— Эй! Я уже готов!

— Ещё минуту! — крикнула в ответ Бергер.

Потом снова повернулась к Кёрнеру.

— Вы считаете, место преступления инсценировано? — шёпотом спросила она.

— Следы, которые должны указывать на самоубийство, подложны. Прежде всего — предсмертная записка. Я знаю от дочери: новую орфографию им в школе вдалбливают намертво.

Бергер чуть повела плечом.

— И кто ей в самом деле владеет?

Снизу снова донёсся голос электрика:

— Мы можем идти?

— Сейчас, — напряжённо ответила Бергер и, обернувшись к Кёрнеру, коротко бросила: — Продолжайте.

Он забрал у неё шариковую ручку и указал на опрокинутый стул.

— Измерьте стул. Готов поспорить, он слишком низкий. С него мальчик никак не мог оказаться в таком положении. Через час мы будем знать больше: Филипп быстро установит, поставили этот стул сюда потом или нет.

Кёрнер поднял ручку к потолку.

— А это видите? Истёртая верёвка. Следы трения на балке. Тело подтягивали вверх.

— Такие следы могли появиться и во время возни с верёвкой. Ваша версия пока выглядит натянутой.

Он глубоко вдохнул.

— Хорошо. Тогда зайдём с другой стороны. Отсутствие следов порой говорит не меньше, чем их наличие.

Она огляделась.

— И чего же здесь не хватает?

Он указал ручкой на ладонь Мартина.

— У мальчика нет на руках волокон. А они должны были остаться, если бы он сам возился с верёвкой, как предполагаете вы.

На это Бергер не нашлась что ответить.

— Отойдите на шаг, — сказал он.

Она послушно отступила.

— Видите? Хотя мы без обуви, на ковре всё равно остаются вмятины.

Она нахмурилась.

— А ножки стула не оставили ни следа, хотя, если верить этой версии, именно он держал вес мальчика.

Бергер присела на корточки и осмотрела пол под телом.

— Значит, второе убийство, — произнесла она со вздохом, всё ещё без полной уверенности.

— Не просто второе убийство, — сказал Кёрнер. — Всё куда серьёзнее. Убийца инсценировал самоубийство. Наверняка оставил для нас ложные следы, по которым мы должны пойти. Но любой преступник, как бы осторожен он ни был, невольно оставляет и настоящие. Вопрос в том, какие из них подложные, а какие — подлинные. Одно ясно уже сейчас: убийца хотел подсунуть нам козла отпущения за смерть Сабины Крайник. И отсюда следующий вопрос: почему он выбрал именно Мартина?

— Чёрт возьми, долго ещё? — проорал брат Мартина через весь дом.

Они услышали, как он брякнул инструментами, прошёл через прихожую, а потом во дворе хлопнула дверца машины.

— Чем больше преступник делает, чтобы уйти от разоблачения, тем больше подсказок нам оставляет. Нужно только суметь их увидеть.

Кёрнер посмотрел на психолога.

Бергер уставилась в лицо мертвеца, но тут же отвела взгляд.

— Убийца высокий и сильный. У него был доступ в эту комнату. Скорее всего, он пришёл сегодня утром — как и в случае с Сабиной.

Кёрнер покачал головой.

— Мартин мёртв дольше. Куда вероятнее — со вчерашнего вечера.

Внизу с грохотом захлопнулась входная дверь.

— Мне и правда пора! — крикнул через лестничную клетку Герман Гойссер.

Они услышали, как он поднимается по ступеням.

— Пойдёмте.

Кёрнер взял Бергер за локоть и вывел из комнаты. Оба торопливо обулись.

Он наклонился к ней и почти беззвучно сказал:

— Проверьте вчерашние телефонные звонки.

— Невозможно. «Telekom» не выдаёт такие сведения, даже если вмешается прокурор. Мы получим список только после закрытия расчётного периода, а это в конце октября.

— Я знаю человека в Telekom, который даст нам список раньше.

— Вы с ума сошли? Это незаконно! — вырвалось у неё. — Если это всплывёт, у земельного управления жандармерии против вас будет ещё больше козырей.

Она внезапно осеклась.

Перед ними, тяжело дыша, стоял Герман Гойссер. По лицу у него катился пот. Вид у него был такой, словно он только что перетаскал к машине дюжину электрощитов.

— Ну что, мы наконец идём? Клиенты ждут. У меня почасовая оплата, и…

Кёрнер не стал заходить издалека.

— Ваш брат мёртв.

Герман уставился на него с открытым ртом.

— Он покончил с собой.

Кёрнер отступил в сторону и кивнул в комнату.

Гойссер рванулся мимо него и застыл на пороге. Плечи у него сразу поползли вверх, пальцы судорожно впились в дверной косяк.

Кёрнер удержал его, чтобы тот не бросился в комнату, но опасение оказалось напрасным. Гойссер стоял как вкопанный, белый как полотно, и дрожал всем телом.

Потом резко отвернулся — и его вырвало прямо на деревянный пол. В воздухе запахло желудочной кислотой и кофе.

