Инстинктивно Пуласки не хотел окончательно вычёркивать Килиана, хотя Эвелин и Фло к этому моменту уже были убеждены в его невиновности. Но смутное внутреннее чувство подсказывало ему: с этим человеком что-то не так.

Пуласки отвернулся и принялся осматривать остальную часть дома. Повсюду виднелись следы порошка, кистей и плёнок, оставленные дактилоскопистами. После недолгих поисков в угловом шкафу гостиной ему попалась узкая папка с документами по иску Мартина Килиана и расследованию обстоятельств смерти его дочери. Алейна собрала всё, что имело к этому делу хоть малейшее отношение.

Сама папка тоже была обработана порошком — значит, её проверяли на отпечатки. Содержимое, видимо, показалось криминалистам не столь существенным: иначе документы забрали бы с собой.

Пуласки опустился на диван и принялся перелистывать страницы. В основном это были газетные вырезки, адвокатские письма, повестки и расписания слушаний. Никакой взрывоопасной начинки. Но затем он наткнулся на прозрачный файл, в котором лежал конверт, адресованный клинике Бормана, а в нём — рукописное письмо Мартина Килиана.

Уважаемая госпожа доктор Аль-Рашид, последний год дался непросто и мне, и Яне. В отчаянии, бессилии и беспросветности мы пытались отравить Вам жизнь. Нам нужен был виновный в трагедии, которую уготовила нам судьба, — и ради этого мы пробовали разрушить Вас, Вашу жизнь и Вашу карьеру. Всё это шло от слепой ярости. Иначе мы попросту не знали, как справиться. К счастью, наша слепая месть не увенчалась успехом. Я знаю: Вы не дали умереть нашей дочери намеренно — но чтобы это признать, потребовалось время. Это стало плодом долгой и тяжёлой терапии. Мне очень жаль, что весь этот год Вы страдали из-за нас. Настоящим прошу прощения за все шаги, что мы предприняли против Вас. Надеюсь, Вы сможете нас простить — так же, как мы прощаем Вас. Давайте подведём черту. Я пишу ещё и для того, чтобы сказать: отныне Вам нечего нас опасаться. Желаю Вам всего наилучшего, Мартин Килиан

Письмо было датировано тридцатым мая пятилетней давности, и, насколько Пуласки мог разобрать, штампы на обеих марках стояли днём позже. Значит, Килиан говорил правду, когда рассказывал об этом письме Эвелин.

— Вот уж не думал, — пробормотал он себе под нос.

Затем сфотографировал и письмо, и конверт и вернул то и другое в файл. Криминалисты, разумеется, тоже на это письмо наткнулись. Странно, что не забрали — возможно, просто отсняли. Менее странно было другое: Островский о такой улике в разговоре с Эвелин даже не обмолвился. Письмо никак не вписывалось в его версию — оно снимало с Килиана подозрения и расшатывало предполагаемый мотив.

Ни один прокурор, уже взявший подозреваемого на мушку, не любит, когда его выстроенная на косвенных уликах конструкция начинает крошиться.

Пуласки решил забрать письмо с собой; сложив пополам вместе с файлом, он сунул его во внутренний карман пиджака. Поднялся, хотел уже поставить папку на место — и вдруг под ботинком что-то хрустнуло.

Он приподнял ногу и увидел, что вдавил в густой ворс ковра небольшую пуговицу. Тут же ощупал пиджак — нет, всё на месте. Да и предмет на полу был не простой и чёрный, как пуговицы на его костюме, а серый перламутровый, с переливом, идеально подобранный в тон светло-серому ковру.

Поэтому её и проморгали? Они тут и впрямь так халтурят?

Он шагнул в сторону и заметил, что ботинок оставил отпечаток. Именно здесь примятый ворс уже не выпрямлялся. Он опустился на колени и присмотрелся. Рядом с пуговицей едва различимо проступал след какого-то ребра — словно совсем недавно тут стояло что-то тяжёлое, продавившее ворс.

Что, чёрт возьми, это значит?

Он снова достал телефон и принялся листать снимки, сделанные криминалистами в доме. Гостиная была отснята с нескольких ракурсов. На двух кадрах ковёр возле дивана выглядел в точности так же, как сейчас. А на всех остальных раскрытый чемодан криминалистов стоял ровно на том месте, где Пуласки и обнаружил пуговицу. Очевидно, кто-то из коллег по неосторожности водрузил его прямо на неё.

Халтурщики чёртовы!

Оставался вопрос: чья это пуговица? В моде Пуласки не разбирался, но броский цвет наводил скорее на мысль о женском блейзере — или, быть может, о старомодном мужском пиджаке.

И всё же, помимо модных соображений, пуговица казалась ему странно знакомой. Будто что-то похожее он совсем недавно уже видел. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вместо предметов одежды в голову лезли кабели, микрофоны, компьютеры и мониторы. Что за нелепая ассоциация. И тут его осенило.

