец выбраться из-за бесконечной завесы тумана и сырости. Воздух всё ещё оставался влажным, пропитанным моросью, а над всей долиной раскинулась великолепная радуга.

Когда солнце согрело лицо Кёрнера, внутреннее напряжение начало отпускать. Он достал из кармана пальто дневник министранта (прим.пер: католический алтарный служка).

Вообще-то он взял его, чтобы дать почитать Соне Бергер, но безумная история об патере Дорне настолько его заворожила, что сперва он захотел сам просмотреть записи. В конце концов, книга рассказывала об истории Грайна — места, где он вырос, — и, возможно, пожелтевшие страницы наконец приоткроют тайну старого священника, о котором ходило столько историй, тех самых, что подростки вполголоса пересказывали друг другу возле кладбища.

Похоже, за убийством патера Дорна скрывалось куда больше, чем он сперва думал… если, конечно, дневник не был подделкой.

Конец записей он уже знал, но всё ещё не понимал, почему жители деревни забили патера до смерти, повесили его нагим под церковным куполом, а затем подожгли храм. Чтобы не продираться через начало путаного текста, Кёрнер раскрыл книгу примерно на середине и начал читать.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 19

10 апреля:

До начала года католики Хайденхофа каждое воскресенье принимали на себя тяжёлый часовой путь к церкви — сквозь ветер и непогоду, — чтобы за богослужением принять святые таинства. Я восхищался этими людьми. Какой бы горькой ни была нужда, верующие Хайденхофа и Грайна никогда не отказались бы ни от храма посреди селения, ни от того, чтобы приходить в него. Церковь всегда была набита до отказа. Тем больнее, что настоятелем у общины оказался такой человек, как патер Дорн, к тому же вышедший из благочестивой приходской семьи.

Никогда не следовало нам во время реставрационных работ вскрывать свод, спускаться в склеп, находить книгу Хутцингера и читать её. Никогда не следовало нам строить машину. Всё осталось бы как прежде, и патер Дорн до сих пор был бы честным священником: служил бы Святую мессу по воскресным и праздничным дням, отмечал богородичные праздники, проводил моления, уроки катехизиса, освящал соль и воду.

Но с тех пор как тварь появилась на свет и растёт под опекой патера Дорна, ему уже мало прятать это отродье в исповедальне. С начала года богобоязненные люди перестали приходить — и в это воскресенье тоже. Вместо них являются мужчины и женщины, чтобы принять чёрную гостию. Недовольство среди жителей растёт. Всё быстрее расходятся слухи: в церкви поселилось нечто злое.

14 апреля:

Наступает весна. С начала недели я граблями рыхлю землю в приходском дворе; так было и в этот четверг. Уже утром к патеру пришёл краснодеревщик Каспар Мюлленшпир. Я сделал передышку, вытер мозолистые ладони о штаны и увидел в окно, как они спорят в ризнице.

Столяр был вне себя: руки его метались в воздухе, сквозь закрытое окно глухо доносился крик. Наверняка его послали деревенские жители. Он был близким доверенным человеком патера, и потому само собой разумелось: именно ему предстояло попытаться воззвать к его совести. Много ли уже поняли жители? Догадываются ли они, что скрывается в склепе и в исповедальне?

Пока Мюлленшпир бушевал, патер Дорн сохранял спокойствие и выслушивал всё до конца. Лицо его всё больше вытягивалось; он почти печально разглядывал столяра. Наконец положил ему руку на плечо и вывел из ризницы.

Я предчувствовал, что будет дальше. Быстро перебежал к соседнему окну и увидел, как они идут через церковь. Патер подвёл Мюлленшпира к исповедальне. Я прижался лицом к стеклу так близко, что оно запотело. На миг взгляд патера Дорна скользнул по мне. Он заметил меня — и наверняка заставит молчать.

Сердце у меня бешено колотилось, когда он резким движением распахнул дверцу и втолкнул Каспара Мюлленшпира в исповедальню. Чудовищные видения заметались у меня в голове. Я поспешно отвернулся и снова принялся рыхлить землю, будто ничего не произошло.

За ужином патер не сказал мне ни слова, но я чувствовал: он следит за каждым моим движением.

28 апреля:

Как обычно, вечером я работал в квартире патера Дорна: стряхивал пыль с книг, протирал полки, мыл посуду. Перед окном стояла конная телега Адальберта Шмаля. Я даже не слышал, как пришёл этот крестьянин. Лишь когда с нижнего этажа приходского дома донеслись громкие голоса, я понял: он навещает патера.

