Кёрнер снова и снова звал Базедова. С каждым разом громче; и чем глубже они входили в лабиринт улочек, тем яростнее он надрывал голос.

— Уже половина десятого ночи, — напомнила Сабриски.

— И что? — Он, задыхаясь, прислонился к стене дома; по лбу катился пот. — Где-то же он должен быть!

— Думаешь, он мог так над нами подшутить?

— Базедов? — выкрикнул Кёрнер. — Никогда! Ты вообще когда-нибудь слышала, чтобы Базедов шутил?

Она покачала головой.

Он помчался дальше. Снова и снова выкрикивал имя Базедова, пока не заболело горло и голос не сорвался в хрип. Он промок насквозь; вода стояла даже в ботинках.

Оглянувшись, Кёрнер заметил, что туман доходит ему до бёдер. Узкие переулки были залиты свинцово-серыми клубами. Вот так, должно быть, всё и будет выглядеть, если дамбу прорвёт и паводок хлынет в посёлок.

Сабриски отстала на несколько сотен метров. Она сидела на корточках; из тумана торчала только голова.

Что, чёрт возьми, она делает? Стоит на коленях в сточной канаве? Упала?

— Алекс! Быстро! — крикнула она.

Сердце Кёрнера подпрыгнуло. Он бросился к ней. Сабриски не смотрела на него — возилась с чем-то на земле. Запыхавшись, он остановился рядом.

— Что там?

Она стояла на коленях в нише между домами рядом с безжизненным комком, лежавшим в канаве. Это был не Базедов. Тело слишком маленькое — он понял это сразу. Морда, хвост. Собака. Всего лишь дворняга.

— Пойдём дальше! — поторопил Кёрнер.

Сегодня утром он видел в контейнере возле кабинета доктора Вебера столько трупов животных, что мёртвая собака его не тронула.

— Сеттер, — пробормотала Сабриски. — Это тот пёс, который вчера дважды пробегал через место преступления в «Газлайт».

— Собака Сабины Крайник!

Внезапно Кёрнеру стало не всё равно. Ещё вчера сеттер был живее всех живых, скакал по месту преступления, а потом пошёл за ним через улицу, когда они с Бергер направились к дому Крайников.

— Ты уверена? — спросила она.

— Я видел его на фотографии. Он сидел на лугу рядом с Сабиной Крайник.

Сабриски перевернула труп. Бок у собаки был разорван. Глубокая рана вскрыла грудную клетку животного. Наружу торчали рёбра и клочья шерсти.

— Кто вообще способен так изуродовать животное?

Кёрнер серьёзно посмотрел на неё.

— Тот же, кто убил Сабину Крайник.

И тут он снова подумал о Базедове.

— Где бы ты спрятала в посёлке труп?

— С чего ты взял?

— Давай, отвечай! — поторопил он. — Куда бы ты дела труп?

— Бросила бы в реку.

— За мной! — крикнул он и побежал.

Они стояли на берегу и смотрели в чёрный поток, с рёвом несущийся мимо. Фары Audi Кёрнера освещали окрестности. Перила Грайнерского моста висели наперекосяк и лишь наполовину торчали из воды. Подъезд был забаррикадирован мешками с песком.

У реки они были не одни. На протяжении нескольких километров Трир превратилась в ночную стройплощадку. Шесть полутора киловаттных прожекторов, подключённых к генератору, освещали отдельные участки дамбы.

Десятки пожарных в синих формах и толстых парках шагали по раскисшей земле, проваливаясь по щиколотку. Куда бы Кёрнер ни посмотрел, он видел людей в жёлтых светоотражающих касках и с ручными фонарями. Сотни добровольцев передавали друг другу мешки с песком. Вдоль дамбы непрерывно сновали грузовики.

Прожекторы слепили Кёрнера; он прикрыл глаза ладонью.

— Протечки нет! — прокричал ближайший к ним мужчина.

— Участок сто пока не промок! — отозвался другой.

Сигналя, подкатил бортовой грузовичок. Сантехник Франтис стоял на боковом борту. В кузове громоздились новые мешки с песком.

— Похоже, ехать сюда было не лучшей идеей, — признала Сабриски.

Она села в машину и съёжилась на пассажирском сиденье.

Кёрнер остался стоять под дождём и всматривался в воду. Другой берег разглядеть было невозможно. До какой ширины разлилась река? Не заражена ли она уже тысячами тонн ядовитого хлора и кадмия с химзавода?

Он посмотрел на часы. Было немного за десять. Недолго думая, Кёрнер достал мобильный и поднял с постели Ютту Корен, начальницу своего отдела. Значок батареи на дисплее тревожно мигал.

Возьми трубку!

Она ответила. Кёрнер сразу перебил её:

— Нам нужно снова подать ходатайство об эксгумации брата и сестры Крайник. Это может оказаться ключом ко всему делу. И я не хочу слышать отговорок, будто у нас недостаточно доказательств. Теперь у меня пропал один из следователей. Мне срочно нужны решения — пока не случилось ещё что-нибудь.

