Днём эта часть города выглядела совсем иначе. Будь чуть больше солнца, место и впрямь показалось бы прелестным: ручей, аллея, живописные дома. Но затем они дошли до конца тротуара, где брусчатка всё ещё стояла под водой. Там лежали пожарные насосы, муфты и рукава.

Дом Ивоны выглядел так, будто в него ударила молния. Кровельные балки обрушились, стены почернели, и только труба — вся в копоти — торчала из развалин, как кривая зубочистка. Чудовищно воняло обугленным деревом; оно всё ещё дымилось и потрескивало.

В оконных рамах и на частично обвалившемся настиле стояли номерные таблички и мерные рейки криминалистов. Фотограф снимал дом со всех сторон. Посреди развалин мужчина в тонкой дождевой куртке ковырялся в пепле шариковой ручкой.

Наверное, пожарный эксперт страховой компании, — подумал Хогарт.

Ивона стояла рядом, ожесточённо спорила с ним и всё время ссылалась на какой-то список. На ней была та же одежда, что и накануне вечером: кроссовки, спортивные штаны и майка в рубчик — всё измазано сажей. Поверх она надела новую зелёную парку, которую ей, должно быть, кто-то одолжил.

Затем полицейские потребовали его внимания. Переводчик стал выяснять, где он живёт, откуда знает Ивону Маркович, зачем приехал в Прагу и чем занимался последние два дня. Что характерно, его огнестрельным ранением никто не интересовался. Расследование касалось только поджога.

Более того, ни один из сотрудников не потрудился поискать следы на другой стороне Чертовки. Это говорило о многом. Вероятно, перестрелку хотели как можно скорее замести под ковёр. Хогарту, впрочем, тоже был ни к чему шум в прессе — не в интересах задания.

Поэтому он охотно объяснил, зачем приехал в Прагу, над чем работает, назвал своего заказчика и перечислил все подробности того, что произошло тем вечером в доме Ивоны. Об одном он умолчал — о визите к Владимиру Греко.

На вопрос, кто мог совершить нападение, Хогарт упомянул типа в пуховике, сером капюшоне и очках в стальной оправе. О том, что это мог быть один из людей Греко, он тоже предпочёл не говорить.

После того как он трижды дал показания под протокол и снова и снова ответил на одни и те же вопросы, Хогарт попытался сам поискать улики на другом берегу ручья, но полицейские его удержали. В этот момент из руин выскочила Ивона — вне себя от ярости.

Увидев Хогарта, она на мгновение посветлела лицом. Он кивнул ей, и она подошла.

Её взгляд тут же упал на перевязанную руку.

— Как вы?

— Врачи накачали меня обезболивающими. Я немного как в тумане. — Он попытался улыбнуться, но в тот же миг плечо пронзила боль. — А вы?

— Так себе. — Волосы у Ивоны были растрёпаны, на лбу всё ещё темнели следы сажи. Она кивнула в сторону эксперта, который по-прежнему копался в пепле. — Только что узнала, что страховка не покроет весь ущерб. Впрочем, от этих ублюдков другого и ждать не стоило.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал он. — Я хотел бы вам помочь.

— Вы не можете мне помочь. Разве что знаете, кто устроил поджог.

— Я выясню.

— Берегите себя. Мне надо вернуться.

Она протянула ему руку.

Хогарт проводил взглядом Ивону, исчезнувшую в доме. Затем сотрудники уголовной полиции отвезли его в участок, где он несколько часов просидел в переговорной и не получил даже чашки кофе.

Он хотел закурить, но карманы пиджака оказались пусты. Пачка «Stuyvesant», зажигалка и ключ от машины, вероятно, всё ещё лежали — правда, уже изрядно обугленные — в прихожей дома Ивоны, где их сейчас изучал эксперт. Запасного ключа у Хогарта не было, так что он не мог даже отогнать прокатную машину, по-прежнему стоявшую у Карлова моста.

Время тянулось кошмарно медленно. Наконец в комнату вошёл полицейский и дал Хогарту подписать составленный на чешском протокол, который, как заверил переводчик, дословно передавал его показания. Хогарт в этом сильно сомневался.

Потом к нему заглянул полицейский в чёрном костюме, с расстёгнутым воротом рубашки и свободно завязанным галстуком. Он был чуть моложе Хогарта, выглядел довольно лихо и держался так, словно его терпение прямо сейчас подвергали серьёзному испытанию.

Он представился инспектором Томашем Новачеком. Хогарт сразу узнал в нём мужчину с чёрной короткой стрижкой-«ёжиком» с фотографии на комоде Ивоны. То, что у частной сыщицы стоял снимок этого полицейского, могло оказаться преимуществом — или полным поражением.

Спутник Новачека, грубо скроенный лесной дикарь с мрачными чертами лица, остался в дверном проёме, скрестив руки на груди, словно загораживал единственный путь к отступлению. Сам Новачек встал перед Хогартом.