Но обычным визитом это не было. Мужчины ссорились. Я осторожно приоткрыл окно и прислушался. До меня донёсся взвинченный голос Шмаля. Это был огромный, тяжеловесный человек с руками величиной с тележные колёса. И рёв у него был под стать: стоило ему повысить голос, как дрожали стёкла. А на этот раз он был вне себя.

Мне не пришлось особенно напрягаться, чтобы расслышать: речь, как всегда, шла об одних и тех же обвинениях. Что происходит с жителями? Что случается с женщинами и детьми после мессы? Почему они меняются?

Внезапно крики оборвались. Тяжёлое тело рухнуло на пол и увлекло за собой какой-то предмет. Патер Дорн! Что с ним случилось? Я затаил дыхание. Звон осколков стих. Наступила тишина.

В следующий миг хлопнула дверь приходского дома. Её с силой распахнули, и наружу вышел патер Дорн. Святая Матерь Божья! Он тащил крестьянина из дома, подхватив его под мышки.

Я, спотыкаясь, отступил от окна. Патер не должен был меня увидеть. Он и меня оглушит ударом — или сделает со мной что-нибудь похуже. Я спрашивал себя, почему он давно этого не сделал. Надеется на мою преданность?

Пока я ломал голову над своей ролью в этой жестокой игре, я спрятался за занавеской и наблюдал за патером. Шаг за шагом он волок за собой громадное тело Адальберта Шмаля и исчез с ним в церкви.

Нет. Только не опять исповедальня.

Я начал молиться, переминаясь с ноги на ногу. Зачем он это делает? Быть может, мне удалось бы спасти Адальберта. Смог бы я вовремя привести помощь, если бы тотчас побежал, ворвался в церковь и преградил патеру путь? Одумался бы он?

Я никогда этого не узнаю. Руки и ноги налились свинцом. У меня не было сил даже выйти из квартиры патера — не говоря уже о том, чтобы пройти через двор и войти в церковь. Не помню, сколько я простоял у окна неподвижно; наверняка с полчаса.

И вдруг распахнулась церковная дверь. Этот звук вырвал меня из оцепенения. Дыхание у меня перехватило, я как заворожённый уставился в окно.

Адальберт Шмаль, пошатываясь, брёл через площадь к своей телеге. Медленно, неуклюже взобрался на козлы и несколько раз потянулся за вожжами. Они снова и снова выскальзывали у него из рук. Лошади беспокойно скребли копытами землю. Чуяли ли они серные испарения, которые крестьянин принёс с собой из исповедальни?

Я мог бы его спасти, но теперь было поздно. Он стал другим — как двумя неделями раньше Каспар Мюлленшпир. Когда всё это кончится? И когда настигнет меня?

13 мая:

Я ежедневно по нескольку часов молюсь за патера Дорна, чтобы он наконец образумился, — а что делает он?

Уже дни и ночи напролёт он режет и выдалбливает дерево за полотнищем, которым завешена исповедальня. Стук его работы по дереву слышен без передышки.

Сегодня, в пятницу, после недели труда, он закончил. Едва я пообедал, он заставил меня идти в церковь. С покрасневшими глазами и окровавленными, огрубевшими пальцами он представил мне своё творение. Я должен был смотреть — хотел я того или нет.

Он вытер кровь с рук, сдёрнул полотно с сооружения, и передо мной открылся ужасающий результат. Деревянный верх исповедальни он переделал в небольшой реликварий с круглой аркой.

— Художественная резьба моя, — сказал он с гордостью. — Рассмотри как следует.

Он рывком подтянул меня ближе. Но там были не святые, не ангелы, не мученики и не процессии с теми, кто несёт распятия, фонари и молельные скамейки. Там было мерзостное отродье — с рогами, шипами, зубами и когтями. Фигуры вышли грубыми, детали сливались одна с другой.

Это изображение страшным образом напомнило мне о пережитом два месяца назад в исповедальне, а заодно окончательно явило мне больной дух патера.

6 июня:

Сегодня мне стало ясно: патер Дорн щадит меня потому, что я нужен ему. Я должен удерживать любопытных деревенских жителей подальше от церкви. Пока министрант ещё нормален, от церкви не может исходить опасность — вот во что они должны верить.

Но обманывать людей становится всё труднее. Всё больше народу начинают подозревать неладное; слишком многое случилось за последние месяцы. Патер Дорн слишком многим рискнул. Это уже нельзя скрыть. Давно следовало ему положить конец ужасу в селении, но он всё дальше ведёт свою игру с людьми.

