Он повернулся к Филиппу.

— Чего-нибудь не хватает?

Эксперт-криминалист покачал головой.

— Насколько мы смогли установить — ничего. Часы, кольцо, браслет, кошелёк с двадцатью с лишним евро наличными и банковской картой для молодёжного счёта — всё было при ней.

— А с тела ничего не исчезло?

— Всё на месте. Убийца ничего не забрал. Хотя, может, и забрал бы, если бы ему не помешали.

Филипп пожал плечами.

— Не думаю. Это, конечно, прекрасно укладывалось бы в теорию Сони Бергер о серийном убийце, но я уже слишком далеко ушёл, чтобы принимать её всерьёз. Значит, пока у нас ничего. Полагаю, её не насиловали.

— Верно.

— Но, может быть, в последнее время у неё всё-таки был кто-то… — продолжил Кёрнер.

— Нет. — Сабриски упёрлась ладонями в стол, подалась вперёд и пристально посмотрела на него. — Это совершенно точно не сексуальное преступление. Ни вагинального, ни анального проникновения не было.

— Но, возможно, в её прошлом был мужчина. Может, в последние двадцать четыре часа у неё был половой контакт. Тогда у нас была бы сперма и…

— Алекс! — оборвала его Сабриски. — Девушка была девственницей.

Он умолк.

Сабриски глубоко вздохнула.

— Я понимаю, куда ты клонишь, но твоя теория — секс с несовершеннолетней, а потом устранение свидетельницы — несостоятельна. Ни секса, ни беременности, ничего подобного. Забудь. Здесь совсем другое.

Она приподняла руку мёртвой девушки.

— Я уже говорила тебе в дискотеке, что ей ввели большую дозу валиума. Но когда? Вот в чём вопрос. Если судить по периоду полураспада в крови, это произошло примерно без десяти восемь. Валиум действует чертовски быстро.

— Значит, до смерти прошло ещё пятнадцать минут, в течение которых она оставалась наедине с убийцей, — заключил Кёрнер.

При слове «убийца» Филипп и Сабриски обменялись быстрым взглядом, точно что-то от него скрывали, но тему не развили. Кёрнер сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил:

— Что произошло за это время? Она могла убежать?

Он переводил взгляд с одного на другого.

Сабриски мягко улыбнулась.

— С такой дозой она не смогла бы даже ползти на четвереньках.

Филипп согласно кивнул. И снова они были на одной стороне.

— Но всё же, может быть, она…

— Алекс! — резко перебила его Сабриски.

Она сняла очки и прикусила дужку.

— Я говорю о двенадцати миллиграммах валиума. Девочку накачали так, будто она была ходячей аптекой. Такой дозой можно было бы усыпить весь посёлок. Она бы даже боли не почувствовала, если бы стоматолог сверлил ей оголённый нерв в коренном зубе.

Кёрнер попытался представить эту сцену. Мысленно он снова оказался в тёмном помещении с засаленными половицами, увидел балки под потолком с лампочками, деревянные столбы, балюстраду, барные табуреты, стойку — и будто вновь ощутил вонь железа и серы.

Ему вспомнилась странная стальная конструкция.

— Она висела на том устройстве?

Сабриски доверительно положила ладонь на плечо девушки.

— Мы не нашли на теле ни следов железа, ни ржавчины, ни частиц кожи, ни ссадин, ни потёртостей от верёвок. Её не подвешивали к механизму. Под ногтями не было ни крови, ни фрагментов кожи — а это говорит о том, что борьбы не было. Но…

Она подняла указательный палец.

— Её держали за руки. И она отчаянно сопротивлялась, можешь мне поверить.

Кёрнер нахмурился.

— Но ты же сказала, что с такой дозой…

— Знаю, звучит безумно, — вздохнула она. — Но девочка, должно быть, испытывала невыносимую боль, потому что, несмотря на двенадцать миллиграммов валиума, её пришлось удерживать за запястья, словно дикое животное. И она рвалась с одержимостью.

— Может, она пыталась вырваться ещё до того, как ей ввели валиум? — предположил Кёрнер.

Филипп, до сих пор неподвижно сидевший на табурете, поднялся, покачал головой и взял девушку за запястье.

— Вот здесь и здесь: ссадины и гематомы на обоих запястьях. И появились они не в момент инъекции, а непосредственно перед смертью.

— Ты сказал — потёртости на обоих запястьях? — Кёрнер шагнул ближе.

— Именно. В этом вся суть. — Филипп приподнял бровь, будто только что извлёк на свет важнейшую деталь убийства. — Её кровь осталась на внутренней стороне плеч и под мышками. Значит, в момент убийства руки были вытянуты. Согласен?

Кёрнер кивнул.

— Следовательно, преступников было трое. — Филипп поднял три пальца. — Двое держали её слева и справа за вытянутые руки, а третий наносил удары в спину.

— Нет. Нет, нет, нет. Какая чушь! — Кёрнер всплеснул руками. — Трое преступников? Бред.

