Говорят, что бумага все стерпит — но это если на бумаге это все писать. А если не писать, то, как выясняется, очень много остается покрытым мраком тайны. И происходит то, о чем писал А. С. Пушкин, сочиняя заставку к передаче «Очевидное-невероятное»: я этих передач на ютубе несколько посмотрел. И особенно такое происходит, если историю в школе плохо учить. А может, и не поэтому, а потому что по истории мы такого вообще не проходили — а я, например, для себя открыл, что в Крыму-то уже давно не дикие сарматы с хазарами бегали, а имелось какое-то царство, и там даже свой царь был, причем гот! Но царь именно был, а так как он категорически решил возразить по поводу недопущения нападений своих подданных на земли славян, то быть уже перестал, причем со всей своей армией. Но до готов местный царь, оказывается, еще и Риму как-то подчинялся, точнее, Византии — и вот руководство Восточной Римской Империи решило статус крымского царства восстановить. Но они-то, несмотря на то, что гунны Рим изрядно так пощипали, все еще мнили себя властителями мира, и даже посла своего какого-то прислали, который поблагодарив за то, что они (мы) Крым от готов очистили, предложил славянам теперь свалить из Крыма нафиг, да еще приступить к выплате ежегодной дани Византии. Ну, наши-то посла послали в заданном направлении, и даже предупредили, что у нас тут римлян даже хоронить не будут, а тушки их просто в море побросают…

Не поверили, ну так и кто им доктор? Они сами себе злобные буратины, причем больше именно злобные, чем буратины… хотя все-таки да, деревянные на всю голову. А вал через Перекоп оказывается уже имелся, хотя лишь местами и относительно невысокий и рва перед ним особого не было. И вдоль него даже дорога неплохая шла, а римские-то легионы все больше пешком шастали. И вот когда они (два легиона разом) подошли широкому промежутку между двумя валами, по первому с расстояния метров в двести вдарили картечью четыре вполне уже готовых к работе пушки. Эффект получился ошеломительный: легионы-то со времен Цезаря уже совсем не теми стали, во втором, как показала проверка территории, больше сотни человек свои же однополчане просто затоптали… И на этом, собственно, все войны с Византией в Крыму и закончились.

А римляне как римлянами были, так такими и остались. В смысле, на Перекопе война — но ведь война — это дело царей и императоров, а в Херсоне (так сейчас тут Севастополь назывался) спокойно шла «международная торговля». А еще торговля шла в других крымских городах: в Керкинитиде, в Феодосии, в Пантикапее — и в устье Дона, в Танаисе. Правда, города были так себе, с населением до четырех тысяч человек… в смысле, в Херсоне было около четырех тысяч, в Пантикапее почти три тысячи, в Феодосии около двух. А в Керкинитиде и Танаисе жителей было человек по пятьсот. Но и у наших славян, оказалось, тоже уже города были, и было их немало. На берегу озера Нево стоял довольно большой город под названием Ладога, на берегу Ильменя — Руса, в районе Ярославля будущего тоже город стоял немаленький, и была Резань, в которой уже за пять тысяч народу проживало. Но Резань стояла далековато от Рязани, по карте судя, вообще в двух днях пути (пешего, а тут люди по дорогам весьма шустро бегали)… впрочем, все города «не на своем месте» пока расположились. По крайней мере если по только что составленной карте смотреть: тут как раз закончилось картографирование державы. В смысле, нанесение на бумагу всех деревень и дорог между ними с указанием километража. Карта, конечно, очень кривоватой получилась, но все же достаточно информативной: у каждого населенного пункта было даже проставлено число жителей в нем — и оказалось, что сейчас в государстве «людей старше пяти лет, хворбами неизлечимыми не страдающих» проживает чуть меньше трех миллионов. И насчет «пяти лет» мне было понятно: тут пока что считалось, что человек «жив и здоров» только если он свое пятое лето пережил благополучно (то есть не помер к этому времени), а потому детей младше пяти никто, кроме родителей, и не считал.

