Кёрнер задержал взгляд на её лице. — Понимаю.

Они вышли и молча пошли по коридорам.

— От одной мысли, что завтра снова ехать в деревню, у меня дыбом встают волосы, — сказала Бергер.

Эта фраза могла бы принадлежать ему. Кёрнер посмотрел на неё растерянно. Издевается? Но лицо у неё было серьёзное.

— Когда вы уехали в Вену, а я осталась одна в Грайне, у меня появилось странное чувство — в животе. Я даже описать его не могу.

Она говорила медленно, будто подбирала слова.

— И только когда мы с жандармом выехали на автобан и встали в привычную пробку на юго-восточной тангенте — когда перед глазами пошли «Пальмерс» и «Макдоналдс», «Милленниум-тауэр» с неоном, автосалон «Фрай», газометры, знакомые светофоры, улицы, магазины, — я вдруг поняла, насколько в Грайне всё чужое. Ненормально другое.

Её голос стал тише.

— Будто я проснулась от тяжёлого сна, вышла из какого-то другого мира и вернулась в светлую реальность.

Она замолчала.

Светлая реальность, подумал Кёрнер.

— Я знаю, звучит безумно, — сказала Бергер.

— Нет, — ответил Кёрнер. — Не безумно.

Ему было так же. Но он промолчал: не хотел её тревожить.

Они вышли на улицу.

— Спокойной ночи, — сказал Кёрнер и направился к машине под фонарём.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 8

Два года назад венский магистрат в последний раз отказал в реставрации старого дома, однако о сносе здания на Рашазыгассе не могло быть и речи: Федеральное ведомство по охране памятников признало его исторической ценностью.

Поговаривали, будто в проходе во двор и в коридорах сохранилась редкая лепнина. Александр Кёрнер прожил в этом доме больше пятнадцати лет, но так ни разу ее и не заметил. Значит, ему и дальше предстояло жить в этом венском курьезе — слишком старом, чтобы его снести, и слишком новом, чтобы как следует отреставрировать.

Он поднялся по винтовой лестнице на пятый этаж.

Как всегда, в подъезде пахло кафелем, сырым деревом, коваными перилами и известкой, которая в такие дни, как сегодня, набухала от дождевой сырости и пластами отставала от стен.

Порой к этому примешивалась вонь от неисправного туалета в коридоре — им до сих пор пользовались жильцы, не проведшие канализацию в квартиры. Иногда из-под крыши в лестничную клетку залетал голубь, забивался в угол и там издыхал, после чего его неделями никто не убирал. Летом, даже при распахнутых окнах, в доме стояла чудовищная вонь.

Есть ли здесь вообще еще дворник? — подумал Кёрнер.

С соседями он почти не общался. А с тех пор как по дому шепотом пополз слух, будто он служит в уголовной полиции, жильцы и вовсе стали его сторониться, словно он был заразен. Его это вполне устраивало.

Вообще-то он уже давно мог бы перебраться в квартиру в новостройке. Но здесь ему было по-настоящему хорошо, и за последние годы он вложил в свое жилье целое состояние, со вкусом обустроив комнату за комнатой.

Лучшего убежища он бы не нашел. Вид на парк значил для него не меньше, чем редкостная тишина в доме, где, кроме него, жили лишь пенсионеры, вдовы и немощные старики. Никакой крик, никакой топот на лестнице не выдергивали его из сна, за стеной не гремела стереосистема, во дворе не визжали подростки. Для отдыха это было почти идеальное место.

Он отпер дверь и вошел. В лицо ему пахнуло холодным сквозняком.

Черт.

Он стремительно пересек прихожую. Дождь барабанил по неплотно прикрытому кухонному окну. Утром он забыл его закрыть. Стена и подоконник намокли, а на полу уже растеклась лужа.

Он выдернул из ящика кухонные полотенца и бросил их на пол.

На кухне до сих пор царил позавчерашний беспорядок: немытая посуда, раскрытые кулинарные книги. Тогда он готовил лазанью — не из покупных листов, а из собственноручно вытянутого штрудельного теста.

Готовка была одним из немногих занятий, в которых он действительно мог отключиться. Кроме нее, у него оставались только бег и тренировки на мешке, но в последний месяц он все это забросил. Отсюда — раздражительность, зажатая шея, легкая головная боль. И все же сейчас он был не в силах заставить себя заниматься.

В гостиной он включил телевизор, приглушил подсветку в стеклянных витринах и зажег ароматическую палочку. Воздух сразу наполнился мягким, успокаивающим запахом.

Он стянул мокрый свитер, затем снял футболку. Ожог, начинавшийся на тыльной стороне кисти, тянулся через всю руку до самого плеча. Розоватая, пятнистая кожа казалась дубленой. Боли он не чувствовал, но одного взгляда было достаточно, чтобы у любого сжалось сердце и отозвалось тянущей фантомной болью.