Филипп и Сабриски тревожно переглянулись — тем же взглядом, что и раньше. Сабриски снова прикусила дужку очков.

— Я знаю, тебе это не нравится, потому что ты веришь в одиночку, который пытается что-то скрыть, — устало сказала она. — Но, по нашему мнению, действовали трое. Следы не оставляют другого логичного объяснения. Арестуй тех троих из посёлка, которые обеспечили друг другу железное алиби, — и получишь своё трио убийц.

— Если бы всё было так просто. — Кёрнер криво усмехнулся. — Попробуй объясни это прокурору. Делом занимается Хаузер.

Сабриски вздрогнула, а Филипп скривился так, будто только что хлебнул самогонки.

— Поздравляю, — сухо бросил он.

— А что толку? Я ничего не могу изменить.

Кёрнер пожал плечами и посмотрел на обнажённое запястье девушки. На подносе лежали часы, браслет и кольцо, аккуратно упакованные в плёнку.

— На украшениях был хоть один пригодный отпечаток пальца?

— Ни единого, — пробормотал Филипп.

— Ты мог бы в течение суток провести паровую обработку тела, — предложил Кёрнер.

— Мог бы. Но и на её коже я отпечатков не найду. По очень простой причине: отпечатки на девушке были. — Филипп провёл рукой по бороде. — Но кто-то потрудился стереть их тряпкой. При этом размазались брызги крови на часах. Ты меня вообще слушаешь? Отпечатки были удалены.

— Да-да. И что ты из этого выводишь? — спросил Кёрнер, хотя и без того знал ответ.

— Следы начали стирать лишь после того, как хлынула кровь и девушка уже умирала. Если бы убийство было заранее спланировано, преступники позаботились бы об отпечатках ещё до этого — например, надели бы перчатки. Но этого не произошло. Значит, Сабину вообще не собирались убивать. По-моему, это было непредумышленное убийство.

Кёрнер и так понимал, к чему клонит Филипп, но принимать этот вывод не хотел: он не совпадал ни с догадкой Бергер о серийном убийце, ни с его собственной теорией о сокрытии следов.

— Но это должно было быть умышленно. Иначе не было бы предупреждения, — возразил он.

— Насколько я понял на месте преступления, предупреждали лишь о том, что случится нечто ужасное… Об убийстве речи не шло, — парировал Филипп.

— Именно, — поддержала его Сабриски. — Алекс, скажу тебе одно: если бы эти трое с самого начала планировали убийство, они бы вообще не оставили отпечатков. Это был несчастный случай. Что-то вышло из-под контроля, эксперимент зашёл слишком далеко, и девушка умерла.

Кёрнер недоверчиво покачал головой.

— Алекс, что бы там ни произошло, всё сорвалось, — добавил Филипп. — Кто-то в кровавом угаре набросился на девушку, как зверь.

Кёрнер почувствовал, как кровь приливает к голове. Сабриски и Филипп вели себя так, будто именно они руководят расследованием и уже раскрыли дело. Он смотрел на мёртвую девушку и вспоминал рану у неё на спине. Эти удары совсем не походили на последствия сорвавшегося эксперимента.

Он и сам не понимал почему, но никак не мог принять версию о спонтанной выходке трёх психов. Ему нужна была картина спланированного преступления с мотивом. Он верил в логику, а не в случай.

Он вызывающе посмотрел на них.

— Кровь под мышками, размазанная кровь на часах и ссадины на запястьях могут быть ложными следами, оставленными, чтобы сбить нас с толку.

— Преступников вспугнула журналистка. Когда бы они успели это подстроить? — Сабриски и Филипп вопросительно смотрели на него.

Кёрнер прикусил губу. Как ни крути, а они были правы. Чёрт.

Для убийства в состоянии аффекта не находилось внятного мотива. Это резко расширяло круг подозреваемых, а уже через несколько часов от него ждали первых железных результатов. Что он предъявит Ютте Корен? Трёх мужчин с непробиваемым алиби, которые якобы хотели провести с Сабиной Крайник небольшой эксперимент, но всё пошло наперекосяк?

Филипп размял кисти и хрустнул костяшками.

— С моей стороны всё. У меня ещё дела. Если соскучитесь — я в лаборатории, дописываю отчёт. Алекс, папку можешь забрать через два часа. И мне срочно нужно набить трубку: эта леди не даёт мне здесь курить.

Он подмигнул Сабриски.

— Ты умрёшь от рака языка.

— А ты — от рака носа, потому что суёшь свой нюхательный аппарат в чужие дела, — парировал Филипп и шлёпнул Сабриски по ягодице.

— Нахал.

— Чао, Яна.

Когда Филипп ушёл, Сабриски вдруг посерьёзнела. Она спрятала руки в карманы халата и уставилась в пол с непроницаемым лицом. В один миг вся её обычная лёгкость исчезла; теперь она казалась скованной и напряжённой.

Это из-за меня? Из-за того, что она осталась наедине со своим бывшим?

