— И ещё: девочка во время процедуры стояла. Об этом говорят следы крови на стене. Пункцию делают у сидящего человека, наклонённого вперёд.

Она положила позвонок обратно.

Кёрнер снова увидел железный каркас, и от этого воспоминания свело горло.

— Или у того, кого наклоняют ремнями и блоками, — тихо добавил он.

Сабриски кивнула резко, почти сердито.

— В любом случае тот, кто это делал, врач или нет, либо одержим, либо выдающийся мастер. И в какой-то момент всё как-то сорвалось.

Она беспомощно посмотрела на тело и тут же отвела взгляд.

— «Сорвалось»?

— Да, — сказала Сабриски, опережая его. — Я знаю: в медицине не бывает «как-то». И я так не пишу. Но здесь иначе не объяснить.

— Ладно, — он поднял ладони, гася спор. — Вернёмся к орудию. Чем её пунктировали — и что присосалось к позвонку?

Сабриски выдержала паузу.

— Ничем. Никакого устройства.

— Клещи. Штырь. Микрозахват. Кабель… Что угодно, — упрямо перечислил он.

— Нет. — Она прикусила губу. — Зато в ране мы нашли два следа. Первый — физраствор с высоким содержанием флуимуцила, муколитика. Поэтому на месте преступления и пахло серой.

— Тухлыми яйцами, — машинально уточнил Кёрнер.

— Да. И второе… куда хуже. Мы выделили органические фрагменты.

Она показала на дюжину баночек, доверху залитых прозрачной жидкостью.

— Они не от трупа. Волосы, костные осколки, хрящ, клочья мяса, кожа, следы крови. И ещё — фрагменты дентина и тканей корня, как у человеческих зубов.

Кёрнеру стало холодно. Он не хотел продолжать мысль, но она сама довела себя до конца.

— То есть… кто-то вгрызся в рану?

— Нет, — Сабриски резко мотнула головой. — Ни единого следа укуса.

— Тогда что? Преступник поранился? Оставил свою кровь?

— Если это следы убийцы, у нас серьёзная проблема.

Она пошла вдоль баночек и щёлкнула ногтем по стеклу, будто проверяя, реальны ли они.

— У этих тканей клеточные атипии. Другая структура. Другое ядро.

Кёрнер смотрел на плавающие частицы — как на что-то, чего в мире быть не должно.

— Яна, я не медик. Скажи по-простому: «другое» — это какое?

Она ответила не сразу.

— Не человеческое.

Он выдохнул, пытаясь ухватиться за рациональное.

— Тогда животное. Собака. Может, тот пёс, что вбежал в бар…

Сабриски покачала головой.

— И не животное.

— Тогда о чём ты говоришь?

Она посмотрела на него почти беспомощно, и это выбило из него остатки злости.

Только теперь Кёрнер по-настоящему понял, что она имела в виду, говоря о Филиппе. «Дурацкие шутки» — мягко сказано. Филипп разнёс бы всё в клочья: разорванные раны, расколотые позвонки, пунктированный ликвор, «нечеловеческий» дентин… Он бы смеялся громко и зло. И Кёрнер, пожалуй, не нашёл бы в себе сил его осадить.

Он и сам слышал, как это звучит: как бред. Не знай он, кто такая Сабриски, он бы решил, что она сошла с ума.

— Я знаю, что ты думаешь, — тихо сказала она. — Но дальше будет хуже.

Она перешла на другую сторону зала и включила монитор, соединённый с камерой и видеомагнитофоном. Чёрный экран зашипел, дрогнул и залился белизной. На нём проявились прозрачные мерцающие круги величиной с ладонь, будто они плавали в жидкости.

— Клетка ороговевающего эпителия. Видишь реснички? Подвижные отростки. Поверхность — как щёточная каёмка.

Она достала ручку и отметила нужные места.

— Щёточная каёмка… — пробормотал Кёрнер.

Ему вспомнилась медуза из детства: хорватский берег, сеть, солёные пальцы. Они ездили к морю почти каждое лето — и всегда ненадолго, пять дней, не больше.

— Размер — около восьми тысячных миллиметра, — продолжала Сабриски. — Электронный микроскоп, двенадцать тысяч крат. Так мы смотрели чужеродную ткань.

Она заговорила быстрее, будто боялась, что он оборвёт её раньше, чем прозвучит главное.

— Клочья мяса, кожа, хрящ, следы крови ведут себя автономно. По правилам распад уже должен был начаться. Но происходит обратное: ткани делятся активнее, как будто сами «включаются». И нервные элементы реагируют на внешние раздражители.

Кёрнеру стало тесно в этом помещении, как в чужой коже. Он глянул на часы.

— Девочка мертва девять часов. Как это возможно?

— Девочка — да. Но не то, что у неё в ране.

— Чушь.

— Смотри. — Сабриски постучала ручкой по экрану. — У мёртвой клетки была бы нитчатая или зернистая структура. Здесь — ничего.

— А если ты ошиблась?

— Могу ошибиться я. Но не микроскоп.

— Это запись с браком, — упрямо сказал он.

