В ту пору он часто бывал у неё в квартире в Хайденхофе и оставался ночевать, но неизменно объезжал Грайн стороной. Он не хотел ни слушать истории об этом месте, ни встречаться с людьми из соседней деревни. Марии понадобилось много времени, чтобы принять простую вещь: с этим краем, с частью собственного детства, он порвал окончательно.

Год спустя Мария забеременела, и они поженились. Обоим было по двадцать семь. Тогда он служил на жандармском посту в Мёдлинге, и ещё до рождения Верены Мария отказалась от съёмной квартиры и перебралась к нему в Вену, на Рашазигассе.

14 сентября, за день до родов, она ещё помогала ему поднимать по лестнице в квартиру лёгкие коробки и расставляла бокалы по витринам.

Вообще-то у них мог получиться счастливый союз. Они удивительно подходили друг другу: ночами подолгу лежали рядом без сна, разговаривали, смеялись, любили друг друга.

Но в Вене Мария была несчастна с первого же дня.

С каждой неделей она всё заметнее угасала, словно тяжело больная. Её мучили головные боли и ломота во всём теле, она худела, месяцами почти не спала, пока однажды не дошло до того, что среди бела дня у неё начались галлюцинации и она едва не попала под машину.

Мария отчаянно рвалась обратно в Хайденхоф. Чтобы поправиться, ей, как она говорила, нужны были родители, друзья, привычная жизнь; в Вене же она, по её словам, просто пропадала. Шум большого города, вечная суета, смог — всё это её убивало.

Он понимал её и пытался уговорить на компромисс — переехать в Баден или Мёдлинг. Но Мария не желала уступать. Для неё существовал только родной посёлок.

Именно тот край, которого он избегал как чумы и который день за днём старательно выталкивал из памяти. Там пропадёт уже он.

В этой безвыходной ситуации ему пришлось принять решение, быть может, самое тяжёлое в жизни. К тому же у Марии было больное сердце, и она постоянно носила нитропластырь, расширявший сосуды.

Возможно, и это тоже сыграло свою роль: он отпустил её с Вереной в Хайденхоф, а сам остался один в своей венской квартире. Он думал, что со временем всё уладится. Но в действительности пропасть между ними только росла.

В жандармской школе в Мёдлинге ходила поговорка: следователь не может делиться большей частью того, что ему ежедневно приходится видеть, ни с кем — даже с собственной женой.

Вид утопленников, изуродованных женщин и трупов, выкопанных из лесной земли, был страшен. Но страшнее всего было расследовать убийства детей. Невероятно, на что способны безумцы, когда дело касается несовершеннолетних.

И поговорка эта была сущей правдой.

Нельзя просто вернуться домой после суточного дежурства и за ужином сказать:

— Передай, пожалуйста, масло. И угадайте-ка, что мы сегодня нашли в заброшенном бараке?

Вот почему полицейских так часто тянуло к женщинам-врачам или медсёстрам: им нужен был кто-то, с кем можно говорить.

В его случае таким человеком стала судебный медик Яна Сабриски. Она повидала вещи пострашнее, чем он. Во всяком случае, она понимала, о чём он говорит, когда ему нужно было выговориться. Сам он не был так закалён, как Рольф Филипп, который весь немыслимый ужас увиденного топил в горьком сарказме.

Прошёл ещё год — и у них с Марией уже сложились разные круги общения, а говорить друг с другом стало почти не о чем.

Мария обсуждала с подругами из Хайденхофа присыпки, младенческую кожу, манную кашу и достоинства разных марок подгузников. Он же на посту в Мёдлинге держался людей своего круга.

Он играл на саксофоне в мёдлингском джазовом подвале, пил с Базедовом наперегонки, играл с Филиппом в бильярд и беседовал с Сабриски об отпечатках пальцев, ножевых ранениях, гильзах, раневых каналах и точном определении времени смерти.

Яна стала ему близкой подругой: с ней он кочевал из бара в бар. Но роман между ними начался лишь шесть лет спустя.

Разговоры о преимуществах особой детской присыпки и о точном установлении причины смерти сочетались примерно так же, как богословский спор между католической монахиней и владельцем борделя.

Кёрнер долго не хотел признавать этой пропасти. Но в 1990 году Мария с ним развелась.

К тому времени она уже больше года жила с ребёнком у своих родителей в Хайденхофе. Доктор Вайсман, бургомистр обоих населённых пунктов, снова помог ей получить съёмную квартиру. После декретного отпуска она вернулась на полставки в загс в Нойнкирхене.

В глазах Вайсмана Кёрнер, должно быть, выглядел жалким неудачником, который не только вычеркнул из своей жизни родителей, но и бросил жену с дочерью. Разве это было так уж далеко от истины?

Четырнадцать лет Мария растила девочку одна.