— Чёрт… чёрт вас всех побери! — Гойссер вытер рот тыльной стороной ладони. — С тех пор как вы начали тут вынюхивать, в деревне творится такое!

— Пойдёмте, — сказала Бергер.

Она взяла его за руку, пытаясь увести вниз, но он вырвался.

— Нужно снять его оттуда. Помогите мне!

— Нет, — возразил Кёрнер. — Через час приедет группа экспертов.

— Господи, да вы только посмотрите! Хотите оставить его висеть?

— Вы должны подождать, пока…

— Да чёрта с два!

Кёрнер постарался говорить спокойно.

— То, что я сейчас скажу, строго конфиденциально. У нас есть основания полагать, что…

— Да плевать я хотел на ваши основания! Я сам сниму брата оттуда!

Кёрнер схватил Гойссера за руки и прижал к дверному косяку.

— Его убили.

Сопротивление Гойссера исчезло мгновенно. Плечи у него обмякли, и он недоверчиво уставился на Кёрнера. В лицо тому ударил тяжёлый кислый запах рвоты.

— Пойдёмте, — тихо сказала Бергер.

Она взяла Гойссера за руку и мягко повела к лестнице. На этот раз он не сопротивлялся.

Они сидели в гостиной на диване. Обстановка словно застыла в семидесятых: с торшера свисали матерчатые кисти, глухо тикали напольные часы, на стенах темнели картины в позолоченных рамах.

Шкаф-стенка из красного дерева во всю длину комнаты и тёмный персидский ковёр придавали ей тяжёлую, давящую основательность.

Герман Гойссер сидел на самом краю дивана, ссутулившись. Руки у него дрожали, волосы липли ко лбу. Нервным движением он отбросил их назад, и Кёрнер заметил, что левая кисть у него искалечена: три пальца были неестественно вывернуты и скрючены к ладони, словно после травмы сухожилий. Кёрнер предположил производственный несчастный случай, возможно удар током.

— Когда у Мартина день рождения? — спросил он, повинуясь внезапной догадке.

Гойссер ответил как автомат:

— В начале октября ему исполнится четырнадцать.

Исполнилось бы. Но Кёрнер ничего не сказал. Выходило, смерть Мартина Гойссера не укладывалась в схему с подростками, умиравшими в день своего четырнадцатилетия.

— Когда вы в последний раз видели брата? — спросил он.

— Уже несколько дней назад.

Гойссер смотрел в потолок, будто надеялся разглядеть брата сквозь перекрытие. Нижняя губа у него подрагивала.

— Обычно он возвращался только к вечеру. После уроков шатался где-то в Нойнкирхене или сидел в читальном зале общины. Не знаю, что он там делал. Может, рылся в книгах или журналах. Может, ему это было нужно для школы. Мы не можем покупать всё, что требуется для учёбы. После смерти отца мы кое-как держимся на плаву благодаря электромастерской. А если посёлок снова затопит, работы у нас только прибавится.

— А где ваша мать?

— В Харбахе. Уехала на неделю, на лечение.

На неделю? Кёрнер нахмурился. Обычно реабилитация длилась три недели, однако перебивать Гойссера он не стал. Выяснилось, что в последние дни тот уходил из дома в шесть утра: на стройке у здания общины он тянул новые телефонные линии по кабинетам.

Одного взгляда на кухню и в посудомоечную машину хватило, чтобы следователи поняли: сегодня утром Мартин себе завтрак не готовил. Кёрнера это не удивило. Тело провисело на потолочной балке не меньше десяти часов.

Если слова Гойссера были правдой, у него имелось железное алиби. Накануне вечером электрик сидел в «Буром пятироге» с Вольфгангом Хеком и несколькими пожарными. Мужчины вымотались и устроили передышку. Хек заказал всем по пиву, и они засиделись дольше, чем собирались.

Около полуночи бригада снова вышла на обычную работу: обходила гребень дамбы, проверяла мешки с песком, освещала реку прожекторами, вылавливала плывущий мусор и подпирала опору моста пожарной машиной.

Когда Гойссер вернулся домой, он не заметил ничего подозрительного: ни шума, ни необычных телефонных звонков. По сути, убийцей мог оказаться кто угодно — в посёлке все знали, что задняя дверь дома Гойссеров всегда остаётся открытой.

Сабина Крайник часто заходила к ним в гости. Пекарь оставлял в сенях молоко и хлеб. Клиенты Гойссера заходили, чтобы положить деньги на кухонный стол. По словам Германа, в Грайне двери не запирали — здесь никому нечего было бояться… до недавнего времени.

Пока Бергер ставила на кухне чайник, Кёрнер продолжал расспрашивать электрика о брате. Однако ничего особенно неожиданного не выяснилось.

Мартин Гойссер, похоже, был таким же одиночкой, как Сабина Крайник, — по крайней мере, в том, что касалось отношений со сверстниками в посёлке. Он почти не общался с ребятами, которые гоняли в футбол, носились на велосипедах по лесным тропам Хоэн-Гшвендта, летом ночевали в спальных мешках на дамбе или в старой мельнице, состояли в молодёжном отряде добровольной пожарной команды.

