— Яна Сабриски.

— О боже. Только не это.

— Что вы имеете против женщин?

— Ничего. — Кёрнер вскинул руку, словно защищаясь. — Просто сегодня не мой день, — пробормотал он. — Я лишь хотел сказать, что, возможно, нам стоило бы…

— Послушайте. — Голос Корен сделался приторно-сладким. — Мы, конечно, можем настоять на Курте Зайзере или Гюнтере Марксе. Но скажу вам одно: Яна Сабриски — лучшая. Нам ещё повезло, что именно сегодня утром у неё началось суточное дежурство. И то, что вы когда-то с ней спали, вовсе не означает, что вы не способны вместе работать над делом.

У Кёрнера перехватило дыхание. Он почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Откуда, чёрт возьми, она об этом знает?

— Я…

— Совет вам дам не как начальница, а как человек: отделяйте работу от личной жизни. Тогда не будете вляпываться в такие истории.

Кёрнер сжал кулак в кармане брюк.

— Вы отправляете меня обратно туда, где я вырос, а вдобавок навязываете мне в судмедэксперты бывшую сожительницу.

Корен улыбнулась. Как же он ненавидел это самодовольное выражение.

— Предыдущее дело вы провалили с треском. Не забывайте: именно это расследование спасает вас от отстранения. Большего я для вас сделать не могу. Либо вы едете туда и привозите мне первые зацепки, либо сдаёте жетон и оружие, освобождаете стол — и в понедельник мы встречаемся в суде.

Кёрнер промолчал. Он собрал фотографии, взял пальто и направился к двери.

— Кёрнер. И не забудьте сдать изъятые детонаторы в отдел криминалистики. Дворшак ждёт их — ему нужно писать отчёт.

— Да. Сегодня вечером.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись, и с силой захлопнул за собой дверь.

Снаружи уже поджидали гиены. Они впились в него жадными взглядами.

— Эй, Кёрнер! Отстранили? — крикнул Кречмер.

Кёрнер покачал головой.

— Хуже.

И вышел из здания.

Моросящий дождь лёг на булыжники Гарнизонного переулка жирной скользкой плёнкой. В лужах дрожали неоновые отсветы окон пятнадцатиэтажного здания из стекла, стали и бетона.

Кёрнер направил чёрный Audi в свободный карман у тротуара и опустил стекло. Омерзительное утро понедельника. В салон тотчас хлынул холод, на пассажирское сиденье закапала вода. Из радио лилась какая‑то попса — нелепая, совершенно неуместная в такую погоду.

Кёрнер не глушил двигатель и смотрел на подъездную рампу Венской городской клинической больницы. У приёмного покоя с включёнными маячками стояли три машины Красного Креста. Раздвижные двери были распахнуты, санитары ввозили внутрь людей на каталках.

Накануне вечером, после того как захват заложников завершился полным крахом, здесь, должно быть, происходило то же самое. Кёрнер отогнал это воспоминание.

Он заметил молодую женщину в синей парке. Держась за перила, она спускалась по изогнутой лестнице с рампы к улице, словно искала опоры. Он мигнул фарами. Женщина подняла воротник, втянула голову в плечи и, лавируя между лужами, побежала к машине.

Кёрнер распахнул дверь. Фыркая от холода и дождя, она опустилась на сиденье.

— Доброе утро. — Она расстегнула молнию на парке, тряхнула светлыми волосами и стёрла воду с лица. — Чудесная осенняя погода. Дождь на вкус как свинец.

Доктор Соня Бергер несколько лет назад получила диплом криминального психолога. С тех пор как три недели назад Кёрнера назначили старшим инспектором, она работала в его группе. И именно из‑за его промаха накануне её ранили — впервые за всю карьеру.

Кёрнер знал, что помимо службы в уголовной полиции она читает лекции в Венском университете и время от времени пишет статьи для профессиональных изданий. Её задачей было составление психологических профилей преступников, и справлялась она с этим более чем достойно, хотя, на его вкус, порой слишком глубоко уходила в работу.

По мнению Кречмера, в свои тридцать она была ещё слишком молода и видела недостаточно изуродованных трупов, чтобы сделаться такой же циничной, как остальные в отделе. Кёрнер надеялся, что до этого не дойдёт и она сохранит свой свежий пыл.

И всё же он опасался, что её энтузиазм скоро упрётся в глухую стену, когда она поймёт: уголовное расследование — не увлекательная игра, а печальная необходимость. Как и большинство её старших коллег, она, вероятно, сделает выводы: сократит преподавание в университете и перенесёт центр своей жизни в криминальную полицию.

Тогда она станет одной из них — сбившейся с пути, ожесточённой, настороженной. Кёрнеру хотелось верить, что именно это дело её не сломает.

— Что с вами?

— Ничего. — Он покачал головой.

Её обычно безупречный макияж размазался в уголках глаз, а волосы до плеч были уложены уже не так тщательно, как всегда. Она выглядела так, словно провела в больнице всю ночь. Ясный, поразительно голубой блеск её глаз, который ему так нравился, сменился усталой тусклостью.