Насколько ему было известно, после развода у его бывшей так и не появился другой мужчина. А Верена тем временем выросла в бойкую, хорошенькую девушку, которой нравилось на улице брать его под руку и класть голову ему на плечо.

Через несколько дней ей должно было исполниться четырнадцать — этого дня он ждал давно. Но с тех пор, как у него в голове неотвязно стоял образ мёртвой Сабины Крайник, он уже не понимал, чего в нём больше — радости или тревоги.

Четырнадцать лет — дурной возраст для такого места, как Грайн. Слишком много трагедий случалось именно в эту пору.

Он решительно потянулся к телефону, подтащил аппарат к себе на диван и набрал номер Марии. После седьмого гудка она сняла трубку.

— Да?

Голос у неё был сонный.

У него вдруг пересохло во рту. Он взглянул на дисплей видеомагнитофона: 23:47.

— Извини. Это я, — хрипло сказал он.

На другом конце повисло долгое неловкое молчание. Наверное, она тоже посмотрела на часы.

— Ты с ума сошёл — звонить в такое время? — пробормотала она. Он услышал, как она что-то ищет на комоде. — Уже почти полночь.

— Я просто хотел поговорить.

По правде говоря, он и сам не знал, что именно собирается ей сказать.

— Именно сейчас? — резко спросила она.

Вообще Мария была женщиной незлобивой, и обычно они ладили. Но стоило её задеть — и она превращалась в одну из трёх фурий со змеиными волосами. И неудивительно: какая женщина обрадуется, если бывший муж поднимет её с постели звонком среди ночи?

— Я Врени не разбудил?

— Она ночует у подруги. Занятия отменили, из-за наводнения автобусы не ходят. Завтра она останется у Майерхоферов, а я заберу её к обеду.

— Как она?

— Нам обязательно говорить об этом сейчас?

— Нет, я просто подумал… — замялся он.

— Конечно, ей плохо. В Грайне убили девочку. Ты наверняка уже слышал. Верена её знала. Можешь себе представить, что она сейчас чувствует. Они ездили одним автобусом в Нойнкирхен, хотя учились в разных школах.

Мария зевнула.

— Так зачем ты звонишь?

— Я веду это дело, — вырвалось у него.

— Вот как. — Она помолчала. — Значит, ты приедешь в Грайн?

— Я уже был там сегодня.

— И как?

— Терпимо.

— Завтра зайдёшь на кофе?

— Посмотрю, будет ли время. Спасибо. И прости, что разбудил тебя. Спокойной ночи.

— Подожди.

Она снова зевнула.

— В следующий понедельник ей исполнится четырнадцать. Ты увеличишь алименты?

— Нет.

— Я так и думала. Что ты ей подаришь?

Он задумался. Что вообще дарят четырнадцатилетней девочке?

Невольно ему вспомнилась комната Сабины Крайник: меховые сапожки, ролики, нотные тетради, акустическая гитара, губная помада, заколки, румяна, тушь для ресниц, плюшевые панды и двухметровая набивная змея.

Не слишком ли Верена уже взрослая для подобного? Хотя, по сути, она всё ещё была ребёнком, даже если тайком курила на школьном дворе и делала себе пирсинг и татуировки.

Ему стало не по себе: трое детей из соседней с Вереной деревни умерли в день своего четырнадцатилетия. Двое — естественной смертью. А вот третья — нет.

Что за чудовище бродит по этим местам?

Впервые ему по-настоящему пришло в голову, что это могла быть и его дочь. Он не смел развивать эту мысль дальше — иначе просто сошёл бы с ума.

Больше всего ему хотелось сказать Марии, чтобы она заперла девочку дома и не спускала с неё глаз все двадцать четыре часа в сутки — до тех пор, пока он не поймает убийцу.

— Ты вообще меня слушаешь? — спросила Мария. — Я спросила, может, ты подаришь ей новый мобильный?

— Мобильный… да, конечно.

— Nokia B-Free, если для тебя это не слишком дорого.

Телефон Nokia. Такой же, как был у Сабины Крайник, — с него она за день до убийства разговаривала с мальчиком из соседней деревни.

— Ты какой-то рассеянный. У тебя всё в порядке?

— Ты знаешь Мартина Гойссера, того мальчика из соседней деревни? — внезапно спросил он.

— Да, толковый парень. По крайней мере, так о нём говорят. Но Верена с ним не знакома. А почему ты спрашиваешь? Он тоже мёртв?

Он, пожалуй, рассмеялся бы, если бы речь не шла о столь мрачных вещах.

— Нет. Убийство было одно.

— Что-нибудь ещё?

— Нет.

— Спокойной ночи. До завтра.

Она повесила трубку.

Он оцепенело уставился на телефон. Она и вправду предложила ему зайти и остаться на кофе. А почему бы и нет? Возможно, это хоть немного отвлечёт его.

