На шее у нее был кожаный шнурок с деформированной пулей. Задумчиво она перебирала подвеску пальцами.

Он знал эту вещицу. Это был ее талисман. Пуля пробила мужчине грудь и застряла в позвоночнике. Сабриски извлекла ее из тела во время одного из своих первых вскрытий.

Он взял ее талисман.

— Мрачноватый у тебя вкус.

— Иначе я сейчас не лежала бы с тобой.

Он ущипнул ее за ягодицу, она хихикнула.

— Тебе эта штука хоть раз помогла? — спросил он.

— Пока ей не приходилось. Но есть такое суеверие: предмет, однажды принесший смерть, потом защищает от нее.

В конечном счете от смерти не защищает ничто, — подумал он.

С трудом повернувшись на узкой кровати, он посмотрел на свое служебное оружие. «Глок-17» лежал на ночном столике в свернутой плечевой кобуре; наружу торчала черная рукоять с насечкой. Рядом стоял запасной магазин с семнадцатью патронами.

Его взгляд упал на рисунок репортерши, лежавший под кобурой: Сабина Крайник с раскинутыми руками и раскрытым ртом.

— Что Базедов хотел сказать мне по телефону? — пробормотал он. — «Можешь не торопиться, я хочу перед этим еще…» Что он собирался сделать?

Пока он думал об этом, глаза у него закрылись.

Его мучили странные сны, похожие на сны прошлой ночи. Но теперь они не казались такими реальными, и он знал, что спит… Беда была в том, что он не мог проснуться и вынужден был смотреть, как подсознание перемешивает все пережитое за последние дни в причудливую кашу.

Он стоял под дождем на ступенях церковного холма лицом к жителям деревни. Спина доктора Вебера была выгнута, как у мерзкой карикатуры, рука Германа Гойссера превратилась в сросшийся комок, а юный Мартин безумно хохотал, пока его до смерти забивали железными прутьями.

Позади Кёрнера полыхала церковь. Он слышал треск огня; из пламени доносился голос матери… А далеко-далеко между рядами домов бродил мертвый пес с разорванным туловищем. Внутренности тянулись из него на многие метры и исчезали в тумане.

Наконец он рывком сел, мокрый от пота. Дыхание сбивалось. Светящиеся цифры на часах показывали четверть третьего. В комнате стоял полумрак. Снаружи, похоже, снова заработало уличное освещение: сквозь занавеску пробивалось слабое сияние.

Он тихо повернулся в постели. Сабриски лежала рядом на животе и ровно дышала. Ее плечо под простыней поднималось и опускалось, рука и одна ступня свисали с края кровати. Несмотря на тесноту, она спала как младенец. Наверняка ей не снились кошмары. Не то что ему.

Кёрнер коснулся ее бедра. Все было как раньше, и она была так близко. Тело под простыней казалось теплым. В последние годы ему чего-то не хватало, но он никак не мог понять чего. Не женщины — женщины у него время от времени были. Ему не хватало не какой-нибудь женщины, а одной-единственной: Яны. Ее тепла, ее кожи, ее смеха. Того, как она заправляла волосы за ухо; как грызла ногти или кончики волос, когда не была в себе уверена; как смотрела на него, когда злилась.

Все это давало ему странное, приятное чувство. На самом деле он тосковал по своей женщине — и в этот миг она лежала рядом. Его охватило странное ощущение. Больше всего ему хотелось удержать это мгновение навсегда.

Он провел рукой по ее бедрам, талии, спине, нащупал позвоночник. И вдруг почувствовал, что простыня стала влажной. Яна, должно быть, страшно вспотела под ней; ткань промокла насквозь.

Когда свет фар на мгновение пробился сквозь занавеску, он увидел темное пятно на простыне. Оно быстро расползалось во все стороны. Ее плечо больше не поднималось и не опускалось. Дыхание остановилось.

— Яна! — крикнул он.

Под простыней шевельнулась ее нога. Нет, не нога — что-то другое.

Под простыней что-то было.

Он отчетливо видел движение под тканью: это что-то скользило по телу Яны, извиваясь.

Он не смел пошевелиться.

Завороженно смотрел на простыню.

Тело Яны дернулось, под тканью заклубились спутанные движения, а потом он почувствовал липкую жидкость, добравшуюся до его ног.

Одним прыжком он выскочил из постели и сорвал простыню. Он не увидел ничего, кроме теней.

Вдруг комнату наполнило шипение. Спотыкаясь, он добрался до двери и ударил ладонью по выключателю.

Но ничего не произошло. Темнота осталась.

И снова свет фар упал в окно. Из его горла вырвался сдавленный крик:

— Яна!

Раковые опухоли. Ее тело с головы до ног было покрыто живыми раковыми опухолями. Позвоночник зиял наружу, из тела лезли нервные тяжи и, дергаясь, хлестали по комнате.

Он распахнул глаза и рывком сел.

Сердце бешено колотилось; он размахивал руками, пока не понял, что сидит в постели.

В комнате было темно.

Уличное освещение по-прежнему не работало.