При этом он обманул не только их: он предал Иисуса, Бога и Церковь. Он заключил нечестивый союз с силами, внушающими страх. Тем временем жители уже догадываются, что угроза исходит от исповедальни. В народе её уже называют Иудиным ковчегом — и как же они правы!

Патер Дорн, предатель, воздвиг ковчег, где даёт приют злу. Я знаю это лучше всех, ведь видел собственными глазами. Но после того, что случилось со мной в исповедальне, я больше не смею приближаться к ней. Опасность, исходящая оттуда, стала слишком велика.

Единственное место в церкви, где я ещё чувствую себя спокойно, — часовня. Она тесная, прямоугольная в плане, а на её двускатной крыше стоит крошечная башенка-сигнатурка с острым колпаком. Внутри всё устроено так же изящно.

Под распятием на хоровой арке стоят две старые церковные скамьи, перед ними — выкрашенная в белое фигура Христа. Из его ран словно вырастают пять маленьких ангелов, принимающих его кровь в чаши.

Но не только присутствие Иисуса часто приводит меня сюда. Рядом с его статуей находится старый алтарь Марии. Матерь Божья с Младенцем Иисусом и двумя ангелами в позах смирения и молитвы, вырезанные художником Хайнцем Мюком из Везеля, и были подлинной причиной, по которой три года назад я избрал служение министранта.

Так я мог постоянно пребывать рядом с Матерью Божьей и незаметно нежиться в её благости, не рискуя прослыть чудаком. Теперь часовня стала моим убежищем; сюда я могу удаляться по свободным понедельникам, чтобы молиться.

Сегодня я часами ломал голову, откуда привести помощь. Единственное место, пришедшее мне на ум, — приход Санкт-Гиден в деканате Кемпен. В следующий свободный день я мог бы сопроводить туда бургомистра Эбуса фон Вальбека.

Но что мне рассказать тамошнему патеру? Всё? Поверит ли он мне? И не будет ли это предательством моего патера? Я боюсь этого, ведь и я не безвинен. Но ещё сильнее я боюсь самого патера Дорна. Как он отреагирует, если узнает о моей измене?

И всё же я ещё питаю надежду, что его состояние может улучшиться. Быть может, мои молитвы приведут его к разуму.

12 июня:

Стало ещё страшнее, но обо всём по порядку. На этот раз на воскресное богослужение явились уже двенадцать верующих, чтобы принять чёрную гостию.

После мессы я отнёс Евангелие, служебники и подсвечники в ризницу. Расставил всё так, как учил меня патер Дорн. В окно я видел, как люди спускаются с церковного холма. Вольфганга Бюхелера, печника, среди них не было.

Я подумал, что в этот тёплый солнечный вечер он, должно быть, ещё сидит на скамье перед маленьким кладбищем. После смерти жены его часто можно было там найти. Обычно он часами сидел сгорбившись и не хотел, чтобы его тревожили.

Прежде патер часто звал его к себе и ел вместе с ним тарелку горячего супа. Но с тех пор как люди в селении почувствовали, что с патером что-то неладно, Бюхелер тоже отгородился от него.

Когда я вернулся из ризницы, чтобы убрать чашу, плат, циборий и кадило в ковчег, я увидел, что дверца исповедальни открыта. Перед ней лежал человек — на спине, лицом к куполу. Рука мужчины была гротескно вывернута назад, будто он пытался дотянуться между лопатками.

Больше я ничего не мог разглядеть: глаза его были в тени. Я решил, что он мёртв. Но когда я бросился к нему, дверца исповедальни с грохотом захлопнулась. Сердце у меня бешено забилось.

Я стоял перед этим человеком. Это был печник Вольфганг Бюхелер. Вдруг его губы шевельнулись.

— Макс! Помоги мне, мальчик, — прошептал он.

Его пальцы потянулись ко мне.

Тело моё одеревенело; я мог только стоять и смотреть на него. Наконец я схватил его за руку. Изо всех сил попытался удержать, но окровавленные пальцы выскользнули из моей ладони. В конце концов мне удалось поднять его.

Он стоял передо мной, шатаясь; рубаха выбилась у него из штанов. Я почувствовал резкую серную вонь. От Бюхелера она не исходила — в этом я был уверен.

Осторожно я покосился на исповедальню. Дверца была закрыта, и ни за что на свете я не открыл бы её снова. То, что случилось со мной теперь уже три месяца назад, слишком глубоко засело в костях.

Господин Бюхелер скрипучим голосом поблагодарил меня и побрёл прочь. В ужасе я увидел разорванную спину его рубахи. На полу, там, где он лежал, блестела липкая лужа крови.