— Кто пропал? — резко перебила она.

— Базедов. То есть Кралиц.

Кёрнер коротко рассказал, что произошло.

Он почти физически слышал, как на другом конце линии она думает.

— Сейчас уже поздно связываться с Хаузером. Я позвоню ему завтра рано утром. Разрешение вы получите, я сообщу вам как можно скорее.

— Спасибо.

Он быстро выключил мобильный. Заряда оставалось разве что на один короткий звонок.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 16

Незадолго до одиннадцати вечера следственная группа собралась в трактире «Бурый Пятирог». Поиски Базедова ни к чему не привели. Промокшие, вспотевшие, раздраженные, они стояли в трактирном зале и решали, что делать дальше. Продлевать поиски за полночь не имело смысла. Решили продолжить с рассветом. Один за другим все разошлись по комнатам.

Приняв душ в ванной на этаже, Кёрнер вернулся в свою каморку. С полотенцем на бедрах он стоял у окна и смотрел на деревенскую площадь. Электрический обогреватель, который он выкатил из кладовки к себе в комнату, жужжал рядом и дул ему на ноги мягким теплым воздухом.

Где же носит Базедова? В этой дыре он не мог уйти далеко!

Уличное освещение по-прежнему не работало, дождь не унимался, туман клубился над булыжной мостовой. Отсюда, сверху, казалось, будто деревню уложили в ватную подушку. Лишь мраморные ангелы фонтана торчали из свинцово-серого моря, словно носовые фигуры кораблей, выброшенных на мель.

Как там его дочь?

За весь день он ни разу не позвонил; только сейчас вспомнил о Верене и бывшей жене. Но теперь было уже поздно. В суматохе дня он даже не выкроил получаса, чтобы съездить к ним в Хайденхоф — хотя бы на чашку кофе. Есть ли у них электричество? Работает ли отопление? Хватает ли чистой воды для питья?

Дверь открылась, и в комнату проскользнула Яна Сабриски. Босая, в длинном банном полотенце, обернутом вокруг тела; волосы заколоты узлом, мокрые пряди падали на лоб.

— Привет, Colonel. (прим.пер: Полковник)

Так она не называла его уже давно. Это была старая словесная шутка еще с тех времен, когда они жили вместе: вместо Кёрнер она звала его Colonel, но произносила по-английски — «Кёрнел».

— Волосы на груди у тебя поседели, — заметила она.

— Мне говорили, это придает мужчине загадочности, — сухо ответил он.

— Ну, если ты так считаешь.

Он не представлял, что у нее сейчас на уме. Зато заметил: при виде его ожогового шрама, тянувшегося от тыльной стороны ладони до плеча, она по-прежнему не отшатнулась, как многие женщины, которым доводилось увидеть его таким.

Яна знала его слишком хорошо. Пять лет эта сетка рубцов была для нее частью повседневности. К тому же, будучи судебным медиком, она видела вещи куда страшнее.

— Значит, вот как ты тут живешь. — Она огляделась. — И ванной тоже нет. — Пожала плечами. — Моя комната размером с консервную банку. Матрас провисает до пола, шкаф вот-вот развалится, а десяти ваттная лампочка светит слабее одинокой звезды в небе.

— Мне кажется, я слышу в твоем голосе легкое недовольство.

— Почему ты отдал двухместный номер Бергер, а не мне? — Она швырнула кожаный рюкзак на стул.

— Спонтанное решение. Я не думал.

— Она тебе нравится?

Тут дверь распахнулась. В комнату ввалился Филипп.

— Ты можешь?.. — Он изумленно огляделся. — О, я не знал, что у тебя дамский визит. О-ля-ля!

— Ты когда-нибудь слышал про такую штуку — стучаться, Фил? — прошипела Сабриски.

— Нет. Дашь свой шампунь? — спросил он Кёрнера. — Буду на ночь хорошеть. — И подмигнул ему.

Кёрнер скрестил руки на груди.

— Что-то в этой комнате становится тесновато.

— У меня все в рюкзаке. — Сабриски кивнула на стул.

— О, ты сразу со всем скарбом сюда переселилась. — Филипп развязал ремешки и принялся рыться. — Одолжишь дезодорант, женскую бритву и щетку?

Она великодушно указала на сумку.

— Угощайся.

— А презерватив?

Сабриски сверкнула глазами.

— Если тебя это выручит — пожалуйста.

— Желаю вам двоим незабываемой ночи!

С полными руками Филипп вышел из комнаты и захлопнул дверь ногой.

— Зачем ты принесла сумку? — спросил Кёрнер.

— Может, я задержусь здесь немного дольше. — Она прошла мимо него и задернула занавеску. — Я не хочу сегодня ночью быть одна, — прошептала она ему на ухо.

Он растерянно посмотрел на нее.

Сабриски обхватила его за плечи и принялась разминать мышцы шеи.

— Ты весь зажат, — сказала она.

Полотенце медленно соскользнуло с ее груди и бедер. Кожа отливала золотистым загаром, плечи были усыпаны веснушками.