Студия звукозаписи! Вот оно!

В студии он в последнее время не бывал. Но ты видел её снимки. Он открыл браузер в телефоне и стал листать историю.

Вот они.

Горло сдавило, лёгкие сжались. Чёрт! Он судорожно глотнул воздуха. Приступ! Спокойно, главное — не нервничать. Свободной рукой он выхватил из кармана брюк ингалятор и сделал глубокий вдох, не отрывая воспалённого взгляда от смартфона.

— Точно… — прохрипел он.

Мышцы постепенно отпустило. На странице радиостанции в фейсбуке — той самой, где Килиан побывал гостем утреннего эфира, — нашлись его фотографии вместе с ведущей. Вскоре после того выступления Драйер его и арестовал. И в тот день на Килиане были чёрная футболка и серый пиджак с переливчатыми перламутровыми пуговицами.

Пуласки увеличил один из снимков.

— Да ну на… — вырвалось у него.

Одной из перламутровых пуговиц не хватало — её заменили другой.

Пуласки уставился на ковёр, где лежала ровно эта недостающая пуговица. Глаза его сузились.

— Так и знал!

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 24

— Вы знакомы с делом Бернадетты Нимайер? — спросила Эвелин у примара, когда они, как и было условлено, встретились у входа в столовую и представились.

Борману было около семидесяти: седой венчик волос, широкая грудь, туго обтянутая белым халатом. В столовой он возвышался над всеми на целую голову и выглядел на удивление подтянутым.

— Да, знаком. Что именно вас интересует?

Голос у него был низкий, густой, почти отеческий.

— Почему на боли пациентки отреагировали так поздно? — спросила Эвелин. — И еще мне важно ваше личное мнение… Как вы считаете, доктор Аль-Рашид допустила ошибку?

Он чуть качнул головой, словно на такие вопросы нельзя было ответить с ходу.

— Мы можем поговорить с глазу на глаз?

Эвелин кивнула и жестом попросила Имраана ненадолго оставить их одних. Тот сел за соседний столик, однако по-прежнему не спускал с нее ястребиного взгляда.

— Давайте и мы присядем, — предложил Борман.

Он выбрал столик на двоих возле витрины с тортами.

— Здесь нам никто не помешает. Неофициально, само собой.

— Спасибо.

Эвелин села напротив. В ту же минуту сотрудница без слов поставила перед Борманом свежий салат с тунцом, яйцами и помидорами. Похоже, ради нее он жертвовал собственным обеденным перерывом.

Борман снял с тарелки пленку, поворошил салат вилкой и отправил в рот половинку помидора.

— Я не собираюсь произносить здесь пламенных речей, — сказал он, жуя, — но хирург обязан сохранять предельную сосредоточенность все время — идет ли операция час или семь. Разделить ответственность не с кем, а решения, каждое из которых может иметь тяжелые последствия, приходится принимать за считаные секунды. Что бы ты ни сделал, последствия будут серьезными, а за спиной у нас — только Господь Бог.

— Это оправдывает поведение Алейны Аль-Рашид? — спросила Эвелин.

— Видите ли, — вздохнул он, подцепляя кусочек тунца, — хирург очень быстро становится виноватым, даже если ни в чем не виноват. Родные умерших, естественно, видят только одну-единственную операцию. А между тем по всей стране операции идут круглые сутки. И нередко хирург за это время всего дважды успевает сходить в туалет, ничего не ест и лишь на бегу что-то пьет. Алейна проводила от четырех до семи операций в день — в зависимости от сложности вмешательств.

— Звучит чудовищно изматывающе. Почему с этим ничего не делают?

— Давление огромное. Наша больница должна обеспечивать оборот и приносить прибыль, иначе мы просто не выживем.

— А репутационный удар обернулся бы катастрофическим падением доходов, — заметила Эвелин.

Борман пропустил ее колкость мимо ушей.

— Возможно, это прозвучит жестко, но наша больница не может позволить себе простои. Имеющиеся ресурсы должны использоваться максимально эффективно — как на любом другом предприятии.

Только там из-за ошибок не умирают люди, — подумала Эвелин.

— Как по-вашему, доктор Аль-Рашид была хорошим хирургом?

Борман повел вилкой в воздухе.

— Стоит операции пойти не так — или, как теперь любят легкомысленно выражаться, оказаться «запоротой», — как история тут же попадает в прессу и ее начинают мусолить на все лады. И внезапно каждый в стране мнит себя экспертом. Но о тысячах операций, завершившихся удачно, никто не говорит. О том, что все эти люди не просто остались живы, а выздоровели, — тоже.

Он кивнул.

— Да. Как бы трудно вам ни было в это поверить, Алейна была лучшим хирургом в нашей клинике.