С «хворобами» имелись разночтения: в северных регионах в «страдающие» записывали всех, кому — по мнению местных знахарей — жить оставалось не больше недели, а на юге и однорукого инвалида в таковые записывали (ну, рука-то новая точно не отрастет), но в целом и тут было понятно. Но мне непонятно было другое: на «новых южных территориях» (втрое больших, чем «старые») общая численность населения едва превышала сто двадцать тысяч человек, и откуда там мифические сарматы с хазарами могли набрать «войска в сотни тысяч бойцов» была абсолютно непонятно. Но — нам же лучше, проще оказалось территорию от криминала зачистить. Да и ожидаемый прирост «южного населения» в целом радовал: после зачистки этой земли от бандитов детей там стало действительно в разы больше — в том числе и потому, что родители в тех краях теперь могли их больше просто прокормить. Плуги на конной тяге, опять же новые сорта злаков…

Кстати, что меня удивило, так что то, что вокруг Ладоги как раз смены сельхозкультур пока не случилось и мужики в тех краях так полбу и выращивали. С использованием плугов и лошадок — но не пшеницу высокоурожайную, а полбу. Но это, думаю, чисто «климатическая» заморочка была: у Ладоги весна наступала немного раньше и там сеяли уже в самом начале мая — а заморозки случались и до начала июня (хотя и не особо часто), и «моя» пшеница там просто вымерзала, а полба заморозков вроде и не боялась особо. На Вологодчине (ну, где эта Вологодчина позже появится) тоже в основном полбу сеяли… раньше, а теперь уже и рожь там стала практически «основной культурой», и овес с ячменем, ранее популярностью не пользовавшиеся, тоже на поля вышли.

А Ладога (как и почти все прочие именно города) не просто так в тех краях возникла: по этим местам (и по Волге) проходил какой-то торговый путь «из варяг в греки», и города эти были именно торговыми. Там, конечно, местное население не особо и торговало, а просто «оказывало услуги» проходящим торговым караванам: гостиницы предоставляло, столовыми голодных торгашей обеспечивало. И поэтому города были несколько «странными»: в них практически отсутствовали «капитальные строения». Да, небольшое количество «нормальных домов» там имелось (в них как раз местные и жили), но в городах этих главным образом стояли дома из известной субстанции и палок: большей частью строения делались из камыша и обычной земли (даже не глины, а что под руку подворачивалось). Ведь на зиму все купцы уже сваливали, а летом и в соломенной хижине переночевать вполне себе возможно: сверху не капает, снизу не дует — чего еще-то торговцу надо? Причем такой подход к градостроительству давал и заметный «санитарно-гигиенический эффект»: обычно соломенные хижины под зиму просто разбирали и просто сжигали, заодно и обеспечивая себя дополнительным топливом на зиму. В смысле, в печках палки сжигали, а камыш на месте сгорал — и через год на месте бывшей соломенной избушки уже травка зеленела — а новые дома на новом месте ставили. А вместе с камышом и всю принесенную купцами заразу (а зараза иногда привносилась) ликвидировали…

Правда, теперь возникли (из-за моего «вмешательства в историю») и несколько «промышленных» городов: Тула та же, Щелково, Владимир, Епифань и скоро таким городом Самара станет. И два города сугубо «военного назначения» были основаны: Воронеж и Капустин Яр, и еще довольно быстро в город превращался поселок возле соляных и гипсовых шахт неподалеку от Северского Донца: он быстро становился важнейшим поставщиком гипса. Соль-то уже дефицитом не была (хотя и тамошняя спрос находила), а без гипса цемент сделать было крайне сложно (я вообще не представлял, как такое чудо сотворить), а других мест, где можно много гипса накопать, в стране пока не было. То есть я знал два таких места, но там — в связи с тем, что все лошади были большей частью в сельском хозяйстве и в армии задействованы — пока еще коней для валяния не выделили, а тут гипс просто случайно нашли, когда старались соляную шахту выстроить — так не пропадать же добру…

Добро и не пропадало, а не пропадать ему сильно помогало то, что обустраивалось много приличных дорог. Правда, на Юге дороги обустраивать было куда как труднее, чем на Севере: грунт там был совершенно другой. То есть в дождь в Подмосковье было проехать очень трудно: глина размокала, колеса в ней вязли, да и лошадкам по такой земле ходить становилось весьма некомфортно. А вот за Юге все было совершенно иначе: там колеса не вязли, так как телега сразу на пузо садилась и наличие колес уже вообще никого не волновало. А те же лошадки, увязнув по колено в такой грязи, вообще никуда не шли, пока их не выпрягали, а просто стояли на месте и ржали жалобными голосами. Но это — если просто «направление обозначить», а вот если все же дорогу нормальную построить, то картина менялась кардинально. Вот только в Нечерноземной полосе на дорогу нужно было всего лишь камней с песком набросать и по ней проехать несколько раз, а затем колеи отдельно тем же материалом разровнять. А в Черноземье для обустройства проезжей дороги сначала требовалось чернозем с трассы убрать (желательно полностью) и только после этого (и после выкапывания канав по бокам будущей дороги) засыпать трассу песком, камнями и глиной, а сверху все это по возможности и камнями вымостить. С мостовой, правда, дело обстояло просто: это было всего лишь «светлыми мечтами», их только в городах успели сделать на центральных улицах, но народ преимущества мостовых уже прочувствовал. А пока между деревнями и городами было выстроено несколько обычных шоссе… между Щелково и Пирогово дорогу щебенкой засыпали и щебенку эту укатали, и от Пирогово до моего поселка большей частью в порядок привели. Но главное заключалось в том, что «процесс пошел», и народ в большинстве своем был уверен, что дороги будут обустроены уже довольно скоро. Просто потому, что людям хорошие дороги стали очень сильно нужны.

