Однажды мёртвые дети вернутся. Однажды их найдут — не только на полях, в выгребных ямах и в объятиях слабоумных. Их прячут и в баре «Газлайт».

Мёртвые дети лежали под засаленными половицами, за осыпающейся штукатуркой, были замурованы в фундаменте подвала. Изувеченные, привязанные к стальным балкам, с широко распахнутыми ранами, в которых плоть продолжала расти, а ткани — разрастаться и множиться.

Посреди этого гнилостного смрада стоял Вольфганг Хек. Пожарная форма на нём была залита кровью. Он брёл по человеческой плоти, проваливаясь в неё по колено.

— Кёрнер поможет нам набивать мешки песком.

Хек сунул ему в руку пустой джутовый мешок. Пальцы у него были в крови.

— До дождя нужно всё убрать. Живо.

Хек смотрел ему в глаза с пугающей одержимостью.

— Не возвращайся, Алекс. Стой где стоишь. Ты не спасёшь мать. Она здесь, с нами.

Он замахал руками, силясь отогнать его дикими жестами.

— Не возвращайся. Сгоришь, как она.

Пламя тянулось к нему, облизывало его. Кожа горела, огонь взбегал по руке всё выше, до самого плеча. Волосы съёживались и исчезали, плоть вздувалась волдырями.

Он чувствовал пальцы матери. Хотел схватить её за руку, но она сидела на пылающей кухонной скамье и не двигалась с места.

Он звал её, пытался вытащить из огня, но она не помогала. Так и сидела, а у него не хватало сил вырвать её из пламени.

— Мама!

— Иди, мой мальчик. Я останусь здесь.

— Мама! Идём!

— Не могу.

С криком Кёрнер подскочил. Он ударил ладонью по руке, пытаясь сбить пламя, но никакого пламени не было. Ни жара. Ни огня.

Во сне он рефлекторно столкнул телефонный аппарат с дивана; трубка отскочила и покатилась по ковру. Непрерывный гудок вернул его к реальности.

Гостиная. Его гостиная.

Телевизор работал. Красные цифры на видеомагнитофоне показывали 03:20. Он был в Вене, не в Грайн-ам-Гебирге, а в своей венской квартире — в безопасности.

— Чёрт.

Он вытер пот со лба. Голый торс был мокрым. Его знобило.

Медленно он разжал левую руку, судорожно стиснутую в кулак. Ногти глубоко впились в ладонь. Показался смятый рисунок репортёрши. Во сне он скомкал листок в бумажный шарик.

— Господи…

Он снова опустился на диван и глубоко вздохнул. Больше двадцати лет они оставляли его в покое, но теперь вернулись — кошмары, мучившие его в детстве.

И это было только начало. Он знал: дальше будет хуже. Прежде чем они сожрут его изнутри, он должен найти убийцу.

Он выключил свет и телевизор, взял плед, лёг на диван и попытался уснуть без сновидений.

Ретроспекти́ва I.

Грайн-ам-Гебирге, 1937

Это было страшное сентябрьское утро.

Ветер гнал листву из леса через холм над шахтным штольнем и по прилегающей погрузочной площадке. У вагонных весов раскачивалась помятая вывеска акционерного общества «Гшвендтнер Штайнколенбергбау». Чёрная краска на горняцком знаке местами облупилась, и скрещённые молотки с зубилами едва угадывались.

Жестяные мастерские и конторские бараки у подножия горы казались крошечными, точно детские кубики. Трудно было поверить, что эти строения возвели для артели почти в две сотни человек. Впрочем, весь состав никогда не собирался на месте одновременно: шахта работала в три смены.

Большинство шахтёров всё равно трудились под землёй, в штреках, которые горняки за последние десятилетия прорубили в Высоком Гшвендте… Там, внизу, места хватало всем.

У компрессора взревел гудок: пересменка.

Жестяная дверь распахнулась. Когда Паульсен вышел наружу, он поднял воротник своего промасленного плаща.

— Удачи в забое! — крикнули ему из барака.

Паульсен кивнул и захлопнул за собой дверь. Он зашагал через рельсы и между деревянными шпалами по щиколотку проваливался в грязь. Земля ещё не схватилась морозом, но до первых осенних заморозков оставалось недолго.

Впрочем, шахтёру до этого не было дела. Под землёй всегда держалась одна и та же температура — хоть град сыпь, хоть солнце пали.

Паульсен прищурился, глядя на вагоны. Они были заполнены лишь наполовину, а проклятый план, поджимавший всех, требовал, чтобы следующий состав был готов уже к полудню — ровно через пять часов.

До тех пор оставалось одно: рубить, сколько хватит сил. Изо дня в день — одно и то же.

Навстречу ему брёл Макс, машинист локомотива. Приподняв фуражку, он прошёл мимо и с газетой под мышкой скрылся в кабине. Уж ему-то жилось получше. Дважды в день Макс перевозил добытый каменный уголь к грузовым баржам на Винер-Нойштадтском канале, откуда уголь шёл в Вену, а иногда — в Пойтенштайн, где стояли купоросный и квасцовый заводы.