О Господи, когда же наконец прекратятся эти кошмары? Это место сведет его с ума!

Он ощупал другую сторону кровати.

Пусто.

Сабриски, должно быть, собрала рюкзак и на цыпочках выскользнула из комнаты, когда он уснул. Кёрнер глубоко вздохнул и откинулся на подушки.

Эта ночь стала для него худшей из всех.

Он то и дело просыпался в поту, измученный кошмарами, и ворочался в постели, пока не сбил простыню на пол. Головная боль с каждым часом усиливалась.

Только на рассвете он наконец провалился в изнуренный, пустой сон без сновидений.

Ретроспекти́ва II

Грайн-ам-Гебирге, 1937

Паульсен, Григ и остальные горняки ночной смены Карманна стояли тесной кучкой в штреке шахты «Божье благословение», в трёхстах пятидесяти метрах под землёй, и смотрели на чёрный корень, найденный в породе.

Паульсен предпочёл бы не трогать того, чего не понимал: как бригадир, он отвечал за людей утренней смены. С другой стороны, Диттрих был прав. Корень следовало убрать как можно скорее, иначе они не смогут проложить рельсы для рудничных вагонеток.

Наверху, у погрузочной рампы, вагоны стояли наполовину пустые. До полудня оставалось всего четыре с половиной часа; время утекало сквозь пальцы. Смена едва началась, а они давно уже должны были заменить сломанный бурильный молоток, запустить компрессор и врубовыми машинами добывать уголь.

Акционерное общество «Гшвендтнерские каменноугольные копи» платило по выработке, а меньшая выработка означала меньший заработок. Никто из них не мог себе этого позволить. Паульсен — меньше всех. Наверху его ждала Мария с двумя детьми.

Диттрих вскинул кирку и с силой обрушил её вниз.

Что задумал этот идиот?

Паульсен отскочил к концу штрека. Прижавшись спиной к стене, он увидел, как кирка вонзилась в чёрный корень.

Раздался влажный чавкающий звук — будто лопнул переспелый плод. По группе прокатился глухой ропот. Григ и Карманн тоже отступили.

— Господи! — выдохнул Диттрих. Стёкла его очков запотели. — Что вы мнётесь, как бабы? Мне плевать, что это за дрянь. Её надо убрать!

Он вырвал кирку из корня, торчавшего из земли почти на полметра, и снова замахнулся. На этот раз, когда сталь вошла в корень, тот внезапно подался. Кирка ушла в узловатую массу до самого обуха, и Диттриха рывком потянуло вперёд. Черенок выбило у него из рук.

В другое время Григ, Паульсен и люди Карманна расхохотались бы во весь голос, но сейчас никто не решился отпустить шутку. Даже Дегель, мальчишка-подручный, держал язык за зубами.

— Дерьмо! — Диттрих выдернул кирку из этой штуки и снова занёс её. — Я тебя всё равно расковыряю!

— Стой! — Григ шагнул ему наперерез.

Старик уставился единственным здоровым глазом на кирку. Поднял карбидную лампу и заслонил свет ладонью.

— Что ещё? С дороги! — потребовал Диттрих.

Григ протянул руку и провёл пальцем по стальному острию.

— Вот.

Он поднёс руку к свету лампы. Подушечка пальца блестела чёрным.

Диттрих опустил кирку и повернул острие к свету. Сталь почернела до самого обуха.

— Что за чёрт?

Чёрные капли долетели даже до его лица и разбились о стекло очков, но он, казалось, этого не замечал.

— Масло? — Паульсен шагнул вперёд, хотя в ту же секунду понял, что это не масло. — Может, чёрная смола.

Григ покачал головой.

— На такой глубине?

— Что бы это ни было, — пробормотал Дегель, — вы его ранили.

Все обернулись к мальчишке. Он стоял, склонившись над корнем, и неотрывно смотрел на него. Потом медленно опустил лампу и наклонил её так, чтобы пламя светило вниз.

— Убери огонь! — рявкнул Григ.

Дегель шарахнулся назад и споткнулся о деревянную рейку. Лампу он невольно дёрнул в сторону.

— Господи, да осторожней! — прикрикнул Карманн. — Три недели в шахте — и уже готов спалить нам штрек.

Он шагнул к Дегелю, вывернул лампу у него из руки и поставил её на землю, на безопасном расстоянии.

Только теперь Паульсен увидел, на что указывал мальчишка. Остальные тоже заметили: в штреке разом стало тихо.

Что он сказал? Вы его ранили.

Корень ведь мёртвый, — подумал Паульсен.

И вдруг перестал быть в этом уверен.

Он уставился на дыру, которую Диттрих пробил в корне. Из неё выступал тёмно-бурый, блестящий сок.

— Нефть? — пробормотал кто-то.

— Нет, — прошипел Григ. — А ну, отойдите.

Он нагнулся, приблизил нос к чёрной луже, медленно впитывавшейся в землю. На поверхности появлялись и лопались маленькие пузырьки.

— Запаха нет. Ни дёготь, ни смола, ни масло.