То же зерно возить, ведь высокие урожаи далеко не везде были, да и в разных местах и выращивалось разное. А если у кого-то чего-то с избытком, то очень удобно быстренько все избыточное переправить туда, где этого ощущается недостаток. И на выручку приобрести то, чего самому не хватает. Я раньше думал, что тут вся торговля ведется путем «натурального обмена», но оказалось, что «все не так однозначно»: такой обмен, конечно, имел место быть — но вот после сбора урожая картина резко менялась. Я просто раньше этого не замечал: урожаи были низкими, торговля была крайне ограниченной. А когда деревня собирала той же пшеницы или ячменя достаточно, чтобы три года жрать, от стола не отходя, избыток хлебов как раз в торговлю и отправлялся. Но хлеборобам, допустим, нужно было в обмен на зерно какие-то, скажем, тряпки — а вот ткани в продаже появлялись уже весной. Можно было, конечно, зерно у себя в амбарах некоторое время хранить — но тогда ткачи начинали просто с голодухи помирать и их продукция на рынки могла и вовсе не поступить. А чтобы такую проблему все же решить, человечество придумало деньги. И в том же Риме или в Персии (и в «прогрессивной Европе») деньги использовали металлические, а вот в нашем государстве избытка драгметаллов не наблюдалось. Серебро (и арабское какое-то, и европейские) тоже использовалось, но его было очень мало (как и меди), и местное население проблему решило просто: в ход пошли банкноты. Причем банкноты выпускались властями, их из вконец испорченных шкурок разных мелких зверей делали. Ну а чтобы не началось «фльшивомонетничество», к шкуркам приделывалась свинцовая печать с каким-то гербом. Точнее, с какой-то картинкой — но картинка использовалась одна и та же на протяжении многих лет, и все ее хорошо знали.

Да, «банкноты» эти ни на какие драгметаллы не разменивались, на них можно было лишь какие-то товары приобрести — но вот «товарное покрытие» их всегда было более чем достаточным. А то, что свинцовые печали были очень недолговечными… если печать почти полностью теряла товарный вид, то банкноту можно было кое-где и поменять на новую, причем размен этот был «бесплатным», так что «номинальная стоимость» их оставалась стабильной и инфляции в связи с использованием очень мягкого металла не наблюдалось. Мне, правда, поначалу было вообще не понятно, почему бы вместо печатей на шкурках просто свинцовые монеты не ввести, но мне суть вопроса жена прояснила. Свинец-то — он на самом деле очень мягкий, но когда человек получает банкноту кожаную, он печать как раз кожей и оборачивает — и она практически из-за того, что ее в кармане (в кошеле, тут пока карманы очень немногие носили) не истиралась.

Ну что, разумный подход — правда, тут и избытка свинца тоже не было, весь свинец был привозной из Византии или с Северной Европы. Но раньше его было довольно много для текущих потребностей, а сейчас картина поменялась: с востока (откуда-то с Урала) меди стало поступать уже довольно много в обмен на чугун, и мне пришло в голову предложить местному руководству заняться чеканкой медной монеты. Удивительно светлая идея — вот только кому именно ее изложить, было совершенно непонятно: тут же все вопросы решал «совет старейшин», а я так и не разобрался, по каким поводам и с какой периодичностью этот совет собирался. И я ведь даже не знал, кто в этот совет входит!

