— Нет, ничего подобного. Я просто хотела бы побольше узнать об убитой, — повторила она.

— И чем же я могу вам помочь?

— Ваша жена недавно скончалась — мои искренние соболезнования… — Эвелин выдержала несколько секунд молчания, — …и мне хотелось бы услышать ваше мнение об этом враче.

— Его вы вполне можете себе представить и без меня. — Нимайер прищурился, словно вдруг сообразил, откуда дует ветер. — Понимаю: моя жена умерла из-за врачебной ошибки, а вы ищете альтернативного виновника, чтобы снять подозрение со своего подзащитного.

Эвелин выдержала его пронизывающий взгляд. Если он и впрямь убийца и подставил Килиана, к этой встрече он наверняка подготовлен. Вопрос лишь в одном: достаточно ли он самоуверен и заносчив, чтобы пуститься со мной в разговор.

— Я была бы скверным адвокатом, если бы не рассматривала такую возможность, — призналась она. — Но, честно говоря, все улики против моего подзащитного, и шансы вытащить его невелики.

— И, по-вашему, это он убил врача?

— Этого я говорить не вправе. — Эвелин дождалась его понимающего кивка и добавила: — Так найдётся у вас для меня пара минут?

— Конечно, — буркнул он и кивнул в сторону Имраана, — но вы наверняка понимаете, что этого господина — кем бы он ни был — в дом я не пущу.

— Нет, не понимаю, — тут же отозвалась Эвелин, — но ваше пожелание уважаю.

Она многозначительно взглянула на Имраана, и тот отступил.

— Если понадобится помощь…

— Закричу, — кивнула Эвелин.

Нимайер распахнул дверь и пригласил её внутрь. Они устроились в зимнем саду на низком угловом диване. Огромные окна открывали роскошный вид на тополя у самой бухты, и оттого вся комната светилась мягким, приятным глазу тёмно-зелёным оттенком.

Эвелин заметила, что Нимайер как раз разбирал фотографии и письма. На полу между большими комнатными пальмами стояли распахнутые, доверху набитые обувные коробки.

— Прошу прощения за беспорядок. — Он порылся в кармане. — Ничего, если закурю?

Эвелин повела плечами.

— Ваш дом — ваши правила.

Нимайер прикурил «Roth-Händle» без фильтра — одну из самых крепких сигарет, какие вообще существуют. Руки у него подрагивали — в точности как на видео, — но уже после первых затяжек дрожь унялась.

— Вы преподаёте интересные предметы, — начала Эвелин с лёгкого светского разговора и втянула профессора в долгую беседу о факультете, его студентах, его специальности и планах на грядущее лето.

Вопросы были безобидные, и она исходила из того, что ответы соответствуют истине. Незаметно она следила за каждым его движением.

Лишь убедившись, что сможет точно его «прочитать», Эвелин сменила тему.

— Ваша жена недавно умерла в больнице, не так ли? Как вы это пережили?

— А вы замужем? — отозвался он.

— Нет.

— Тогда вам едва ли понять, каково это — потерять спутницу после без малого тридцати лет брака. — Он на секунду поднял глаза, почёсывая затылок. — Простите. Я не хотел вас задеть.

Он раздавил сигарету — уже третью — в пепельнице.

— Бернадетт было пятьдесят восемь. У неё были хорошие шансы победить рак, но операция пошла не так.

И он рассказал Эвелин ту же историю, которую она уже слышала от Килиана, неоднократно и без обиняков возлагая вину за смерть жены на Алейну аль-Рашид.

Когда он умолк, то достал из заднего кармана телефон.

— За несколько часов до смерти она прислала мне вот это.

Он пару раз провёл пальцем по экрану и протянул аппарат Эвелин.

Женщина в голубой ночной рубашке — измождённая, с впалым лицом, на вид чуть за семьдесят, — лежала на боку на больничной кровати, силилась улыбнуться и слабым голосом произнесла всего две фразы:

— Меня сейчас опять забирают на операцию. Надеюсь, после смогу вернуться домой к тебе.

Запись длилась семь секунд.

Нимайер забрал телефон.

— Мы думали, что после этой повторной операции всё наладится. А вместо этого посреди ночи в приёмной перед тобой возникают трое врачей, смотрят тебе в глаза и говорят: «Господин профессор Нимайер, нам очень жаль, но ваша жена скончалась на операционном столе. Реанимацию пришлось прекратить — мы больше ничем не могли ей помочь». — Он глубоко вздохнул. — И земля уходит у вас из-под ног.

— Я не хотел оставаться один. Пытался покончить собой.

Он показал на руках несколько продолговатых рубцов. Свежая сетка шрамов меньше всего походила на бутафорию ради красивого жеста.

Какова вообще вероятность, что человек, всерьёз пытавшийся свести счёты с жизнью, способен сам пойти на убийство?

— Простите за прямой вопрос, — Эвелин кивнула на его руки, — но как вы выжили?

