— Я промокла до нитки. Пошли.

Ей хотелось поскорее со всем этим покончить. Она распахнула тяжёлую деревянную дверь и нетерпеливо махнула Филиппу, всё ещё задержавшемуся у памятной доски.

Холодный ветер со свистом пронёсся над рядами могил, взметнув палую листву.

Они вошли в церковь. Филипп встряхнулся, как мокрый пёс, и откинул назад волосы. С гривой до плеч, высоким лбом и эспаньолкой он и впрямь походил на художника.

— Пить хочется до смерти. — Он вытащил из кармана фляжку.

— Убери, — прошипела она. — Мы в церкви.

— И что?

Он неохотно сунул фляжку обратно в пальто.

Сама Сабриски не была религиозна, но и у неё хватало такта не прикладываться к выпивке в храме. Она прошла мимо чаши со святой водой и двинулась между рядами скамей.

Внутри церковь казалась куда просторнее, чем снаружи. Здесь пахло известняком и свечным воском. Кадильницы свисали с потолка на длинных цепях, пропитывая влажный воздух густым, терпким запахом.

Скамьи пустовали. Лишь в центральном проходе стоял сгорбленный старик в чёрной сутане. Он перебирал чётки и внимательно разглядывал Сабриски и её спутника.

Обычно Сабриски плохо угадывала возраст, но тут почти не сомневалась: этому человеку было далеко за восемьдесят. Лицо его избороздили глубокие морщины, редкие волосы были белы как снег, лоб покрывали старческие пятна, а уголки рта и мешки под глазами тяжело обвисли, как у сенбернара.

— Отец Сахмс? — спросил Филипп. — Уделите нам минуту?

Священник слегка склонил голову.

— В шесть начинается месса.

— По вторникам? — удивился Филипп.

Священник улыбнулся снисходительно, как улыбаются человеку несведущему.

— Вода поднимается. Ливни не прекращаются. Уже семь дней бушует стихия, ведомая рукой, перед которой человек бессилен. Это месть. Это проклятие. Это Божий расчёт. Одной мессы в день теперь недостаточно.

— Прямо библейский потоп.

— Вижу, вы человек образованный. — Отец Сахмс подошёл ближе и протянул руку.

Сабриски заметила, что при ходьбе одна нога у него подламывается, словно давно отнялась. Слишком горд, чтобы взять трость, — подумала она.

— Полагаю, вы пришли сюда не за Божьим покровом. — Он посмотрел на них снизу вверх водянистыми глазами; левое веко у него подёргивалось. — Чем могу быть полезен?

— Мы видели снаружи памятную доску. Неужели церковь и правда настолько старая? — спросил Филипп.

Сабриски была рада, что разговор взял на себя коллега. Обычно за словом она в карман не лезла, но в церковь, должно быть, не заходила уже лет тридцать и теперь чувствовала себя неловко. Наверняка священник видел по её лицу, что с куда большим удовольствием она осталась бы снаружи.

Но и это лучше, чем мокнуть под дождём, — сказала она себе.

Пока отец Сахмс отвечал, он медленно шёл по центральному проходу к алтарю. Они последовали за ним.

— Впервые приход упоминается письменно в визитационной книге 1514 года, где сказано: «Приход в Унтерграйне». Тогда Хайденхоф и Грайн-ам-Гебирге ещё назывались Оберграйн и Унтерграйн. Община была совсем молодой, когда на эти земли обрушились турки. По устному преданию, жители деревни укрылись в церкви, но ворвавшиеся захватчики устроили в Божьем доме страшную резню. Людей убивали, как скот, и кровь широким потоком стекала с церковного холма к самой рыночной площади. — Он улыбнулся. — Разумеется, на памятной доске вы такого не прочтёте.

— Весёлые времена, — буркнул Филипп.

— Жуткие, — мягко поправил его священник. — Но затем пришло нечто ещё страшнее… Чёрная смерть. — Последние слова он почти прошептал. — Около 1715 года чуму завезли из Вены обозники. Куда ни посмотри — у людей чёрные бубоны величиной с куриное яйцо. Старое кладбище у церкви полно их жертв. Если поедете по главной дороге в сторону Хайденхофа, на опушке увидите множество крестов и придорожных часовен, оставшихся с той поры. История не баловала Грайн.

Филипп кивнул.

— Вы интересуетесь церковной историей? — Отец Сахмс испытующе взглянул на него.

Сабриски едва не усмехнулась. Должно быть, священник принял Филиппа за человека утончённого и сведущего в искусстве — а уж кем-кем, а таким тот не был. Фил не отличил бы граффити в метро от работы Микеланджело, не то что сумел бы определить эпоху потолочных фресок.

— Поздняя готика? — Филипп указал на трёхметровый алтарный стол, возвышавшийся на двух ступенях.

Над выступающим табернаклем в центре стояла в человеческий рост фигура архангела Михаила — по крайней мере, так решила Сабриски по мечу в его руке. По обе стороны в нишах помещались другие деревянные изваяния святых.