Остальным углём снабжали стекольные мастерские и известковые печи в Винер-Нойштадте. Впрочем, там работа была не легче, чем здесь. Сосед Паульсена страдал от пылевого лёгкого; уже десять лет он работал на отдалённом кирпичном заводе, потому что в Грайне не мог найти места.

Смена в шахте была не сахар, но счастливцем считался каждый, кому удавалось устроиться на шахту Гшвендтнера. Всем прочим приходилось мотаться в Вену или Винер-Нойштадт — либо перебиваться пособием.

Паульсен подошёл к котельной. Рядом возвышалась тридцатипятиметровая труба, обеспечивавшая главную шахту необходимой тягой. Люди из предыдущей смены уже восемь часов горбатились в штольне, и пора было им подниматься на поверхность.

Паровая подъёмная машина, старая Лизль, ревела и брюзжала, как упрямая коза, которая двигалась уже через силу. В прошлом году Паульсен с горсткой рабочих модернизировал установку. Теперь старая Лизль работала с ленточными канатами на барабане диаметром три метра и могла обслуживать двухэтажные клети.

Но то, что творилось теперь, было чистым безумием. Добыча любой ценой — таков был новый закон. Паульсен знал, к чему это ведёт. На продуманные расчёты и внятные планы времени не оставалось. Любая попытка поговорить с распорядителем на руднике пресекалась на корню.

Даже он, будучи бригадиром, ничего не мог изменить. Начальник шахты тоже получал указания сверху — как любили выражаться. Высокие нормы и быстрые прибыли значили больше всего, а это означало одно: хищническую выработку.

Паульсен остановился перед шахтой «Божье благословение». Над деревянными воротами жужжала лампа. Провод тянулся вдоль дверного косяка и забора, а потом скрывался за столбом.

До чего же уродливо выглядит эта штука…

Но иначе было нельзя: главный ствол снабжался электричеством по двенадцатикилометровой воздушной линии. Он помнил, как её прокладывали в 1924 году. Тогда начался его первый год в шахте; ему было всего пятнадцать.

Отец этого уже не застал. Иначе ни за что на свете не пустил бы сына под землю. Слишком многие в их семье едва не погибли в шахтных катастрофах.

Им всем раз за разом немыслимо везло. Потому отец без конца предостерегал от шахты — пока однажды гора не забрала и его самого.

— Удачи в забое.

Паульсен поднял руку в знак приветствия. Его товарищи, Диттрих и старый Григ, уже ждали у входа. Обычно они спускались втроём.

На Диттрихе были очки в тонкой оправе. Стоило ему задеть их или заляпать сажей — и он слеп, как крот; настоящий шахтёр в полном смысле слова. Он был ровесником Паульсена, под тридцать: долговязый, худой парень с коротко остриженными волосами и бледными впалыми щеками, но при этом обычно дурашливый, как ребёнок.

Иногда Паульсен и сам заражался этой неуёмной весёлостью — особенно когда они встречались в деревенском трактире, а случалось это часто. Диттрих ухаживал за младшей сестрой Паульсена, и потому шахтёры частенько его поддразнивали. Но ни Паульсен, ни его мать не могли бы пожелать девушке лучшего жениха.

Старый Григ, напротив, был крепким, молчаливым шахтёром, проведшим под землёй большую часть жизни. Как и отец Паульсена, Григ ненавидел гору, и всё же не мог от неё оторваться — будто штольни тянули его вниз своей тёмной силой.

И однажды гора заберёт к себе и Грига — и уже не отпустит.

Старик заправил за ухо длинные седые пряди. Сморщенный лоб, небритый подбородок, тощие руки — красавцем его точно нельзя было назвать. К тому же при взрывных работах в шахте осколок лишил его одного глаза. Но повязки он никогда не носил.

— Перед горой мне нечего скрывать, — говорил он.

И потому всякий, у кого хватало смелости, мог заглянуть в пустую глазницу. Григ и впрямь был уродлив, но Паульсен любил его — даже несмотря на то, что товарищ порой упрямился не хуже старой Лизль и никого не подпускал к себе.

— Ну, за дело, — проворчал Григ.

Он придержал дверь, и они вошли. Вход в шахту был тесным и представлял собой всего лишь выступающую из склона будку, похожую на машинное отделение. Пахло маслом и соляркой.

— Удачи в забое!

Подъёмщик остановил клеть; шестерни скрежетнули, и тарахтение двигателя смолкло. Раньше они спускались в шахту в обычной клети. Три года назад в Грайне устроили «людской спуск», и с тех пор вниз их доставлял лифт, но дорога всё равно занимала почти две минуты.

Паульсен повесил непромокаемую одежду на крюк и снял свою бирку с доски спуска. По отсутствующим жетонам он понял, что его смена уже внизу. Григ взял с полки три каски и раздал их.

