В наскоро сколоченной деревянной будке с пристроенным тентом заседал кризисный штаб, координировавший работу добровольцев. Бургомистр, бурно жестикулируя, что-то втолковывал Вольфгангу Хеку, склонившемуся над картой, которую трепал ветер.

От тента к машине Кёрнера, размахивая рукой, побежал деревенский жандарм. Едва следователь опустил стекло, Алоис Фридль затараторил: из земельного управления жандармерии в Вене пришёл факс из прокуратуры. Крайников, правда, тоже уже уведомили, но сейчас у жандарма совершенно не было времени этим заниматься.

Зато старик Апфлер, грайнский могильщик, обо всём знал и уже начал эксгумацию на кладбище. Жандарм хлопнул ладонью по крыше машины и побежал обратно к тенту.

Пока Кёрнер ехал к окраине, над Хоэн-Гшвендтом тянулись чёрные дождевые тучи. Кладбище, часовня и зал прощания располагались на возвышенности у подножия горы. С парковки, несмотря на непогоду, открывался широкий вид на посёлок.

Трир делала изгиб и недалеко от жилых домов змеилась мимо деревянных сараев и хлевов. Через поле река казалась совсем близкой, хотя на самом деле до кладбища было не меньше пятисот метров. Борозды и следы тракторных колёс наполнились дождевой водой и тускло поблёскивали в мутном свете. Посреди поля стоял трактор с проржавевшим прицепом.

Кёрнер захлопнул дверцу машины и направился к кованым воротам кладбища. Рядом с кладбищенской оградой находился вход в рудник. Отсюда было видно оборудование, которое после аварии так и не демонтировали и которое пережило военные годы. Рельсы для вагонеток заросли кустарником; колёса списанных вагонеток были заблокированы кирпичами.

Кёрнеру показалось, что он узнаёт котельную установку, паровую подъёмную машину и тридцатипятиметровую трубу, о которых говорилось в статье деревенского вестника: массивные конструкции едва проступали на фоне серой мглы. Открытые двери мастерских из гофрированного железа ветер с грохотом швырял о стены.

С тех пор здесь ничего не изменилось.

Почему оборудование так и не разобрали? Неужели на складе возле ствола шахты «Божье благословение» до сих пор лежит динамит для третьего взрыва, который так и не был произведён?

Кёрнер вспомнил, как они с Вольфгангом Хеком подростками часто бродили по штольням в поисках ящиков с динамитом, но так их и не нашли. Каждая шашка за прошедшие годы, должно быть, разложилась, а желтоватый, маслянистый и крайне ядовитый нитроглицерин просочился сквозь деревянные ящики. Теперь малейшего сотрясения — даже простого повышения температуры — хватило бы, чтобы всё взлетело на воздух. Чудо, что до сих пор не случилось несчастья.

Сабриски потянула ворота на себя.

— Сюда.

Кёрнер оторвался от зрелища и пошёл за ней по гравийной дорожке вдоль могильных рядов. При виде каменных крестов, могильных фонарей и мраморных ангелов ледяной холод пополз у него по спине под плащом.

На этом кладбище покоились его родители, но он не знал где. Он обещал Бергер, что зайдёт на могилу, но не сейчас; может быть, потом, когда дело будет закрыто и ничто больше не удержит его в этом посёлке. Этим визитом он покончит со своим прошлым — и больше никогда не вернётся в Грайн.

Издалека Кёрнер увидел старого Апфлера, который десятилетиями ухаживал за могилой его родителей. Его бывшая жена не раз рассказывала ему об этом, а совсем недавно напоминал и бургомистр.

Могильщик стоял с двумя помощниками возле мавзолея, склонившись над неприметной могилой. Один из парней вгонял в землю кирку, Апфлер и второй юноша по очереди втыкали в грунт лопаты. Рядом с ними уже выросла жёлто-серая куча земли.

Кёрнер вспомнил, как его друг Хек говорил, что земля в Грайне глинистая. Почва пропиталась водой, и глина влажно поблёскивала. Лучшего для них и быть не могло. Высокий уровень грунтовых вод и глинистая почва должны были сохранить тела так хорошо, словно они пролежали в земле всего несколько недель.

— Почему они уже начали? — тихо спросила Сабриски.

Кёрнер пожал плечами.

— Радуйся. Сэкономим время. В такую собачью погоду нам остаётся только надеяться, что мы покончим с эксгумацией как можно скорее.

Апфлер и оба парня были в резиновых сапогах, синих комбинезонах и дождевиках. Они уже стояли по икры в раскопе, окружённом мраморной оградой могилы.

Кёрнер подошёл к краю ямы.

— Доброе утро.

Ханс Апфлер вогнал лопату в землю и опёрся локтем о черенок.

— Утро.

Он оглядел Кёрнера и его спутницу с головы до ног. Дождь барабанил по его шляпе, стекал по лицу и плечам.

— Надо же, молодой Кёрнер. Вырос-то как, длинный стал да тощий, парень.

Он сплюнул на землю.