— Неплохо. Да, алтарь выдержан в готическом стиле, вырезан из дерева и покрыт масляной краской под дуб.

Сабриски удивлённо покосилась на спутника. Тот самодовольно улыбнулся и заправил волосы за ухо, словно говоря: Ну что, впечатляет?

Священник обернулся.

— К той же эпохе относятся и изображения Крестного пути — масляные отпечатки на натянутом холсте. Когда в 1867 году церковь отстроили заново и вымостили плитами из Кельхайма, под главным алтарём обнаружили три могилы тамплиеров — с останками, крестами и обломками мечей. Орган и мраморную купель установили в 1871 году, башенные часы — в 1901-м, а менее двадцати лет назад у нас появились два полноценных колокола с электрическим приводом. — Он на миг умолк. — Надеюсь, я не слишком вас утомил?

Сабриски уже собиралась ответить, но Филипп опередил её.

— Умение слушать — часть нашей профессии, — сказал он. — А что там под покрывалом?

Он кивнул в сторону огромного белого полотнища, натянутого поверх деревянного каркаса. Эта картина напомнила Сабриски гостиную заброшенной виллы, откуда хозяева давно съехали, накрыв мебель чехлами.

— Под ним находится ларец Иуды, — небрежно ответил священник.

Сабриски застыла. Краем глаза она покосилась на Филиппа — тот тоже замер.

Он подумал о том же? Вспомнил файл на компьютере Мартина с таким же названием?

— А что это за ларец Иуды? — как бы невзначай спросила она.

Отец Сахмс медленно переложил чётки из одной руки в другую.

— Ничего особенного. Старый исповедальный шкаф. Уже много лет стоит под покрывалом, за ограждением. Церковное начальство так и не решилось распорядиться, чтобы его убрали.

— Откуда тогда это странное название? — Филипп подошёл к полотнищу и остановился у заграждения. Под тканью угадывалось лишь чёрное деревянное основание. — И само покрывало не похоже на то, что висит здесь годами.

Священник встал рядом.

— Вы задаёте слишком много вопросов. Но, боюсь, это тоже часть вашей профессии, — со вздохом сказал он. — Мы накрываем исповедальню, чтобы она не напоминала о своём мрачном прошлом. Ларец Иуды связан с именем отца Дорна.

Отец Дорн и ларец Иуды. Сабриски почувствовала: они почти добрались до сути поисков Мартина. Что бы мальчик ни обнаружил у себя на чердаке, в церковном архиве или в деревенской хронике, это, возможно, стоило ему жизни.

— Отца Дорна убили! — вырвалось у неё.

Филипп резко покосился на неё. Сабриски прикусила губу. Чёрт. Не надо было встревать. Следовало дать говорить ему. Как криминалист, он всё же обладал подготовкой, которой у неё, судебного медика, не было.

— Вы об этом слышали? Да, так говорит предание. — Отец Сахмс невозмутимо кивнул. — Согласно приходской книге смертей, отец Дорн скончался в 1864 году, на шестидесятом году жизни, — в тот самый год, когда западное крыло церкви выгорело дотла. Только ларец Иуды и пережил тот тёмный день. Саму церковь отстроили лишь несколько лет спустя.

— За что его убили? — спросил Филипп.

Священник нахмурился.

— Говорят, его убили жители деревни. Причину я назвать не могу. Судя по приходской памятной книге, отец Дорн вёл суровую жизнь. Бдения, пост, молитвы, самобичевание — таков был его ежедневный подвиг.

— Что вы можете рассказать о Мартине Гойссере? — перевёл Филипп разговор в настоящее.

— Ничего. — Отец Сахмс виновато пожал плечами. И снова показался маленьким, хрупким стариком.

— Но вы ведь его знали, — не отступал Филипп. — Может, хоть что-то вспомните.

— Мальчик часто приходил в церковь. К сожалению, не на мессу, а только в архив.

— И что он там делал?

— Читал, надо полагать, — ответил священник. — Архив открыт для всех, но посетители сюда почти не заходят.

— Мы можем его посмотреть?

— Он рядом с ризницей, в восточном крыле. Следуйте за мной.

Отец Сахмс пошёл впереди. Через арочный проход он провёл их в боковой придел, заканчивавшийся обитой железом деревянной дверью. На ходу потёр виски и болезненно улыбнулся, будто его мучил тяжёлый приступ мигрени.

— Прошу меня извинить, месса начинается через полчаса.

Священник оставил их одних и, прихрамывая, удалился.

Филипп распахнул дверь, и они вошли внутрь. Комнату освещало лишь маленькое оконце на уровне головы, в которое был вмурован железный крест. Стена была толщиной почти как в старом монастыре. В тесной каморке пахло бумагой и сухим деревом стеллажей, поднимавшихся до самого потолка. Полки были битком набиты ветхими фолиантами вперемешку с более современными книгами.