С обнаженным торсом он опустился на диван. Выключил мобильный и бросил его рядом, на подушку. По дороге домой он сообщил Корен о первых результатах по делу Крайника, и, судя по всему, она осталась более или менее довольна. Этой ночью разговоров больше не будет.

Он перевел взгляд на синий полутораметровый мешок, висевший посреди гостиной на металлическом креплении и в который раз напоминавший о тренировках по тхэквондо. Он знал, что заниматься необходимо, но решил отложить это до завтра. Сегодня он уже ни на что не годился.

Голос ведущего новостей смолк. Прозвучала заставка, и камера переключилась в студию, где метеоролога как раз расспрашивали о проливных дождях.

— Неделю назад осенняя область низкого давления, вопреки обыкновению, не ушла на северо-восток, а, отклонившись к востоку, прошла над Францией и достигла Средиземного моря.

Синоптик улыбнулся в камеру. Его слова сопровождались яркой схемой на карте Европы. Голос за кадром продолжил:

— Циклон, словно губка, напитался влажным средиземноморским воздухом и, неся переполненное водою чрево, двинулся через Италию на север. В пятницу он достиг Центральной Европы. На значительную часть Австрии обрушились ливни. В ближайшие дни осадки сохранятся.

Кёрнер уже не слушал.

Перед ним на столе стояла обувная коробка, которую он вытащил из-под дивана. Хрупкий шпагат не развязывали уже двадцать семь лет. Сердце у Кёрнера забилось чаще. Он потянул за шнурок, и тот сразу лопнул в нескольких местах.

От коробки пахло холодным дымом и затхлой бумагой. Он поднял крышку и уставился на стопку выцветших цветных фотографий с вздувшимися краями; по углам они местами обуглились. Шестидесятые. Осколок памяти.

Его мать была красивой женщиной — высокой, стройной, с модной по тем временам прической, длинными накладными ресницами, блузкой с запахом и мини-юбкой.

Он перебирал снимки наугад.

Вот попалась фотография отца. Худой, как жердь, инженер из Вены.

— Боже мой, — пробормотал Кёрнер.

Неужели это и правда мой отец?

Выглядел он ужасно. Кёрнер невольно усмехнулся. Отец был тощий, как тростина, с блестящим черным косым пробором и бакенбардами до самого подбородка. Щеки — бледные, впалые. На носу — очки в толстой коричневой оправе, из-за которых он походил на филина. На нем были серый пиджак в продольную полоску и рубашка с нелепо огромным воротником.

Да, были времена.

Его охватило странное чувство. На этих снимках родителям, должно быть, было лет по тридцать пять. Тогда они казались ему такими взрослыми, такими внушительными. А на самом деле были на пять лет моложе, чем он теперь.

Как странно.

В памяти они навсегда останутся старше него, даже если однажды ему самому будет под шестьдесят.

Они стояли перед своим домом. Тогда это еще не была обугленная развалина с облупленной штукатуркой, почерневшим кирпичом и рухнувшим остовом крыши. Это был добротный, уютный дом с ящиками для цветов, резными ставнями и палисадником, где стоял надувной бассейн.

За левым слуховым окном была его комната. На подоконнике, как он теперь припомнил, стоял ряд плюшевых медведей, хотя на снимке их было не разглядеть.

Как же выглядела моя комната?

Шесть квадратных метров, скошенный потолок и мансардное окно. Бледно-зеленые занавески. Ковер цвета зеленого горошка. На обоях — пышный цветочный узор, который по вечерам, в темноте, напоминал ему плотные облачные поля.

Боже, как давно это было.

И ведь детство, если вдуматься, было не таким уж страшным, как ему всегда казалось. Неужели в памяти уцелело только дурное?

Он продолжал перебирать фотографии и вдруг наткнулся на снимок самого себя. Невольно рассмеялся. Судя по всему, фотография была сделана во время летних каникул. Ему было около десяти. Волосы до плеч, шорты, футболка, а рядом — его High Riser, велосипед с трехскоростным рычажным переключателем, лисьим хвостом на спинке сиденья и игральными картами в спицах, которые на ходу трещали, как мотор.

Он был загорелым, с тонкими руками, худым торсом и острыми коленками. В школе его часто дразнили за эти колени, но Вольфганг Хек всегда заступался за него. Вместе они прошли не через одну драку на перемене.

Помнит ли Хек об этом до сих пор?

Вероятно, теперь у него другие заботы: таскает мешки с песком на дамбу — на случай, если Трир выйдет из берегов.

И тут ему попалась обгоревшая фотография, на которой он с несколькими мальчишками лежал на берегу Трира в траве по колено, подставив животы солнцу. Другая половина снимка была обуглена. Пепел крошился с края и растирался между пальцами.

И вдруг он снова почувствовал запах пожара. Услышал треск. Вспомнил, как бушевало пламя на кухне.