Мужчины вошли в кабину, которая должна была опустить их на глубину триста пятьдесят метров. Диттрих протиснулся следом; его очки мгновенно запотели. Григ захлопнул решётку и запер кабину.

— Людской спуск! — крикнул подъёмщик и перевёл рычаг.

Двигатель затарахтел, шестерни снова заскрежетали. Ролики пришли в движение, кабина пошла вниз, и их смена началась.

Постепенно свет у входа исчез, и стало темно. Лишь голая слабая лампочка дрожала под потолком кабины. Запах масла и солярки выветривался по мере спуска. Всё сильнее тянуло корнями и сырой землёй.

Григ потёр руки. Паульсен застегнул куртку — чёрную шахтёрскую форму с золотыми пуговицами и семиконечным воротником. Поверх был накинут коричневый плащ с капюшоном.

— Почему вы не подождали меня в столовой? — спросил он.

Он и без того почти знал ответ, поэтому постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

— Этот немец ещё там? — Григ демонстративно сплюнул на пол.

— Эрих Гёттман? — крикнул Паульсен, стараясь перекрыть грохот мотора и внезапный лязг решётки.

Ещё несколько минут назад он пил горячий кофе из жестяной кружки вместе с их заграничным гостем. Они говорили об объёмах добычи за последние месяцы.

— Чем он тебе не угодил?

— Григ немцев не любит, — ухмыльнулся Диттрих. — А если по правде, так просто на дух не выносит.

— Мальчишка, ты ничего не понимаешь. — Григ покачал головой.

— И что же именно тебе в Гёттмане не по вкусу? — не отступал Паульсен.

Григ помрачнел.

— Откуда ему знать, сколько угля ещё лежит под выработанным пластом? Говорю тебе: в горном деле он смыслит не больше молодого крота, который роет свою первую нору.

— Но он всё-таки комиссар по разведке из Берлина.

— А в Берлине есть каменноугольные шахты? — огрызнулся Григ.

Паульсен и Диттрих переглянулись, но промолчали.

— Вот именно, — продолжал Григ. — Язык у него подвешен, а толку ни на грош.

Он умел взвинтить себя до предела. Паульсен слишком хорошо его знал и понимал: теперь Григ не угомонится до самого вечера, пока не настроит против Гёттмана всю смену. И ведь, чего доброго, добьётся своего.

Не следовало их знакомить. Какая глупость.

Впрочем, даже без того неловкого разговора в кабинете управляющего Григ всё равно узнал бы о приезде Гёттмана. В шахтёрском посёлке вроде Грайна новости надолго в тайне не оставались.

Григ вцепился сухими пальцами в решётку кабины.

— Залегание пластов здесь неравномерное. Мы это знаем. Но что он смыслит в тектонических нарушениях и смещениях?

— Так объясни ему, — предложил Паульсен.

— У нас восемь участков, а он до сих пор не осмотрел ни одного, — распалялся Григ. — Его интересуют только сроки поставок да рост добычи. Думаешь, я не знаю, о чём вы говорили? Приказ у них один: уголь — ещё больше угля. Сверхурочные, дополнительные смены. Такие слова, как «пылевое лёгкое», для этих важных господ не существуют. Никто из них рук не пачкает.

Ну и денёк предстоит…

Григ был в ярости. В такие минуты наружу прорывалась вся его давняя, слежавшаяся ненависть к «полировщикам столешниц» — так он называл членов правления.

Дипломатом Григ не был. Ни тонкой критики, ни спокойного обмена мнениями он не признавал. Для него существовали только хорошие и плохие: хорошие работали в шахте, плохие — в конторах. Хорошие — внизу, плохие — наверху, потому что сверху всегда легче пнуть тех, кто внизу, заставив их глотать пыль.

Так был устроен простой мир Грига, и так он прожил уже пятьдесят четыре года.

Паульсен не раз спрашивал себя, почему Григ отказался от конторской должности, которую ему предложили после несчастного случая. С его опытом он управлял бы этим хозяйством куда лучше тех, кто ни разу не видел гору изнутри.

Но Григ с пятнадцати лет работал под землёй и всегда сторонился начальства, хотя его знали все и все знали, чего он стоит. Паульсен догадывался, в чём дело. Стоило Григу оказаться перед человеком в пиджаке и галстуке, как у него вставал в горле такой ком, что становилось трудно дышать.

Вместо того чтобы сидеть при дневном свете за письменным столом, Григ предпочитал работать плечом к плечу со своими товарищами в штольне, глотать пыль, сдирать в кровь руки в темноте, губить суставы в сырости и холоде.

И хотя Паульсену было больно смотреть, как Григ чахнет в горѐ, он понимал, какое счастье иметь такого человека в своей бригаде. Грига слушались все. Его слово значило много, потому что опыта у него было больше, чем у любого из них. А в проклятой горе Высокий Гшвендт такой опыт был на вес золота.

— Вот увидите, — выплюнул Григ. — Они ещё и правила приёмки изменят, лишь бы признать уголь годным.

— Годным для чего? — Диттрих поморщился.