— Нечасто ты сюда наведываешься. И маленькая Марли о тебе тоже не больно-то рассказывает. А всё равно люди говорят.

— И что говорят?

— Да что обычно. Уехал из посёлка, когда твои родители умерли… а теперь, как вернулся, будто бы вынюхиваешь, что у нас тут да как.

Он снова сплюнул.

— Неудивительно, что о тебе судачат.

Старый Апфлер за последние двадцать семь лет ничуть не изменился. Уже тогда он был угрюмым грайнским могильщиком с багровым носом пьяницы и помятым лицом, которого дети боялись до смерти.

За это время волосы у него поседели сильнее, круги под глазами стали темнее, а кожа на подбородке и шее — дряблее, но в остальном он, казалось, остался прежним: ворчливый старый брюзга, который больше всего любил проводить вечера в домике могильщика с бутылкой шнапса.

Для мальчишек кладбище было запретной территорией. Ночью перелезть через ограду, прокрасться мимо хижины Апфлера и пройти между рядами могил считалось настоящим испытанием храбрости.

— В Вене теперь живёшь, а? — спросил старик.

Кёрнер кивнул. Он даже не обиделся, что могильщик обращается к нему на «ты». В глазах старика Кёрнер наверняка всё ещё оставался тем сопляком, каким был тридцать лет назад.

— Сколько вам ещё понадобится? — спросил Кёрнер.

Старик потер щетинистый подбородок и поковырял носком сапога комковатую глину. Кёрнер видел, что грязь налипла на подошву слоем в несколько сантиметров. Могильщик бросил на него хмурый взгляд.

— Столько, сколько понадобится.

Такие ответы Кёрнер терпеть не мог.

— И когда это будет?

Апфлер пожал плечами.

— Девочку похоронили всего два года назад. Земля ещё не осела, копается легче. Думаю, час-два.

Кёрнер посмотрел на наручные часы.

— Хорошо.

Могильщик удивлённо уставился на него.

— Ты что, здесь ждать собрался?

— Разумеется.

Старик покачал головой.

— Не знаю, что это даст, если мы будем копать в такую мерзкую погоду… Ну да ладно.

Он снова вогнал лопату в землю и принялся выбрасывать глину из углубления. Словно по команде, оба парня тоже возобновили работу.

Кёрнер неподвижно стоял у мраморной ограды могилы, смотрел, как мужчины работают, и ждал. Он сунул руки в карманы плаща и почувствовал, как тяжело оттягивает ремни «Глок». Редкое, но знакомое ощущение прошло по телу.

Обычно он оставлял оружие в машине, однако перед тем, как выйти с Сабриски из зала для завтраков «Бурого Пятирога», надел плечевую кобуру. Он не знал, зачем взял оружие с собой, но с тех пор как исчез Базедов и он обнаружил салфетку с вышивкой, Кёрнер был уверен: в этом посёлке с ними может случиться что угодно. И он хотел быть к этому готов.

Через полтора часа они наткнулись на верхний край первого гроба. К тому времени погода окончательно испортилась. Тёмные дождевые тучи висели так низко, будто небо тяжёлым толстым плащом давило на возвышенность. Даже вершину Хоэн-Гшвендта затянуло серыми полосами, и её уже нельзя было различить.

По ту сторону, за Триром, на горизонте вспыхивали молнии. Казалось, гроза вырывается из чёрной гряды облаков и бьёт прямо в воду. Гром грохотал так мощно, что Кёрнер вздрагивал при каждом раскате. Дождь хлестал его по лицу, ветер рвал плащ. И хотя он глубоко засунул руки в карманы, пальцы одеревенели от холода.

Из ямы глубиной в полтора метра торчала уже только голова старого Апфлера.

— Ящик ещё целый, — проворчал он и топнул сапогом по крышке.

В яме было так тесно, что мужчины мешали друг другу, пока очищали боковые стенки гроба. К тому же непрерывный дождь превратил прямоугольный раскоп в скользкую грязевую ловушку. Сверху в яму всё время обваливались новые пласты глины.

Пока один из парней поддевал деревянный ящик железным ломом, Апфлер протащил по грязи две верёвки под дном гроба и перебросил их на другую сторону ямы. Когда ящик вытянули наверх, показался гроб высотой сантиметров сорок — более или менее целый.

— Осторожнее, чтобы дерево не развалилось, — предупредила Сабриски.

Апфлер и его помощники вытащили ящик и поставили его на землю рядом с кучей вынутого грунта. Дождь барабанил по крышке, по дереву стекала бурая скользкая жижа. Пахло тленом и гнилыми корнями.

Несмотря на холод, могильщик вспотел. Он провёл рукавом по лбу, оставив на коже коричневую полосу.

— Со следующим гробом нам, к сожалению, не повезёт.

Он кивнул в яму.

— Тот четыре года пролежал в воде.

— Поднимайте всё, что хотя бы относительно цело, — распорядилась Сабриски. — Остальным займусь я.

— Как прикажете, сударыня.