Память мгновенно свела мышцы судорогой. Ладони покрылись потом. Проклятый пожар, превративший дом в пепел и руины! За один-единственный день его жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов. Тогда он был мальчишкой — ему не исполнилось и четырнадцати.

Тогда он еще не знал, что под действием жара мышечный белок у человека, сгорающего заживо, сворачивается, отчего суставы сгибаются и разгибаются.

Ты слышишь треск и хруст, слышишь, как шипят волосы, и думаешь, что человек уже мертв — сгорел, сидя на кухонной скамье. Но это не так. Жар тянется к тебе, ты хочешь выбежать из дома — и вдруг тело в огне шевелится. Ты стоишь перед пожаром, оцепенев, видишь, как в пламени дергаются руки и ноги, и думаешь: мама еще жива. Ты хочешь ей помочь, отчаянно зовешь ее — и вдруг торс распрямляется. Она тебя слышит. А потом из огня поднимается рука. Ее сводит судорогой, мясо отслаивается от костей и капает на пол. Кажется, будто твоя мать танцует в огне. Почему она не кричит? Почему продолжает сидеть? Почему оставляет тебя одного?

— Черт!

Кёрнер смял фотографию, вытер руку о брюки и втер пепел в ткань. Поспешно накрыл коробку крышкой и задвинул ее обратно под диван. Сейчас был самый неподходящий момент для сведения счетов с прошлым. Это подождет, пока он не раскроет дело в Грайне.

Возможно, начать стоит с могилы родителей.

Он откинулся на спинку дивана и уставился сквозь экран телевизора, не замечая, что там идет. Фотографии можно без труда спрятать под диван. А мысли — тоже?

Вот они опять.

Как ни странно, с четырнадцати лет он больше не бывал в Грайне-ам-Гебирге, не видел ни Вольфганга Хека, ни других друзей юности из соседнего поселка, и все же вся его жизнь по-прежнему оставалась тесно связанной с этим местом.

Как так вышло?

Все началось с Даны — бразильянки, жившей в Вене. Он познакомился с ней в двадцать пять лет и собирался жениться. Для регистрации брака ему понадобилась выписка из книги рождений, но Грайн-ам-Гебирге был слишком мал, поэтому пришлось ехать в ближайший более крупный город — в загс Нойнкирхена.

И кто же сидел там за компьютерным терминалом и разворачивал из фольги бутерброд, перепачкав пальцы майонезом? Мария Шабингер, которая четыре года подряд садилась в школьный автобус в Хайденхофе и вместе с ним и Вольфгангом Хеком ездила в основную школу в Швец.

Он помнил ее тринадцатилетней рыжей девчонкой с веснушками и косичками. Теперь ей было двадцать пять, и она стала чертовски хороша собой. Водолазка, длинные рыжие волосы, огненный взгляд. Веснушки никуда не делись, и в ней по-прежнему жило то самое притягательное, чуть опасное очарование, из-за которого она еще в школьном дворе сводила мальчишек с ума.

Мария начинала ученицей в муниципалитете, а теперь работала секретарем в приемной мэра, вела дела загса и каждое четверговое утро принимала посетителей.

— Ты женишься? — Она закатила глаза. — Дана Перес-Гирави? Горячая штучка, да? Впрочем, неудивительно: ты и сам не из холодных.

Она улыбнулась так, будто сказала больше, чем следовало.

Хотя они не виделись столько лет, Мария, казалось, насторожилась сразу — а в следующую минуту в ее голосе уже сквозила ревность. Она принялась кокетничать с ним с такой естественной, почти вызывающей решимостью, словно и вправду собиралась отбить его у другой женщины. И, к собственному стыду, он вынужден был признать, что поддался.

Во время ее обеденного перерыва они пошли в пиццерию, перебрали школьные истории и рассказали друг другу, чем жили после выпуска. Он бы не назвал это любовью с первого взгляда, однако встреча с Марией настолько его смутила, что уже тем же вечером он угодил в тяжелый кризис отношений: Дана швыряла посуду в стену, и намеченная свадьба сорвалась.

Да, Дана Перес-Гирави и впрямь была горячей штучкой.

После этого его визит в загс Нойнкирхена утратил всякий смысл. И все же он поехал туда еще раз — договориться с Марией об обеде и рассказать ей о своей беде.

Он до сих пор отчетливо помнил, что она сказала тогда, перегнувшись через деревянную доску с пиццей на двоих.

— Ты должен быть мне благодарен. Можно сказать, я уберегла тебя от большой ошибки.

— Да это просто глупая случайность. Может, все еще наладится.

— В жизни не бывает случайностей, Алекс. Судьба приберегла тебя для меня.

Не успел он толком осмыслить ее слова, как Мария уже перевела разговор на другое.

С тех пор он больше ни разу не видел Дану Перес-Гирави — пылкую, с копной иссиня-чёрных кудрей. А дальше всё произошло так, как и должно было произойти, — точнее, так, как, видно, было уготовано ему судьбой в лице Марии: они стали парой.