— Но в послеоперационном лечении были допущены ошибки.

— Это кто говорит?

— Муж Бернадетты Нимайер несколько раз обращал внимание дежурных врачей на то, что его жене больно.

— Поймите, ни один хирург не ошибается намеренно, — сказал Борман, продолжая жевать. — Если пациент умирает, то чаще всего это результат цепи неблагоприятных обстоятельств. Такие удары судьбы случаются постоянно. И в худшем случае к смерти приводит не только нынешняя болезнь, но и вся предшествующая история пациента — который часто приходит на обследование слишком поздно или десятилетиями не заботится о собственном здоровье.

— Но профессор Герт Нимайер считает, что ваша клиника ошиблась.

— Он считает, мы считаем… Правда вообще вещь относительная.

Борман снова кивнул.

— Родным всегда легче, когда у их горя есть конкретное лицо — например, лицо хирурга, на которого можно возложить ответственность за смерть близкого человека. Вы не представляете, сколько раз мне доводилось слышать одно и то же… Им до тебя нет дела. Прооперируют — и потом никто не придет спросить, как ты себя чувствуешь. Тебя не воспринимают всерьез, только отмахиваются, отделываются и кормят обещаниями.

Безо всякого аппетита он отправил в рот несколько листьев салата.

— Бернадетту Нимайер можно было спасти?

— Даже если бы мы повторно прооперировали ее на три дня раньше, она все равно умерла бы. Рана заживала не так, как должна была. Трагический удар судьбы.

Борман указал пальцем вверх.

— С него и спрашивайте — и больше ни с кого.

Он доел салат, вытер рот салфеткой и поднялся, чтобы отнести поднос к тележке. Эвелин тоже встала.

— У меня еще одна просьба.

Борман взглянул на часы.

— Только быстро.

— Я хотела бы ознакомиться с документами по операции дочери Мартина Килиана, которую шесть лет назад оперировали в вашей клинике.

— Насколько мне известно, Килиан — ваш клиент. Документы должны быть у него.

Эвелин пропустила это мимо ушей.

— Меня интересует, от чего умерла девочка.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к убийству доктора Аль-Рашид.

— Я могу ознакомиться с этими материалами?

— К сожалению, нет.

Эвелин достала из пиджака один из конвертов.

— Я могла бы не втягивать вас в судебное разбирательство. В противном случае у меня здесь повестка на ваше имя.

Она заметила, как Имраан поднялся и направился к ним.

Борман лишь мельком взглянул на конверт.

— Пришлите ее мне по почте, — невозмутимо сказал он. — Прошу меня извинить.

И вышел из столовой.

Имраан подошел к Эвелин и посмотрел вслед примару.

— Похоже, в этот раз твой трюк не сработал.

Она с досадой убрала конверт обратно.

— Поразительная проницательность.

— Я им займусь.

Эвелин удержала его за руку и почувствовала под ладонью напряженный бицепс.

— Вы вообще всех людей ненавидите?

— При чем тут ненависть? Я просто вытрясу из него правду…

— Останьтесь здесь, у меня есть другая идея.

Она отпустила Имраана, достала телефон и набрала бывшую школьную подругу, которую в последний раз видела три года назад на встрече выпускников.

— Зильке — офтальмолог, — шепнула она, пока шел вызов.

Имраан выпятил нижнюю губу.

— Блестяще. Это нам наверняка поможет.

— Идиот. Ее муж — хирург в УКХ Дёблинг.

Он непонимающе посмотрел на нее.

— В УК-что?

— В травматологической больнице Дёблинга… одной из крупнейших государственных клиник Вены, — пояснила Эвелин и подняла руку, давая понять, чтобы он молчал.

Зильке взяла трубку.

— Алло?

— Привет, это Эвелин, я…

— Господи, Эвелин, — перебила ее Зильке, — надо же, ты все-таки решила мне позвонить. Очки понадобились?

Она рассмеялась.

— Слушай, я читала статью о тебе в Profil. Потрясающе! Я и не знала, что ты…

— Мне нужна твоя помощь, — перебила ее Эвелин и понизила голос. — Речь идет об операционных отчетах по дочери одного из моих клиентов.

— Если ее оперировали в Австрии, это не проблема…

На том конце что-то зашуршало бумагами.

— …Леон сегодня в ночную смену, но завтра утром мы оба будем дома. Мы поздно встаем. Можешь приехать после десяти.

Эвелин улыбнулась.

— Отлично. Я привезу завтрак. Спасибо.

Она завершила вызов, убрала телефон и торжествующе посмотрела на Имраана.

— Вам не придется ломать примару Борману коленные чашечки. Мы и так доберемся до нужной информации.

Имраан взглянул на нее без всякого выражения.

— Жаль.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 25