Апфлер по лестнице спустился в яму. Через несколько минут они выбросили оттуда столько глины, что уже наткнулись на первые куски дерева. Бредя по воде по икры, они осторожно расчистили крышку и края.

— Гроб сплющило до пятнадцати сантиметров! — крикнул Апфлер из ямы. Теперь он уже не мог видеть поверх края раскопа. — Осторожно надо, а то…

В следующее мгновение он ногой проломил доски.

— Чтоб меня!

Он подтянулся на лестнице.

— Давайте инструмент!

Один из парней подал Апфлеру ведро и ручной совок, и тот принялся вынимать сгнившее дерево.

Сабриски опустилась на колени у края ямы.

— Мне нужна средняя часть нижней стороны гроба. По возможности неповреждённая.

— Зачем? Это же сплошная труха.

— Я не собираюсь с вами это обсуждать. Мне она нужна! — резко оборвала его Сабриски.

Апфлер равнодушно пожал плечами.

— И всё-таки можно узнать, ради чего я это делаю?

— Я отправлю этот фрагмент на химическую экспертизу. Возможно, мальчика отравили.

— Отравили? — фыркнул Апфлер. — Сударыня, вы ведь сами в это не верите.

Расчистив обломки гроба, он опустил в воду чёрную пластиковую плёнку, приподнял остатки ящика и перевернул их на неё. В тот же миг всё развалилось. Показались белая, разбухшая плоть и лоскуты ткани.

— Ну и дрянь! — выругался Апфлер. — Я же говорил, что…

Он вдруг умолк.

— О нет! — вырвалось у Сабриски.

Кёрнер недоверчиво уставился в яму. Это дождь и взбаламученная мутная вода играли с ним злую шутку — или он действительно видел то, что, как ему казалось, видел?

У лежавшего наполовину в воде трупа он различил оголённый позвоночник.

Совсем рядом ударила молния. От раската грома земля дрогнула, и в следующее мгновение дождь обрушился стеной.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 18

Зал для прощаний рядом с кладбищем был круглым помещением с белым плиточным полом и куполом, под которым висел огромный миссионерский крест 1954 года. По единственному окну — овальному люку в крыше — безостановочно хлестал дождь. Стук капель гулко отдавался от пустых стен.

Снаружи, на кладбище, мороз полз между рядами могил; здесь же стояла влажная, душная теплынь. Апфлер, Кёрнер и двое парней установили гроб и полиэтиленовую плёнку на мраморные постаменты. В Грайне не было ни секционной, ни морга. Зал для прощаний оказался единственным помещением, хоть сколько-нибудь пригодным для вскрытия, какое Сабриски могла получить в своё распоряжение.

Едва Ханс Апфлер и его помощники ушли, Сабриски принялась за работу. Она перенесла инструменты из машины Кёрнера, надела белый халат и натянула латексные перчатки. На гроб Карины она пока даже не взглянула — первым делом занялась полиэтиленовой плёнкой.

Сабриски откинула плёнку. Вода брызнула на кафель, через край мраморного постамента потекла бурая, пахнущая землёй жижа. За всю карьеру Кёрнера это было всего второе вскрытие. На первом он присутствовал больше десяти лет назад, в патологии на Зензенгассе, где группа судебных медиков исследовала тело женщины, пролежавшее три недели.

Тогда всё было иначе: клиническая стерильность, ослепительный свет, расстояние в добрых десять метров между ним и столом, на котором вскрывали тело.

Теперь расстояния не было. Кёрнер, словно загипнотизированный, смотрел на человеческие останки, в которых уже невозможно было узнать прежние очертания. Грудная клетка трупа Матиаса глубоко провалилась. Плоть на лице сохранилась полностью, но расползлась, превратившись в бесформенную кашу. Казалось, тело подчинилось гробу, приняло его форму.

Кёрнер не смог бы сказать, кто лежит перед ним — мальчик или взрослый. Только размер частично истлевшей одежды выдавал подростка. Ему даже не пришлось прикрывать рот платком: разложение оказалось не таким страшным, как он боялся.

Вода размочила тело, точно губку, но вместе с тем словно законсервировала его. Густые чёрные волосы мальчика сохранились полностью — и от этого на фоне изуродованного тела выглядели особенно нелепо, почти гротескно.

Звяканье хирургических инструментов вывело Кёрнера из оцепенения. Сабриски уже расставила на столике возле постамента флаконы, режущие инструменты и химические растворы, а затем точными, аккуратными движениями отделила одежду от трупа.

Рядом с ней стоял диктофон; катушечки кассеты едва слышно вращались.

— Вскрытие грудины и грудной клетки, — произнесла Сабриски ровным, бесцветным голосом, не поднимая глаз.

Она приставила скальпель под горлом и глубоко рассекла грудную клетку по центру. Кёрнеру вдруг стало дурно. Он почувствовал, как кофе, выпитый два часа назад, подступает к горлу из сведённого спазмом желудка. Он резко отвернулся и глубоко вдохнул.