Для местных мальчишек и девчонок Мартин был зубрилой, который прятался в книгах и воображал себя особенным уже потому, что учился не в Шветце, а в Нойнкирхене. С друзьями он встречался редко. Часами сидел за компьютером, бродил по интернету, скачивал программы, писал письма или до глубокой ночи возился с компьютерными играми, так что на следующее утро едва мог продрать глаза.

Но пока оценки оставались хорошими, ни Герман, ни мать не вмешивались и оставляли мальчику его пространство.

О прочих интересах Мартина Герман знал немного, впрочем, это было и не особенно нужно. Кёрнер уже составил себе представление, осмотрев комнату мальчика: комиксы, модемное подключение и груды научно-популярных книг. Его явно увлекали физика, математика, география и история. А из дневника Сабины Крайник они знали, что он интересовался деревенской хроникой.

В отличие от Сабины, любившей рок-музыку, акварель и акустическую гитару, Мартин производил впечатление человека интеллектуального, замкнутого, склонного к раздумьям. Если противоположности и впрямь притягиваются, то здесь, похоже, встретились два изгоя и по-настоящему подружились.

Но, помимо того что убийца хотел подбросить полиции Мартина как удобного козла отпущения, мог существовать и другой мотив, по которому умереть должен был именно он. Сейчас Кёрнера мучил один вопрос: какая связь между этими двумя убийствами?

В этот момент перед домом захрустел гравий под колёсами. Хлопнули дверцы машины, скрипнула деревянная калитка. В следующую секунду в дверь постучали. Кёрнер выглянул в окно и увидел тёмно-бордовый фургон с венскими номерами — машину Филиппа. Должно быть, тот гнал как одержимый.

Не дожидаясь приглашения, Филипп, Базедов и Сабриски с грохотом ввалились в дом. Они были нагружены чемоданами, штативами, рулонами плёнки, осветительными приборами и алюминиевой лестницей. Всё это они свалили в прихожей.

— Собачья погода, — выругался Филипп. — Если мы тут надолго застрянем, потом вообще не выберемся. Река уже бурлит в каком-то сантиметре под мостом, пожарные подпирают опоры. Так что давайте шевелиться… Добрый день.

Он кивнул Герману Гойссеру. Тот сидел на диване, оцепенев, и не сводил с Филиппа взгляда.

Бергер бросила на Кёрнера потрясённый взгляд. Всё как обычно: Филипп был начисто лишён даже тени такта. Для него убийство оставалось частью ремесла, повседневной рутиной, о которой не стоило задумываться.

— На второй этаж, — коротко бросил Кёрнер, подгоняя троих вверх по лестнице, прежде чем Филипп успел отпустить ещё какую-нибудь бестактность.

Бергер повернулась к Гойссеру:

— Если хотите, я налью нам ещё чаю, и мы могли бы…

Электрик резко перебил её:

— Мне не нужна психологическая помощь. Со мной всё в порядке. Лучше я займусь клиентами.

Бергер хотела возразить, но Гойссер, не прощаясь, вышел на улицу и завёл свой «Фольксваген».

Криминальный психолог осталась посреди гостиной и беспомощно вскинула руки:

— Нет, ну это уже ни в какие ворота. Вломились, как стая обезьян.

Кёрнер слишком хорошо знал эту процедуру.

— Пойдёмте наверх, — предложил он.

Когда они остановились у двери и заглянули в мансардную галерею, Филипп встретил их раздражённым окриком:

— Вы оба весь участок затоптали, новички!

Пол уже был застелен плёнкой, на которой разложили содержимое чемоданов.

Кёрнер промолчал. Он давно перестал воспринимать Филиппа всерьёз. Все знали: тот не мог приступить к работе, не пожаловавшись хотя бы раз на то, как ему мешают со всех сторон.

Кёрнер скрестил руки на груди.

— Радуйся, что на этот раз по комнате хотя бы собака не бегала.

— Зато кто-то наблевал прямо у двери, — заметил Филипп, снимая отпечатки пальцев с мертвеца. — Кстати, я обработал тело девочки методом испарения, как ты и просил. Зря старался. Ни единого отпечатка. И в цилиндровом замке дискотеки никто не ковырялся. Его аккуратно открыли отмычкой.

Бергер нахмурилась:

— У кого в посёлке может быть такой набор?

— У пожарных. Может, у сантехника для аварийных вызовов. Или у нашего электрика, Германа Гойссера, — пробормотал Кёрнер. — Но вероятнее всего — у деревенского жандарма с картофелиной вместо носа.

— На убийцу он не слишком похож, — заметила Бергер.

Кёрнер хмыкнул:

— А тут вообще хоть что-нибудь похоже на правду?

У него уже было двое подозреваемых — жандарм и деревенский врач Вебер. А убийц, скорее всего, было трое. Значит, одного пока не хватало. И всё больше Кёрнер склонялся к версии Сабриски и Филиппа: Сабину Крайник убили как минимум трое.