Стоило ему пересечь мост через Трир и въехать в Грайн-ам-Гебирге, как Мария и Вольфганг Хек становились его единственными точками опоры. Он знал: на этих двоих можно положиться. Других друзей в тех местах у него не было.

Завтра утром он заедет за Соней Бергер к ней домой и вместе с ней отправится в деревню. Раз она взяла бумаги с собой, значит, наверняка захватит и отчёты.

Свои материалы он оставил в кабинете, а в карман брюк сунул только рисунок журналистки. Достав листок, он развернул его и уставился на набросок.

Наспех нарисованная девочка стояла перед ним с поднятыми руками, широко раскрытыми глазами и ртом, застывшим в немом крике.

На заднем плане высился железный каркас; смутно угадывались верёвки, кожаные ремни и блоки. Эта конструкция, подобно зловещему предзнаменованию, давила на всю сцену и подчиняла себе пространство рисунка.

Не вызывало сомнений: придумал этот механизм больной разум.

Но для чего служило это устройство? Почему Сабина Крайник умерла именно рядом с этим каркасом? Ни один ребёнок в семье Крайник не доживал до четырнадцати. Было ли в смерти Сабины что-то общее со смертью её брата и сестры?

Возможно, Карина и Матиас Крайник вовсе не умерли от сердечной недостаточности. Не скрыли ли истинную причину их смерти? Не таилось ли за этим нечто большее, чем он пока предполагал? И не было ли всё это связано с тем, что их родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой?

Сколько он себя помнил, внебрачные и кровосмесительные связи были в Грайне больной темой. Вполголоса ходили бесчисленные слухи, и если хотя бы половина из них была правдой, то и этого было достаточно.

На некоторых хуторах детей с тяжёлыми врождёнными нарушениями прятали от чужих глаз с самого рождения. Но нередко до появления таких детей на свет дело и вовсе не доходило. В Грайне существовало немало способов этого избежать — и далеко не каждый заканчивался благополучно.

Разом ожили все слухи его детства и вновь закружили у него в голове.

Даниэль.

Имя всплыло внезапно. Что было с Даниэлем? Что именно тогда случилось? Мальчик из деревни был на год младше его.

Перед внутренним взором стало проступать лицо; воспоминание медленно обретало очертания. Когда он в шесть лет пошёл в первый класс начальной школы, Даниэль ходил в подготовительный. Дядя заставлял его приходить на занятия в девичьих платьях.

Он каждый день видел слёзы этого мальчика. Жители деревни смотрели и молчали — даже когда уже поняли, что дома дядя не только надевал на него юбки, но и делал с ним вещи куда страшнее.

Лишь после самоубийства мальчика стало известно, что происходило в подвале дяди все эти шесть лет.

В соседней деревне тоже случилось нечто подобное. Что же именно?

Подростки рассказывали друг другу, что одна пятнадцатилетняя девочка уже дважды делала аборт, хотя всем было ясно: ни с каким парнем она не встречалась.

Лени.

Все знали, что у неё и не могло быть никакого парня: отец не выпускал её из дома. О том, кто сделал её беременной, существовали лишь догадки.

Ходили и другие пересуды — о том лете, когда ему исполнилось десять. Кёрнер помнил это смутно. Он знал только одно: летом большинство женщин работали в поле до глубокой ночи. Если во время жатвы кто-то выбывал хотя бы на два дня, это считалось бедствием.

Роды в больнице были не в обычае. Дома рожали постоянно — и не всякий раз всё заканчивалось благополучно.

Анна.

С ней произошло именно это. Она родила мёртвого ребёнка, и, как говорили, его так и не похоронили. В трактире крестьяне рассказывали, будто видели в борозде розовый свёрток, уже обглоданный лисами, когда пахали поле тракторами.

И снова по округе ходили истории о детях.

Дочь механика была грузной, невзрачной женщиной. Мужа у неё не было, и всё же мужчины у неё не переводились. Мануэла. Она была так тучна, что женщины в посёлке не заметили её беременности. Даже сама она ни о чём не догадывалась — до той минуты, когда сидела в нужнике на заднем дворе отцовского дома и вдруг почувствовала схватки.

Ребёнка так и не нашли. Да никто его и не искал. Каждый в посёлке догадывался, что произошло, но вслух об этом не говорил никто. Все молчали — глухо и сообща, точно каменная стена.

В отличие от Мануэлы, старая деревенская лавочница снова забеременела почти в шестьдесят и родила ребёнка. Лизбет. Говорили, младенец умер при родах. Но старую Лизбет, о которой шептались, будто она не в своём уме, не раз видели в посёлке с ребёнком на руках.

Стоял конец лета. Многие думали, что дурной запах идёт от неё самой — оттого, что она не моется. Но когда через несколько недель после родов у неё отняли свёрток, стало ясно: сладковатый, липкий смрад исходил не от неё.