— «Церковный архив» — это, пожалуй, громко сказано, — проворчал Филипп. — Скорее кладовка для макулатуры.

— Зато всё рассортировано, — заметила Сабриски, разглядывая карточки в пластиковых держателях. — Богословие, история, церковный хор, ежегодники, энциклопедии по каноническому праву. А вот визитационная книга, книга смертей, приходская памятная книга и хроника грейнской церкви.

— И ты собираешься всё это читать? — простонал Филипп.

Сабриски посмотрела на тома, покрытые толстым слоем пыли, провела рукавом по корешкам и вытащила с полки церковную хронику за 1861–1870 годы. По привычке она хотела сдуть пыль с обложки, но та оказалась аккуратно вытертой.

Сабриски удивлённо уставилась на блестящий переплёт. Когда она раскрыла книгу, обложка сухо хрустнула, а пергаментные листы тихо зашелестели.

— Ты можешь читать этот старый почерк? — спросила она.

Филипп подошёл ближе. Вместе они пролистали до 1864 года. На одной из страниц им попался угольный портрет мужчины с худым лицом и выдающимся подбородком. Голова у него была вытянута, словно отражённая в кривом зеркале. Шею стягивал жёсткий белый воротник священнической сутаны. Большие глаза без ресниц и тонкие, плотно сжатые губы придавали лицу почти призрачное выражение.

Под портретом значилось: Отец Дорн, 1805–1864.

Филипп провёл пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами.

— Здесь немного. Церковь подожгли в ночь летнего солнцестояния 1864 года, а перед этим деревенского священника убила разъярённая толпа… — Он запнулся. — Его забили палками почти до смерти, а потом повесили под церковным куполом.

— Как Мартина Гойссера, — тихо сказала Сабриски.

— Но какое отношение всё это имеет к нему и к Сабине Крайник? Мы живём в двадцать первом веке. Неужели так важно, что произошло сто сорок лет назад?

— Сабина в дневнике писала почти то же самое, — ответила Сабриски. — Но, может быть, именно это и важно.

Когда Филипп поставил книгу обратно на полку, вверх взметнулось облако пыли. Он закашлялся и стряхнул с пальто приставшие ворсинки.

— Из всех книг только эта была чистой. Наверняка Мартин её листал, — сказала Сабриски.

— Архив открыт для всех, но сюда почти никто не заходит, — напомнил Филипп, подняв палец. — Кроме Мартина. — Он медленно оглядел стеллажи. — Он оставил нам здесь следы.

Филипп подошёл к следующему ряду полок.

— Если за последние годы он и правда был тут единственным посетителем, нетрудно выяснить, что именно он искал и какие книги держал в руках. Его отпечатки должны быть по всей комнате.

Пока Филипп занялся книгами в одном ряду, Сабриски обошла стеллаж с торца и вошла в соседний проход.

— Господи, — невольно вырвалось у неё.

Эту каморку явно не подметали уже много лет. Наверное, у отца Сахмса нет экономки. А если и есть, то в архив ей вход заказан. На полу пыль лежала толстым слоем, а вдоль стены сбилась в плотные серые комья. Свет из высокого окна заставлял пылинки мерцать, словно воздух здесь был заколдован.

— Смотри не заработай заражение крови, — бросила Сабриски.

Но в следующую секунду осеклась. Филипп рассмеялся и что-то ответил, однако она уже не слушала. Не отрываясь, смотрела на пол.

В одном месте у самой плинтусной планки пыль была стёрта. Сабриски опустилась на колени. На дереве отчётливо виднелись следы пальцев. Почему именно здесь?

Она провела рукой по планке — и кусок дерева вдруг подался. В цоколе стены открылся узкий зазор. Сабриски просунула в него пальцы и с неожиданной лёгкостью подняла квадратную деревянную вставку в паркетном полу.

Под ней обнаружилась ниша в основании стены, а в нише лежала засаленная, разбухшая от сырости книга в кожаном переплёте.

— Филипп! — крикнула она. — Иди сюда!

Она уже протянула руку, чтобы достать книгу, но Филипп вихрем вылетел из-за угла.

— Не трогай!

Сабриски отдёрнула руку. Криминалист, тяжело дыша, опустился рядом с ней на колени, вытащил из кармана пальто пару нейлоновых перчаток и натянул их.

— Я хочу знать, кто к ней прикасался.

Осторожно он вынул книгу из тайника. Когда раскрыл её, глаза у него расширились.

— Это ещё что такое?

— Покажи.

Он поднёс раскрытую книгу ей почти к самому лицу.

Сабриски с трудом всматривалась в почерк.

— Опять этот старый куррент… Я не могу разобрать.

— Сразу видно, в церковной истории ты не сильна, — усмехнулся Филипп.

Он поднёс книгу ближе к глазам.

— Дневник. Первая запись — за январь 1864 года, а последняя… — Он перелистнул к концу. — …от двадцать первого июня.

— День летнего солнцестояния, — быстро сказала Сабриски. — Тот самый день, когда сгорела церковь.