— Вы вели себя неподобающим образом в нескольких заведениях города, приставали к посетителям и нарушали порядок, — начал он на безупречном немецком. — Кроме того, в своём отеле вы расспрашивали о Владимире Греко. — Следователь сделал бесстрастное лицо. — Зачем?

Хогарт прикусил губу. Этот тип сделал домашнюю работу. Врать ему было бессмысленно.

— Возможно, Греко что-то знает о пожаре в Национальной галерее.

— Возможно? — язвительно переспросил Новачек. — Вы с ним связывались?

Хогарт помедлил.

— Пока нет.

— Откуда вы знаете Ивону Маркович?

Хогарт промолчал.

Брови Новачека вдруг поползли вверх, будто его осенило.

— Ах вы чёртов сукин сын… Вы были у Греко и там встретили госпожу Маркович!

Хогарт всё ещё молчал.

Теперь у Новачека сделался вид человека, которому всё наконец стало ясно. Он даже придал лицу оттенок сожаления.

— Вам не следовало шнырять по городу на свой страх и риск. Некоторые дела лучше оставлять нам. Мы ведь не приезжаем в Вену и не ставим на уши полгорода. Вот видите, к чему это приводит. Вы втянули в это дело постороннюю женщину. Она серьёзно пострадала, а её дом полностью уничтожен.

Типично. О его огнестрельном ранении — ни слова.

Не дожидаясь ответа, Новачек продолжил:

— Я говорил с вашим заказчиком. Кроме того, мы запросили ваше досье из Вены. Там ваша репутация тоже не безупречна.

— Что? — Хогарт был ошарашен.

Он попытался подняться, но инспектор положил руку ему на раненое плечо и вдавил обратно в кресло. Хогарт стиснул зубы.

— Куда бы вы ни вмешались, всё выходит из-под контроля, — сказал Новачек. — Два года назад вы были замешаны в деле Зальцмана. Тогда погиб невиновный мальчик. Вчера вечером едва не случилось нечто подобное. С этого момента мы будем за вами наблюдать.

Значит, вот как. Они даже не пытаются выяснить, кто устроил пожар и стрельбу, — им проще свалить всё на него. Удобно. До смешного удобно. А этот Новачек ещё и считает себя редкостным хитрецом.

— Один из сотрудников сопроводит вас в отель, — сказал Новачек. — Вы передадите ему свой паспорт. В ближайшие двадцать четыре часа город не покидать. Если займётесь чем-то, кроме пребывания в отеле или осмотра достопримечательностей, мы об этом узнаем. Тогда возьмём вас под стражу до суда — пока не случилось чего похуже. Ясно?

Только теперь Новачек убрал руку с плеча Хогарта.

Хогарт кивнул. Он понял.

С этими идиотами сотрудничать нельзя. Они смотрели, как в их городе исчезла женщина, и ничего не сделали, чтобы её найти. Точно так же они не станут ничего предпринимать из-за нападения. Бюрократические механизмы в этой стране слишком неповоротливы и слишком давно заржавели.

Один из его заказчиков как-то сказал клиенту, что упорство начинается с «Х» — с Хогарта. Конечно, звучало преувеличенно, но Хогарт и в самом деле славился выдержкой и настойчивостью. А уж если ему наступали на больную мозоль, он вгрызался в дело мёртвой хваткой.

И на этот раз он поклялся себе не отступать. Он уже выяснил достаточно, чтобы кое-кто захотел убрать его с дороги. Он раскроет судьбу Александры Сендлинг, даже если против него окажутся и Греко, и уголовная полиция.

Как только полицейский покинул гостиничный люкс с его паспортом, Хогарт сорвал с себя одежду, засохшую от крови, и пошёл принимать ванну. Потом сменил повязку: обработал рану йодной настойкой, наложил сухой марлевый бинт и переоделся в чистое.

Наконец он снова почувствовал себя человеком. В ресторане-зимнем саду Хогарт заказал тарелку лапши, которую можно было одной рукой накручивать на вилку. Затем позвонил Кольшмиду. Тот наверняка уже лез на стены: Хогарт не выходил на связь полтора дня.

Всё вышло как он и ожидал. Голос Кольшмида сорвался на визгливую ноту.

— Хогарт! Два часа назад руководству концерна звонили из пражской криминальной полиции. Проверяли некие сведения, якобы полученные от вас. О чём вы вообще думали?

— Я…

— Вы взорвали дом!

— Вы же сами в это не верите! — рявкнул Хогарт в трубку не менее резко.

В следующую секунду он глубоко вдохнул. Злиться не имело смысла.

Кольшмид тоже взял себя в руки.

— Вы хотя бы на шаг продвинулись?

— Возможно, продвинулся бы, если бы вы сказали мне, что сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции уже были у Греко.

— Вы предупредили его о своём визите, как я предлагал? Или просто ворвались к нему без приглашения? — парировал Кольшмид.

Хогарт не ответил. Как и пражская полиция, этот мерзавец выворачивал всё так, чтобы самому никогда не оправдываться.

— Итак, что вы выяснили? — наконец спросил Кольшмид.