— У соседей в тот день были гости. Дети играли в саду, мяч перелетел через забор. Они тайком перебрались ко мне на участок за мячом и увидели через стекло, как я неподвижно лежу на полу… — Он осёкся, повернулся вбок и указал в центр зимнего сада.

Эвелин на мгновение заметила покрасневшую кожу у него за ухом — он то и дело расчёсывал это место.

— Видимо, моё время ещё не пришло. Терапия вернула меня к нормальной жизни… а с недавних пор я снова преподаю.

— Вы знакомы с Мартином Килианом? — спросила она в лоб.

— В своё время я следил по сводкам за историей со смертью его дочери — об этом писали везде. Довольно драматично.

— Я имею в виду… лично знакомы?

— Мы никогда не встречались. А что?

— И в прошлый понедельник в восемь вечера в «Блэк Ангус Риб Хаус» — тоже?

— Это ещё что такое? Туристическая достопримечательность?

— Нет, стейк-хаус в центре Вены.

Нимайер нахмурился.

— Это Килиан так утверждает?

— Именно. К тому же он сказал, будто вы упомянули, что слушаете все его подкасты.

— Забавно, — буркнул Нимайер. — Я подкасты вообще не слушаю.

Лоб его остался непонимающе нахмуренным. То была первая мимика, которую он позволил себе за последние несколько минут. В остальном, если не считать курения и почёсываний, он всё это время сидел почти неподвижно.

— Килиан стоит на своём твёрдо.

— И вы ему верите? — Нимайер тут же добавил: — Ну конечно, верите — он же ваш подзащитный.

— Честно говоря, я не знаю, кому верить, — солгала Эвелин, чтобы вытянуть из него ещё хоть слово. — Но по выражению вашего лица я отчётливо вижу, что вы что-то от меня скрываете.

Он поднял одну бровь — второе движение лица за всё это время.

— И откуда вы это взяли? Если ваше удостоверение не подделка, вы адвокат, а не специалист полиции по допросам.

— Верно. Только в отличие от полиции я как защитник стою к преступнику ближе, чем следователи. Со мной преступники, как правило, откровенны и доверчивы — а с полицейским всегда стараются скрыть как можно больше.

— И по каким же признакам вы поняли, что я что-то скрываю?

Она развела руками.

— Часто лицо каменеет, когда человек старается не дать себя раскусить. Не хочет выдать ни одного предательского движения. Вот как вы. Но именно это и выдаёт.

— Так значит, в этом всё дело? — теперь он говорил спокойно, почти грустно. — Я не нахмурил лоб, не выпятил нижнюю губу, не закатил глаза, не сморщил нос, не моргнул и не раздул возмущённо ноздри? Серьёзно?

— Многое легче скрыть, когда тело в движении — мимикой и жестами, — возразила она.

— Можно начистоту? Поймите, я как математик не очень-то верю в этот эзотерический психологический бред. Должно быть, вы изрядно отчаялись, раз цепляетесь за такую соломинку.

— Я не верю, что вы не встречались с Килианом.

Он усмехнулся.

— Тут, похоже, желание — отец мысли.

— Судебный психолог…

— Что? — перебил он. — На основании моего бесстрастного поведения заключит, что я лгу? Помилуйте! — Он подался ближе, понизил голос и постукивал пальцем по стеклянному столику. — Со дня смерти жены я нарочно избегаю собственных эмоций. Я не хочу казаться уязвимым. Ни перед кем. И уж тем более — перед адвокатом!

Чёрт! Эвелин закусила губу. А ведь он прав.

— Простите, — откровенно признала она. — Я хотела вас спровоцировать. Вывести из равновесия. Извините, пожалуйста.

Он глубоко вздохнул, подавив приступ кашля.

— Ладно. — Он махнул рукой. — В конце концов, речь о виновности в убийстве. Я вас понимаю. Сделал это Килиан или нет — не знаю; но его мотивы я бы вполне понял. Будь у меня самого побольше духу, я бы и сам спустил курок.

Спустил курок? Нимайер обронил это с такой естественностью, будто и не подозревал, как именно умерла та врач. И верно: в новостях говорили об убийстве — но не о том, как именно Алейна рассталась с жизнью.

— Её не застрелили, а зарезали, — поправила Эвелин.

Нимайер посмотрел на неё округлившимися глазами и снова почесал за ухом.

— Серьёзно? Комиссар Драйер уверяла меня, что её застрелили.

Эвелин улыбнулась.

— Проактивная следственная тактика. Видимо, Драйер хотела заманить вас в ловушку.

— Вот же тварь!

— Вы что, не интересовались делом? Не следили по сводкам?

Он покачал головой.

— Убийцу поймали, меня выпустили из СИЗО — остальное мне неинтересно. Сейчас меня занимает другое. — Он кивнул в сторону коробок с фотографиями.

Чёрт бы всё побрал! Либо вся эта история с Нимайером — ложный след, в который она забрела, либо перед ней блестящий и притом расчётливый лжец. В любом случае вызывать его на перекрёстный допрос на процессе она поостережётся. Перед присяжными с этим можно только проиграть.