— Яна, я…

— Тсс. — Она приложила палец к его губам. — Ни слова.

Она встала на цыпочки, поцеловала его и прижалась телом к его груди. Ее кожа была холодной и пахла гелем для душа, волосы — шампунем. Она покусывала его губы, потом глубоко скользнула языком ему в рот. Внезапно он почувствовал, как возбуждается.

Яна заметила это и быстро сорвала полотенце с его бедер. Обхватила его ягодицы и прижала к себе.

— Я схожу по тебе с ума, — выдохнула она.

Он обнял ее, и они опустились на кровать.

Сабриски, обнаженная, свернулась у него под рукой. Он накрыл ее простыней. Снаружи вокруг деревенского трактира выл ветер. Ставни стучали, время от времени в лестничном пролете хлопали двери, в коридоре гулко замирали шаги.

— Комната Бергер рядом. Думаешь, она что-нибудь слышала? — спросил он.

— Плевать. — Сабриски спрятала лицо у него под плечом. — Она и так скоро поймет, какие здесь тонкие стены, когда ты начнешь храпеть. — Она тихо хихикнула.

— С тех пор как мы с тобой расстались, я больше не храплю. Видимо, дело было в твоей стряпне.

— Ах ты мерзавец!

Она ткнула его кулаком в бок, так что он согнулся под простыней. А уже в следующее мгновение нежно провела пальцами по рубцовой ткани на его плече.

— Что тебе во мне вообще нравится?

Он уставился в потолок. Время от времени сквозь занавеску падал свет автомобильных фар и призрачно скользил по штукатурке.

— Это же очевидно: ты судебный медик. Меня завораживает связь секса и смерти.

— Ты больной, — констатировала она.

Он усмехнулся, потом стал серьезен.

— Яна, почему у нас ничего не вышло?

Она молчала.

— Старая мудрость уголовки гласит: следователей тянет к медсестрам, потому что с ними можно говорить о работе, — задумчиво сказал он. — Мой брак развалился потому, что с Марией я не мог об этом говорить. С тобой было иначе. — Он поцеловал ее в лоб. — Я думал, ты и есть моя большая любовь.

Она провела рукой по его бедру.

— Может, так оно и есть.

— Но все пошло прахом.

— Неудивительно. — Она задумалась. — Я прожила с тобой пять лет, но это не были счастливые годы. Когда я от тебя ушла, я была выжжена дотла. Развалина. Ты закрываешься и никого к себе не подпускаешь. О твоей бывшей я знаю только то, что у нее больное сердце и ей постоянно приходится носить нитропластырь. Твою дочь я ни разу не видела. Я даже не знаю, сколько ей лет и как ее зовут. Ты называешь это отношениями?

Он смотрел на это иначе. Способность понимать других никогда не была сильной стороной Сабриски. Она так и не смогла смириться с тем, что ей приходится делить его с дочерью, а ему удается бывать с ней только в редкие свободные часы. Но иначе не получалось.

Его бывшая не хотела, чтобы Верена приезжала к нему в Вену, даже ненадолго. Почему? Откуда ему было знать? Он не мог залезть этой женщине в голову. Поэтому постоянно ездил в Грайн.

Каждый раз, возвращаясь оттуда, он был мокрый от пота и белый как полотно. До сих пор он не понимал, почему в Грайне и Хайденхофе чувствовал себя будто в смирительной рубашке. Во всяком случае, с Сабриски он об этом никогда не говорил. И старая его проблема так и осталась нерешенной: его разрывало между работой на полную ставку, отношениями и ребенком, за которого он чувствовал ответственность.

Вполне понятно, что для Сабриски такое положение не могло стать прочной связью.

Она вопросительно смотрела на него. Прежде чем ей придет в голову заговорить об этом и разворошить его старые чувства вины, надо было срочно сменить тему.

— Как твоя мать? Все такая же вспыльчивая, когда… — Он осекся, увидев ее лицо.

— Она всегда любила тебя и до самого конца не простила мне, что я с тобой рассталась.

— До самого конца?

Сабриски уставилась в потолок.

— В прошлом году она, как обычно, пошла на онкоскрининг. На этот раз результат был положительный. Прекрасная, мать ее, новость для женщины пятидесяти шести лет. Она решила узнать второе мнение у другого гинеколога. Но первым мазком патологический слой уже был снят. Повторное исследование дало отрицательный результат.

Мама была неисправимой оптимисткой, конечно, она больше поверила второму анализу. Решила, что здорова, никому ничего не сказала… и потеряла драгоценное время. — Она прикусила губу. — Ей надо было рассказать мне. Когда начались боли, лечить было уже поздно. Это случилось этим летом.

— Мне очень жаль, — выдавил он.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Мама была тобой очарована.

— Не могу себе представить.

— Мне даже кажется, она была в тебя немного влюблена: несмотря на всю твою показную воинственность и эти, как она говорила, «боевые искусства», ты страстно готовил, умел делать потрясающие соусы для фондю и колдовать фантастический раклет. — Она замолчала; взгляд ее затерялся где-то далеко, будто она вспоминала их общие годы.