Она слабо улыбнулась. Он ответил тем же и мельком посмотрел на разорванное плечо её парки. Ткань была располосована, подкладка подпалена. Похоже, ночью она и впрямь не побывала дома.

— Как вы себя чувствуете?

Она поморщилась.

— Не так уж страшно. Просто касательное ранение. Края раны обработали и зашили. Через два дня сниму повязку и заклею всё пластырем для душа.

Она показала узкий кожаный футляр и тут же убрала его в карман куртки.

— Но пульсирует адски. — Она выдавила из блистера обезболивающую таблетку и проглотила её. — Швы снимут через восемь дней.

Кёрнер включил поворотник, выехал с парковки и влился в утренний поток.

— Мне очень жаль.

— Не стоит. Я же жива. — Она попыталась улыбнуться. — Получить пулю — тоже своего рода опыт. Может, я даже статью об этом напишу.

Но тут лицо её посерьёзнело.

— На следующий понедельник меня вызвали в суд. Я не стану давать показания против вас. Просто хотела, чтобы вы это знали. По‑моему, вы поступили правильно.

— Спасибо.

Пустая любезность, от которой никакого проку. Найдутся и другие, кто выступит против него. Но хотя бы одна из коллег считала, что он поступил правильно. Только сочтёт ли так же суд, когда узнает, что он раздробил захватчику гортань?

Он уже видел перед собой заголовок бульварной газеты: Старший инспектор Кёрнер задержал предполагаемого убийцу и вёл переговоры с взведённым табельным оружием. Когда преступник открыл огонь, сотрудник уголовной полиции обезвредил его голыми руками. Для некоторых членов группы эта мера оказалась запоздалой…

Кёрнер потянулся к заднему сиденью и положил Бергер на колени коричневый пакет.

— Капучино. И ореховый рогалик.

Она раскрыла пакет и расставила бумажные стаканчики по подстаканникам. Салон сразу наполнился запахом кофе и свежей выпечки.

— Больничная еда — ниже всякой критики.

— Я подумал, вы проголодаетесь.

Она нерешительно взяла рогалик и откусила.

Кёрнер обогнал фургон и перестроился на шоссе, ведущее из Вены. Бергер взглянула в окно: на указателях значились Грац, Прага и Клагенфурт.

— Куда мы едем? Участок ведь…

— В посёлок в пятидесяти километрах к югу от Вены. У нас новое дело.

Она уже поднесла стаканчик к губам, но замерла.

— То есть вас не отстранили?

— Пока нет. В баре нашли убитой молодую девушку. Фотографии — в папке, в боковом кармане двери.

Она поспешно убрала рогалик, слизнула сахар с пальцев и стала перебирать факсовые листы. Внимательно просмотрела снимки. По‑видимому, она сразу заметила цифровую отметку времени на краю фотографии, потому что перевела взгляд на часы на приборной панели.

— Им всего час, — пробормотала она.

В ту же секунду из радио раздалась заставка девятичасовых новостей.

— Грайн-ам-Гебирге! В ранние утренние часы в населённом пункте на границе Нижней Австрии и Бургенланда было обнаружено тело школьницы, — начал диктор.

— Это что, наше дело? — вырвалось у Бергер.

Кёрнер кивнул и выключил радио.

— Что? Мы даже не дослушаем?

— На месте разберёмся.

Она разочарованно опустила плечи.

— Почему пресса уже всё знает?

— Тело обнаружила журналистка. И, кстати, это не полицейские снимки. — Он кивнул на фотографии. — Их сделал фотограф, который работает с этой репортёршей.

Она нахмурилась.

— Надеюсь, нам там ещё не истоптали все следы. Пока местная полиция всё оцепит и закрепит…

Он улыбнулся. В её возрасте он и сам был таким же рьяным.

— Не волнуйтесь, следами занимается Рольф Филипп. Да, ему требуется вдвое больше времени, чем другим, зато он найдёт на полу каждую крошку. Нам даже спешить некуда. Пока он не упакует и не пронумерует каждую пылинку, нас всё равно к месту не подпустят.

Тем временем они уже мчались по Южной автомагистрали. В этот час дорога почти опустела. Взгляд Кёрнера затерялся за холмами на горизонте.

— Вы давно знаете Филиппа? — спросила она.

Давно знаете. Как это звучит. Будто он уже древний старик. Кёрнер усмехнулся, когда в памяти всплыли старые картины.

— Я, Филипп и Базедов в середине восьмидесятых учились в жандармской школе в Мёдлинге, а потом служили на жандармском посту там же. Мы были молоды и безрассудны. Я играл на саксофоне в одном джазовом подвале, Филипп и Базедов проходили туда бесплатно, а если Филипп не спускал все деньги за бильярдным столом, то пропивал их у стойки вместе с новыми рекрутами из казармы.

— Мы напивались каждый вечер так, что на следующее утро нам скорее полагалось место в вытрезвителе, чем в патруле. Нашим начальником был Новак. Старый лис гонял нас так, что вы себе не представляете. Чудо, что он тогда нас не вышвырнул.