Сабриски рассмеялась коротко, без радости.

— Это не запись. Это прямой сигнал. Они двигаются сейчас. Ткань не мертва — она живёт сама. Ты смотришь на деление.

Она провела ручкой по экрану.

— Ядро — носитель наследственности. В хромосомах — гены. Сейчас они становятся видимыми… вот. Видишь? Каждая нить ДНК удваивается.

Кёрнер заставил себя смотреть. «Ядро» перетянулось посередине, будто его стянули нитью. Две половины разошлись — и почти сразу начали расти, догоняя прежний размер.

Сабриски смотрела заворожённо, как на доказательство, от которого некуда деваться. Его это не убеждало — только выматывало.

— Всё. Хватит, — оборвал он. — Скажи, что это значит для нас.

— Это значит, что после деления дочерние клетки растут до размера материнской, — выдохнула она. — Невероятно.

Она сглотнула.

— То, что ты видел за десять секунд, в норме длится пять—восемь часов. А само деление — ещё час.

— Яна, — сказал он медленно. — Один ответ. Кто или что сделало это с девочкой?

Сабриски устало подняла на него глаза.

— Алекс… её не кололи снаружи. Этот чужеродный объект прорвался наружу изнутри — с такой силой, что оголил позвоночник.

— То есть у неё спина изнутри лопнула? — выкрикнул он. — И ты хочешь, чтобы я поверил?

Он оглядел зал — не прячется ли кто-то за шкафами. Никого. И Сабриски не шутила. Он всё равно не выдержал и усмехнулся — от бессилия.

— Прости…

И, не справившись, рассмеялся.

Сабриски резким движением выключила монитор.

— Ошибка. Не надо было показывать тебе это.

Она выдвинула ящик и достала несколько распечаток.

— Я отправлю образцы в Инсбрук на анализ ДНК. После этого будем знать больше. А пока могу сказать только: «иначе» и «как-то».

Она вложила бумаги ему в руку.

— Предварительный отчёт. Хочешь — не хочешь.

— Ты лучшая, Яна, я…

— Да-да. Хватит. — Она упёрла руки в бока. — Я понимаю, о чём ты думаешь. Но я не сошла с ума. И конструкция исправна.

— Прости. Я верю. И отчёт прочту.

Он поцеловал её в щёку. Странно, но она не отвернулась. От неё пахло как раньше — мылом, духами, шампунем и тёплым, знакомым запахом её самостоятельно связанных водолазок. Ему всегда нравилось это: в этом запахе было что-то про дом — и про безопасность.

Она не позволила моменту стать личным.

— Если сомневаешься, привлеки Курта Зайзера или Гюнтера Маркса. Они подтвердят.

— Не надо. — Он отрезал. — Мне дальше, в психиатрическую больницу в Кирлинге. Попробую вытянуть что-нибудь из репортёрши. Потом — к Филиппу в лабораторию: заберу отчёт и фотографии по Базедову.

Он взялся за ручку, но обернулся.

— Да, и ещё. — Он почесал затылок. — Филипп говорил: в Кремсе, в девяносто шестом, и в Гмундене, в девяносто восьмом, у него были похожие случаи. Это только мысль… но достань мне те протоколы вскрытий.

— Попробую…

Он уже вышел.

— …и, Алекс!

— Да? — Он обернулся в последний раз.

Сабриски стояла у погасшего монитора и электронного микроскопа, под которым клетки по‑прежнему делились — минута за минутой.

— Я не знаю, с чем мы столкнулись. Будь осторожен.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 7

Кабинеты на третьем этаже земельного командования жандармерии пустовали. Большие настенные часы над входом в отдел показывали 19:00.

Кёрнер собрал бумаги, прижал к боку тяжёлую стопку дел и прошёл по коридору. К счастью, «гиен» на месте не было: Брайтнер и Зедлак — на выезде, Кречмер — в комнате допросов. Из всех самым безобидным оставался Швайгер.

У него было дежурство. Он сидел, закинув ноги на стол, и безучастно перелистывал газету. От него Кёрнер и узнал, что Ютта Корен ужинает с прокурором Хаузером, командующим земельной жандармерией Бейком и министром внутренних дел — вероятнее всего, в «Плахутте», фешенебельном ресторане в первом венском районе. Другой антураж для подобной встречи и представить было трудно.

Кёрнер распахнул дверь своего кабинета и с размаху швырнул папки на стол.

Комната была вдвое меньше кабинета Ютты Корен, а окно выходило в унылый внутренний двор. Кабинет с видом на улицу он бы всё равно не взял: ему нужна была тишина, чтобы без грохота машин уходить в материалы дел с головой.

На парковке темнели лишь несколько автомобилей. Свет фонаря дрожал в лужах, порывистый ветер швырял дождь в стекло. Батарея потрескивала; воздух стоял тяжёлый и затхлый, с запахом пиццы и духов Сони Бергер.

Она прижала трубку плечом к щеке, быстро делала пометки в блокноте и на миг подняла глаза.

— Да, очень мило.

Она положила трубку.