Хогарт рассказал всё по порядку: о своих поисках сведений о Греко, о визите к нему, о приглашении к Ивоне Маркович, о поджоге и перестрелке.

— Кто-то пытался меня убить, — закончил он.

Кольшмид молчал. Об этом пражская полиция в разговоре с Веной, разумеется, не упомянула.

— Я не собирался поднимать столько пыли, — сказал Хогарт. — Но, похоже, кое-кто уже занервничал. К несчастью, я втянул в дело постороннего человека.

Это было преуменьшение. Хогарт подумал об Ивоне: о том, как она, с лицом, перепачканным сажей, шагала по обгоревшим руинам своего дома.

— Как только узнаю больше, свяжусь с вами.

Он завершил звонок. Тут же короткий сигнал возвестил о входящем SMS.

Не ищете свой ключ от машины? Я у старой лодочной гавани. — Ивона

Когда после полудня Хогарт добрался до старой лодочной гавани, он понял, почему Ивона называла это место именно старым. Ничего общего с видом модной яхтенной марины здесь не было. Застойный рукав Влтавы скорее напоминал ностальгическое кладбище судов.

Обшарпанные одномачтовые яхты, прохудившиеся гребные лодки и несколько списанных рыбацких баркасов теснились у причалов. Десятки чаек кружили вокруг мачт, которые бесконечной чередой тянулись вдоль воды и покачивались на волнах. Более или менее в порядке выглядели только здание водной полиции да патрульные катера.

У причала, примыкавшего к пешеходной набережной, стояли парусные яхты, переделанные под плавучие дома. Краска на посудинах облупилась, автомобильные шины, развешанные вдоль бортов, непогода почти съела. Ни на одной яхте не было поднято ни одного паруса, но эти корыта всё равно уже никогда не стали бы тарахтеть вверх или вниз по Влтаве.

У части причала, заставленной ящиками и коробками, стоял пикап с откинутым задним бортом. Перед синей двенадцатиметровой парусной яхтой «Praha», давно пережившей свои лучшие годы, находились Ивона, её брат и ещё один мужчина.

Как и накануне, Ондрей был в кожаном плаще и тяжёлых ботинках. Этот здоровяк, наполовину чех, наполовину хорват, несмотря на отвратительную погоду, не надел шапку, а с гордостью выставлял напоказ лысину. Хогарт снова уловил запах эвкалипта — должно быть, масла, которым Ондрей полировал себе голову.

В отличие от него, щуплый мужчина в больших очках носил клетчатый баскский берет. Хогарт знал его по фотографии на комоде Ивоны. We kick your ass! Это, должно быть, и был Йиржи — приятель Ондрея по выбиванию долгов и установке игровых автоматов.

Хогарт подошёл к троице и попытался улыбнуться дружелюбно, но в ответ получил от Ондрея и Йиржи только злые взгляды. Можно было биться об заклад: оба с удовольствием отделали бы его прямо на месте.

Ивона представила Хогарта как коллегу, однако уточнение, что он из Вены, настроения мужчинам ничуть не улучшило. Затем она сунула руку в карман спортивных брюк и достала ключ от его машины.

— К сожалению, от него мало что осталось.

Пластиковая головка расплавилась, но оставшейся частью ключа машину, скорее всего, ещё можно было открыть и завести.

— Спасибо.

— А теперь убирайся со своей тачкой из Праги! — прорычал Ондрей с отрывистым акцентом.

Хогарт удивился, что тот говорит по-немецки.

— Не могу. Я здесь ещё не закончил.

— Закончил!

Ондрей шагнул к нему и ткнул указательным пальцем в грудь, словно только этого момента и ждал.

— Из-за тебя от дома одни развалины остались.

Йиржи стоял рядом, но молчал. Вероятно, не понимал ни слова из того, что говорил Ондрей.

— Оставь его, — сказала Ивона.

Она попыталась отвести руку брата, но тот не дрогнул и только сильнее надавил Хогарту на грудь, заставив его отступить на шаг.

— Что тебе в Праге надо? Езжай домой!

— Я ищу пропавшую женщину.

— Эй, в этом городе каждый год исчезают сотни людей. Езжай домой. Это добрый совет.

Ондрей убрал руку.

— Не могу.

Хогарт вытащил из кармана пальто уже изрядно помятое фото.

— Это Александра Сендлинг. Она пропала в Праге три недели назад.

— Вот дерьмо!

Ондрей ударил его по руке, даже не взглянув на снимок.

— Эй, забудь. Эта женщина мертва.

— Возможно, так и есть! — Голос Хогарта тоже стал громче. — Вероятно, её убили, потому что она раскрыла страховое мошенничество на миллионы. Речь о масляных полотнах, сгоревших в Национальной галерее. Всё указывает на то, что тот, кто заставил эту женщину исчезнуть, пытался убрать и меня, а дом Ивоны…

Хогарт не договорил: в эту секунду ему пришла в голову абсурдная мысль. Он пристально посмотрел на Ондрея.

— Если нам удастся выяснить, кто стоит за мошенничеством, мы найдём и того, кто сжёг дом Ивоны.