Паульсен присел рядом и отломил кусок от края лопнувшего корня. У обломка была хрящевая наружная оболочка, а с внутренней стороны — тонкие волоски, слипшиеся от вязкой жидкости.

— Труба? Шланг? Канал?

Григ снова покачал головой.

— Дегель прав. Оно живое. Похоже на… кожу!

Он окунул палец в рану корня и растёр жидкость между большим и указательным.

— А внутри — как смазка.

— Густой корневой сок, — пробормотал один из рабочих.

— Кровь! — сказал другой.

Мужчины заговорили разом. Кто-то твердил, что надо позвать управляющего. Кто-то предлагал поднять наверх кусок корня. Кто-то уже собирался сообщать Эриху Гёттману, немецкому комиссару по разведке недр. Неужели он именно из-за этого корня приехал из Берлина?

Догадки становились всё фантастичнее. Шахтёрские байки, накопленные за три десятка лет, всплывали одна за другой и бродили в головах у людей. Хладнокровие сохранили только Паульсен, Григ, Диттрих и Карманн.

Они присели вокруг корня и стали совещаться: выкопать эту штуку целиком, срубить или лучше засыпать? В одном все сошлись сразу: управляющего надо поставить в известность.

Диттрих снял очки и вытер их о рукав куртки.

— Если понадобится, пусть сам спустится и посмотрит, — предложил он.

— Ладно.

Паульсен хлопнул Грига по плечу.

Старик поднялся и сунул руки в карманы.

— Тихо! — крикнул он. — Делаем так: Дегель поднимается наверх и рассказывает управляющему, что здесь произошло.

Дегель тут же послушался и перепрыгнул через корень. Паульсен успел поймать его за куртку.

— И без выдумок! — строго сказал он. — Отцу расскажешь только то, что видел сам.

— Понял!

Дегель побежал к подъемной клети. За следующим изгибом штрека свет его лампы исчез.

— Паульсен, — распорядился Григ, — собери товарищей из наклонного штрека. Мы начинаем. Остальные — по смене. Карманн и ребята из ночной поднимаются наверх. Захватите сломанный бурильный молоток и пришлите нам со склада новый. В ближайшие полчаса нам всё равно не до врубки.

— А с этой порослью что делать? — спросил Гнолль, тот самый, что киркой обнажил корень.

Григ поскрёб башмаком землю, впитавшую чёрную жидкость. Грунт подался и просел. Блестящая грязь налипла ему на подошву.

— Не трогаем. Попробуем проложить рельсы поверх. Диттрих, принеси четыре деревянные шпалы-десятки и побольше клиньев! Поднимем путь и пустим вагонетки над корнем.

Вот и всё. Паульсен не был этим доволен, но ничего лучше им сейчас в голову не приходило. Норму добычи к полудню они всё равно уже не выполнят, а на переделку пути уйдёт ещё час.

— Слышали! — крикнул Карманн. — Давайте, наверх!

Мужчины взяли рудничные лампы и инструмент и зашагали к подъемной клети. Вдруг они остановились и переглянулись. Пол качнулся под ногами. Цетко опустил сломанный бурильный молоток, Карманн громко выругался.

— Что это было?

Паульсен приложил ладонь к стене. Сотрясение прекратилось так же быстро, как началось.

Григ снял каску и прижал ухо к стене туннеля. Мужчины возбуждённо загомонили.

— Тихо! — прошипел Григ.

Он сердито взмахнул рукой. Стало тихо как в могиле.

— Слышишь что-нибудь? — прошептал Паульсен.

— Снизу идёт.

Григ присел на корточки и стал слушать стену на уровне бедра.

— Сейчас снова будет… вот.

В следующий миг по полу прошла дрожь. Мужчины стояли в штреке, широко расставив ноги, упирались в стену и невольно смотрели вверх. Бензиновые лампы, висевшие через каждые пять метров на потолочных балках, начали раскачиваться малыми кругами.

Паульсен уже не раз переживал нечто подобное, но никогда — с такими резкими толчками.

— Землетрясение?

Григ покачал головой.

— Землетрясение звучит иначе.

Теперь он лёг плашмя на живот и прижал ухо к земле. Целую минуту лежал так, не шевелясь. Никто из мужчин не решался даже кашлянуть.

Вдруг Григ вскочил.

— Проклятье. Опять идёт! На этот раз сильнее. Вон отсюда! Все к подъемной клети!

Мужчины сорвались с места и поспешили в проход. Дрожь уже неслась по туннелю. Потолочные лампы закружились сильнее, из щелей между деревянными балками посыпалась пыль. На этот раз по горе прокатился низкий гул и медленно сошёл на нет.

Карманн, Цетко и люди ночной смены прибавили шагу. Толстяк Гнолль выронил инструмент и последним, спотыкаясь, перебрался через рельсовые шпалы. В штреке остались Диттрих, Паульсен и Григ.

Старик уставился в потолок.

— За крепь пока можно не беспокоиться. Выдержит.

Сотрясение прекратилось; только с деревянной рамной крепи ещё сыпались мелкие пылинки.