— Мне не довелось иметь удовольствие с ним познакомиться.

— Ваше счастье.

Помолчав, она сказала:

— Криминалист-фотограф ведь зовётся Кралиц… — Она запнулась. — Почему же все называют его Базедовом?

Кёрнер усмехнулся.

— Во‑первых, у нас та же проблема, что и у вас: его фамилию мало кто может выговорить. А во‑вторых… вы его хоть раз видели?

Она покачала головой.

— Так я и думал. Подождите до места. Познакомитесь — и сразу всё поймёте.

— Понятно.

Больше она ничего не сказала, лишь наклонила к свету рулон факсовых снимков.

— Что это вообще за бар — «Газлайт»? Похоже на забегаловку в глухой провинции.

— Весьма обшарпанное место, — пробормотал Кёрнер.

Хорошее настроение вмиг улетучилось. Он почувствовал, как напряглись плечи, как он вцепился в руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Так, чёрт возьми, дальше нельзя. Он глубоко вдохнул и попытался расслабиться. Что же будет через час, если меня уже сейчас так ведёт?

— «Глухая провинция» — ещё мягко сказано. Грайн-ам-Гебирге — посёлок на пятьсот душ. Кроме пиццерии и этого бара, там попросту некуда пойти.

Она заёрзала на сиденье.

— Вы знаете это место?

— Я там вырос.

Её глаза мгновенно округлились.

— Расскажите.

Он промолчал и уставился на мокрую от дождя дорогу. С тех пор как увидел фотографии в кабинете Ютты Корен, его подсознание не знало покоя. Погребённые воспоминания одно за другим выворачивались наружу, словно пыльные коробки, грохочущие с чердачной лестницы и разлетающиеся по полу гостиной.

Он не хотел заглядывать внутрь. Но чем ближе они подъезжали к Грайну, тем больше коробок срывалось вниз. И спрятать их обратно он уже не успевал.

— Грайн — бывший шахтёрский посёлок, — начал он. — Почему шахту закрыли больше шестидесяти лет назад, никто не знает. Тогда большая часть жителей уехала. Остались фермы, хлева, сеновалы, трактиры при винодельнях и пара продуктовых лавок.

— Мать была домохозяйкой, отец работал прорабом в соседней общине. Я родился в шестьдесят втором и провёл детство в этой дыре. Старые выработки были нашей игровой площадкой, там и случалась большая часть приключений.

— Ещё была тракторная мастерская, где мы, мальчишки, околачивались, теплица, заброшенная мельница, старое кладбище, лес у подножия Высокого Гшвендта и пойма вдоль Трир. Больше почти ничего. В общем, унылое место для нескольких подростков.

Они съехали с автомагистрали и свернули на федеральную дорогу в сторону Розалийских гор. Дорога незаметно пошла в гору. Вокруг не было видно ни одной машины. Поднялся туман. Моросящий дождь постукивал в стекло, а дворники размазывали по нему мутную плёнку.

— Это было в сентябре, за три дня до моего четырнадцатого дня рождения, в такой же холодный и туманный день, как сегодня. В том сентябре семьдесят шестого наш дом сгорел дотла. Я просидел до вечера перед обугленными остатками фундамента. Но отец и мать из огня уже не вышли.

Бергер кашлянула. Сразу стало заметно, что её любопытства поубавилось. А чего она ожидала? Весёлой истории о беззаботном детстве? Она даже не произнесла обычного в таких случаях «мне жаль», и Кёрнер был ей за это благодарен.

Молчание лучше поверхностной болтовни. Во всяком случае, последние двадцать семь лет он жил именно так. Он и сам не понимал, почему рассказывает всё это своей коллеге. Именно ей — женщине, которую знал всего три недели и с которой до сих пор держался на вежливом «вы».

И только теперь до него дошло, что Бергер — первый человек, с которым он заговорил о случившемся тогда. Почему? Это приносит облегчение? Мне становится легче? Или сама дорога в Грайн срывает покровы со всего, что было погребено?

Его правая рука лежала на руле. Он заметил, что она смотрит на тыльную сторону ладони. Рукава свитера и пиджака съехали вверх, и до самого запястья открылась розовая рубцовая ткань — без волос, сплошной жгут узлов и складок.

— Напоминание о пожаре, — коротко сказал он.

— Простите.

Она отвела взгляд.

— Ничего. Вся рука выглядит страшно, так что лучше вам её никогда не видеть. — Он на миг прикрыл глаза. — Я пытался вытащить мать из огня. Бессмысленная попытка, но попробуйте объяснить это четырнадцатилетнему мальчишке.

Стоило ему закрыть глаза, и он до сих пор видел пожар. Но пламя было не красным и не жёлтым, как обычно, — белым. До сих пор он чувствовал на лице его жар, на щеках и губах — дыхание раскалённого воздуха, чуял вонь палёных волос и обгоревшей кожи, слышал треск деревянной мебели и вязкий звук плавящегося пластикового пола.