Когда-то они ждали таких минут. Теперь всё было иначе.

— Дерьмовое дело, — пробормотал Кёрнер, лишь бы что-то сказать и снова сдвинуть разговор с места.

Он покачал головой.

— Корен и Бергер думают о психопате-серийнике. Мне это по-прежнему кажется маловероятным. Я считаю, что девушка что-то знала, и её заставили замолчать. Убийца просто инсценировал место преступления как площадку безумного маньяка. А вы с Филиппом предлагаете непредумышленное убийство и теорию трёх преступников. Выбор, конечно, роскошный…

— А если всё это неверно? — прошептала она.

Он не сразу поверил, что расслышал правильно. Кёрнер долго смотрел на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— А если это вообще нечто совсем иное?

Она глубоко вдохнула и снова надела очки.

— Я ждала, пока Фил уйдёт. Иначе он бы только отпускал дурацкие шуточки. Иди сюда, я покажу тебе кое-что из того, что мы с лаборантами обнаружили при вскрытии. Начнём с главного: хочешь знать, от чего она умерла?

Кёрнер уставился на мёртвую девушку и вспомнил её размозжённый позвоночник. Что за безумный вопрос?

— Она истекла кровью.

И вдруг он уже не был в этом уверен.

— Да, к этому всё и шло, — сказала Сабриски. — Но прежде она задохнулась. Знаю, для такого дилетанта, как ты, это звучит безумно. Но факт остаётся фактом: из-за большой дозы валиума у неё уже начались проблемы с дыханием, а пятнадцать минут спустя ей раздробили позвоночник. В ту же секунду отказала вся вегетативная нервная система. Дыхание остановилось. Девушка задохнулась.

— Откуда здесь такие лужи крови?

— Костномозговой канал обильно снабжается кровью. Плюс раздробленные кости — вот и объём.

— Размозжённый позвоночник… разорванные кости… — повторил он и потер виски. — Ей было четырнадцать. А сегодня утром я говорил мэру: она ещё могла бы жить, могла бы когда-нибудь завести семью.

— Не могла бы, — спокойно сказала Сабриски. — Рак костного мозга. Метастазы уже по всему телу. Но сейчас это неважно.

Она отрезала тему одним коротким жестом.

— Второй пункт: орудие. Чем можно сделать такое?

— Мясницким ножом? — неуверенно предположил он.

— Нет. Её не резали и не рубили. Спину разорвали — грубо, силой. Нож так не работает.

— Тогда чем?

Сабриски задержала взгляд где-то в стороне, словно подбирая формулировку, которой сама не доверяла.

— Самое странное во всём вскрытии: я не знаю. Орудия у меня нет. Есть только это.

Она взяла с лотка костный фрагмент и подняла к неоновому свету. Кость была сломана посередине и сведена скобами.

— Третий поясничный позвонок. Он больше остальных. Разлетелся на пять частей — лаборантка собрала. А здесь — три места присасывания.

Она показала три ровных круглых отметины, выстроенных полукругом, словно по кости прошлись фрезой. Перевернула позвонок.

— На уровне второго поясничного заканчивается спинной мозг. И ровно здесь, между вторым и третьим, видишь этот «кислотный» износ? Словно кто-то пытался пунктировать канал.

Кёрнер прищурился. На краю действительно была тонкая шлифовка — как после надфиля.

— Яна, скажи прямо. К чему ты клонишь?

— К тому, что Сабину Крайник пунктировали, чтобы взять спинномозговое вещество и ликвор. В ране мы нашли следы и того, и другого.

— Ликвор… в ране? — нахмурившись, он кивнул на тело.

— Алекс, — в её голосе мелькнуло раздражение. — Мозг плавает в ликворе — спинномозговой жидкости. Она течёт из четвёртого желудочка вниз по позвоночнику до крестца и омывает корешки нижних нервов.

Кёрнер смотрел на неё так, словно она перескочила на чужой предмет. Сабриски обошла его, провела пальцем вдоль его позвоночника и ткнула чуть выше ягодиц.

— Вот до сюда. Спинной мозг лежит в ликворе, как на водяной подушке… даже у тебя.

Она позволила себе едва заметную язвительность — и тут же снова стала деловой.

— Думаю, у девочки изъяли миллилитр спинномозгового вещества и два миллилитра ликвора.

— Яна, без лекций, — сказал он ровно. — По сути: это значит, убийца — врач?

Перед глазами всплыл доктор Вебер: в машине Красного Креста, напротив репортёрши, он убирает пустые ампулы.

Сабриски качнула головой, отгоняя слишком простой ответ. Позвонок медленно вращался между её пальцами.

— Обычно костный мозг берут из подвздошной кости, по гребню таза. Ликвор пунктируют между четвёртым и пятым поясничными — там уже нет спинного мозга, нечего задеть. И всё равно это риск: в канале нервы.

Она подняла позвонок.

— А попасть иглой именно сюда… это либо безумие, либо демонстрация силы.

Она выдохнула, будто ей самой не нравилось звучание этих слов.