— Это был сотый «признавшийся» в том, что задушил Сабину Крайник. Портье соединяет всех подряд… я топчусь на месте.

— В основном пресса, — сказал Кёрнер. — Им бы хоть крошку. Любым способом.

Он повесил пальто и пиджак на крючок и сел напротив, на другой край стола.

— Как добрались из Грайна?

— Великолепно, — сухо ответила она. — Подвёз какой-то прыщавый юнец в форме. По-моему, и прав-то ещё не получил. А потом начал приглашать на ужин — так настойчиво, будто делает одолжение. Аппетита у меня не было.

Кёрнер кивнул и невольно скользнул взглядом к сложенной коробке из-под пиццы в корзине.

— Значит, вечер отменился.

— Какой «вечер»? Он всю дорогу пялился мне на грудь.

Кёрнер усмехнулся:

— Не будьте к нему так жестоки. По дороге туда я тоже грешил.

— Нет, — спокойно, почти упрямо возразила она. — Вы не грешили. Господи… я идиотка.

Щёки у неё вспыхнули, и она отвела взгляд. За три недели он впервые попытался сказать ей что-то личное — и опять неловко. Он понимал это слишком хорошо и понимал ещё одно: он давно разучился говорить иначе.

Кёрнер подался вперёд, опёрся локтями о стол.

— Ладно. К делу. Что у нас есть? И если вдруг найдётся хорошая новость — начнём с неё.

Она посмотрела на него усталыми глазами. Тёмные круги под ними были настоящими, не следами косметики.

— Хороших нет. Я связалась с криминалистами. Рольф Филипп прислал по факсу отчёт об овальной салфетке с инициалами BF. Хлопок; инициалы и розы вышиты золотистой нитью. Ей около двух лет. Похоже на подкладку — салфетку-подставку, такие часто лежат в квартирах пожилых дам. В ткани есть следы сигаретного дыма. Слюна и остатки помады — только от погибшей. Всё.

— Никаких отметок? Фирма, партия, хоть что-то?

Она коротко усмехнулась — без веселья.

— Таких — миллионы. На винных ярмарках ими разбрасываются.

— Ладно. Дальше.

— Я нашла Чака Рейнера, владельца дискотеки.

— Уже лучше. Везём на допрос.

— Не выйдет. Он был со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра в Штирии: ставил музыку в ночном клубе. Если это правда, его видели сотни людей. Алиби — бетон. Кемпен проверяет.

— Что ещё?

— Я подняла звонки с телефона Сабины в ночь убийства. Был один разговор — с неким Мартином Гойссером. Вам знакомо это имя?

— Должно быть?

— Местный парень. Примерно её ровесник.

Гойссеров в округе могло быть сколько угодно; ни одного лица к имени у Кёрнера не привязалось.

— Записал. Завтра займёмся. Ещё что-нибудь?

Она пожала плечами и сразу поморщилась. Кёрнер заметил выпуклость под плечом свитера: наплечника не было, проступали контуры повязки.

Марля напомнила о вчерашней перестрелке, и мысли пошли цепью: предохранитель — рукопашная — выстрелы — раненый сотрудник — захватчик в коме — адвокат — пресса — дисциплинарка — суд — отстранение… одним словом, всё летит к чёрту. И держится — на этом деле.

Он отогнал это и снова слушал Бергер. Она рылась в бумагах и говорила ровно, по-деловому, будто так проще не сорваться.

— …свидетелей нет. Никто не видел, как Сабина шла от дома родителей к бару. Я обошла все дома вокруг — ноги стёрла. С тех пор как я здесь, я на телефоне. Записала сотни звонков, первые несколько десятков наводок свела в список. Одна я бы утонула, но Кемпен и Малик из соседнего кабинета помогли всё перелопатить и отсеять. Десятки «признаются», но все говорят про удушение — мы сразу их вычеркнули. Настоящего среди них нет. Никто не хвастался тем, что ударил девочку ножом в спину.

Ножом в спину… Ещё несколько часов назад он был в этом уверен. Но если Сабриски права, то и этого не было.

На самом деле они искали того, кто разорвал девочку изнутри и переломал ей позвоночник. В памяти всплыло чужеродное тканевое вкрапление в ране: усиленное деление клеток, способность к самовосстановлению. Кёрнер промолчал: Бергер и так была перегружена, отчёт Сабриски она прочтёт достаточно скоро.

— А у вас? — спросила она, не поднимая головы.

Кёрнер уронил ручку на коврик.

— Дело ненормальное. Филипп и Сабриски уверены: это не умысел, а спонтанный срыв. Что-то вышло из-под контроля.

— Не верю, — отрезала Бергер, и в её голосе слышалась не злость, а усталое сопротивление.

— Некоторые результаты на это намекают, — сказал он, — но я тоже не очень верю в аффект. Если такое можно было предугадать, значит, к этому готовились.

— Убийство не предугадывали. Сказали только: под утро случится что-то ужасное.

— Господи… вы говорите как Сабриски.

Неужели он один видит здесь расчёт? А если ошибается? Если это просто чудовищная случайность — или работа психа, который бьёт наугад? Но как объяснить такую рану?