Нимайер собрался было сказать ещё что-то, но вдруг осёкся, вскочил и недоверчиво уставился через стеклянную стену в сад. Эвелин тоже вскинулась. По ту сторону стекла стоял Имраан, прикрывая ладонью глаза от солнца, и пристально вглядывался внутрь.

— А ему-то чего здесь надо? — вырвалось у Нимайера.

Эвелин пропустила вопрос мимо ушей: ей бросилось в глаза кое-что куда более важное. Чтобы заглянуть в зимний сад, Имраану пришлось закрыться от слепящего солнца ладонью.

Как же тогда играющие дети, искавшие свой мяч, могли разглядеть Нимайера, лежащего на полу зимнего сада? А что, если его так называемый суицид прошёл вовсе не так, как он расписывает?

— Э-э… думаю, ему просто что-то от меня нужно, — наконец нашлась Эвелин.

Имраан постучал по стеклу. Нимайер подошёл, отодвинул задвижку и сдвинул в сторону часть стеклянной стены.

— Да, в чём дело?

— Мне в туалет надо.

— О господи, — вздохнул Нимайер. — Так и быть. Заходите, только разуйтесь. А потом вы оба уходите.

Он бросил взгляд на часы и снова почесал за ухом. Кожа шелушилась — место, видно, было ужасно сухое.

— Я и так уже давно должен был быть в университете.

— По субботам? — удивилась Эвелин.

— Только тогда и можно спокойно разгрести бумажную волокиту.

Имраан тем временем уже шагнул внутрь, бросил Эвелин виноватый взгляд и скинул ботинки.

Нимайер задвинул стеклянную створку и защёлкнул задвижку. Он пошёл вперёд, Эвелин — за ним. Краем глаза она заметила, как Имраан перехватил ботинки в одну руку, а другой, заведённой за спину, снова отодвинул задвижку.

И двинулся следом за ними.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 19

Пуласки сидел в кафе «Шварценберг» на Рингштрассе. Он явился на встречу с Драйер на десять минут раньше условленного и уже успел заказать чашку крепкого чёрного кофе. Комиссар должна была появиться с минуты на минуту.

Он окинул взглядом зал. Стулья — из тёмного дерева и тёмно-коричневой кожи, деревянные колонны в тон, столешницы — из крапчатого мрамора, а низко свисавшие люстры с тусклыми лампами едва разгоняли полумрак. Даже сейчас, когда снаружи било ослепительное солнце, внутри было темно.

Эта обстановка возвращала Пуласки давнюю юность — те дни, когда он не раз отпаивался с похмелья ранним утром в подобных сумрачных заведениях. Запах тоже был знаком до боли. Хотя в венских кафе запрет на курение наверняка действовал не меньше, чем в Германии, по углам всё ещё тянуло холодным дымом, за десятилетия въевшимся в стены, и этот дух мешался с ароматом жареных кофейных зёрен.

Чтобы скоротать ожидание, Пуласки снял с громоздкой деревянной стойки за спиной одну из утренних газет и принялся её листать. Главный заголовок был посвящён убийству Алейны аль-Рашид. Он только успел пробежать статью глазами, как на стол упала тень.

Пуласки поднял голову. Перед ним стояла комиссар Драйер в сопровождении высокого мужчины. Оба были в тёмной одежде.

Драйер смерила его недовольным взглядом.

— А мы знакомы, — констатировала она без особого удивления. — Вы сопровождали адвоката Майерс в СИЗО, когда она встречалась с Килианом. — Она покосилась на коллегу. — Так и думала, что здесь что-то нечисто.

Пуласки состроил невинную мину.

— Официальный запрос через BKA Висбадена — что же тут может быть нечисто?

— Ну, хорошо. — Она усмехнулась — суховато и хмуро. — Подыграем пока. — И кивнула в сторону спутника: — Это комиссар Фихтингер.

Оба сели и заказали кофе.

— Значит, вы в Вене в командировке, — произнесла Драйер тоном, в котором не было и тени доверия. — И что же за «висяк» у вас в Дрездене? Мы бы с удовольствием взглянули на материалы. Возможно, они помогут и нам — в раскрытии нашего убийства.

— Вполне возможно, — пробормотал Пуласки. — А вы свои бумаги захватили?

Драйер кивнула.

— И?.. — Пуласки приподнял брови.

С явной неохотой она открыла узкий портфель и выложила на стол пачку цветных снимков и несколько документов. Пуласки сразу узнал отчёты криминалистов, протоколы свидетельских показаний, окончательное заключение вскрытия и результаты лабораторных ДНК-анализов.

Те самые бумаги, которых ему недоставало.

Он потянулся через стол, чтобы забрать всё, но Драйер мгновенно накрыла стопку ладонью.

В эту минуту подошёл официант и принёс венским сыщикам по подносу с кофе, печеньем и стаканом воды. Пока он расставлял всё перед ними, никто не произнёс ни слова. И никто не пошевелился — все застыли, словно по уговору, и не двигались, пока официант не отошёл на безопасное расстояние.