Структуру власти мне подробно объяснил Клима, который много лет в Чермянке как раз «властью» и был: тут вообще власть делилась на «гражданскую» и «военную». В деревне жители сами выбирали себе «старейшину» — как правило, из отставных «вахтовиков», но это было необязательным условием, и старейшина в своей деревне и судил, и устанавливал правила жизни. Несколько соседних деревень имели уже «местный совет» человек (и деревень) от двадцати до полусотни, и в этот совет все местные старейшины входили. Этот совет решал споры между деревнями, устанавливал общие для всех деревень района правила, а среди своих членов выбирал уже «главу района» — который, кроме всего прочего, становился членом уже «областного» совета — причем в совет входили деревни и районы одного племени, так что на некоторых территориях тут вообще по два облсовета существовало. Ну а области (которых к моему появлению насчитывалось около двух десятков) организовывали уже «верховный совет» — и вот в нем уже «главного» не было, там все вопросы решались строго коллегиально.

И этот верховный совет выбирал по каким-то своим критериям (Клима не знал, по каким, так как он в своей карьерной лестнице поднялся только до члена облсовета) военных вождей, и именно этот совет определял иерархию в военном командовании. А так же решал, когда и с кем воевать — ну и всё прочее, относящиеся к военным вопросам, относилось к епархии этого совета. Но все вооруженные силы подчинялись не совету, а исключительно военному командованию.

А военные руководили людьми только в областях, где «верховный совет» провозглашал «военное положение». И мгновенно власть там теряли, как только совет такое положение отменял. И в связи с этим у меня противники гипотезы о призвании варягов вызывали смешанные чувства: с одной стороны, они были правы, а с другой — аргументация их была, мягко говоря, сомнительной. Строго формально, призвать на должность военного начальника совет мог кого угодно, в том числе и иностранца — но пока не была объявлена «зона военных действий», власти военачальник ни малейшей не имел. Но даже для тех, кто в нынешней структуре власти не разбирался, аргументов «против» была вполне достаточно. Во-первых, «показания свидетелей» разнились: по одним, Рюрик «сел княжить» в Ладоге, по другим — в Новгороде. Но пока на месте Новгорода вообще никаких даже намеков на город не существовало — если не считать мелкой, на десяток домишек и с сотней жителей, словенской деревни на берегу Ильменя, а Ладога ни с какой стороны столицей княжества быть не могла. Это был небольшой и чисто торговый городок (с пятью сотнями постоянных жителей), и находился он на самой окраине земель ильменских словен, у которых столицей была Руса. Не существовало и Изборска с Белозерском, в которых княжить якобы стали Рюриковы братья Синеус и Трувор. То есть тот, кто про Рюрика историю выдумал, был вообще не в курсе географии конца девятого века, и на поверку рассказ этот оказывается малохудожественным свистом. Ну а я теперь могу добавить, что для призвания любого иностранца «на княжение» требовалось единогласное решение более двадцати племенных вождей — а вот такое вряд ли могло случиться: все местные племена к иностранцам относились… скажем, очень настороженно. А призывать иноземца для того, чтобы тот остановил военной силой какие-то внутренние распри… Словене могли (с нынешней системой «воинской подготовки») по свистку за день выставить три тысячи до зубов вооруженных бойцов. Причем вооруженных на порядок лучше, чем какие-то, скажем, скандинавы: все были вооружены стальными (ладно, до моего появления все же большей частью железными) мечами, боевыми топорами (это в довесок к мечам), почти у каждого имелась кольчуга и шлем железный. И — чем словенские (и вообще славянские) войска отличались — практически вся эта армия была конной. Да, лошадки были отнюдь не орловцы какие-то, но вполне себе работу выполняющие — и чтобы такие армии усмирить, иноземцам нужно было со всей их сраной Скандинавии мужиков собрать, да и то шансы на победу у них все равно оставались бы призрачными. Но до Рюрика еще лет сто, если не больше, должно было пройти, за это время можно очень много сказок навыдумывать… ну, чтобы народ хотя бы прислушиваться начал к служителям новой религии'…

А котики мои еще сто лет вряд ли проживут, да и свои шансы на такое чудо чудесное я невысоко оценивал, так что предпочитал заниматься делами куда как более приземленными. Чтобы Владимиру — сыну моему — лучше елось, спалось и жилось, я сначала сделал для него нормальную детскую кроватку. Деревянную, с жестким матрасом — какая и у меня была (она сейчас… то есть через много лет) на даче где-то валялась и периодически на чердаке из угла в угол перекладывалась. Чуть попозже я сыну сделал и манеж, затем игрушек понаделал. Разных: сначала сделал что-то вроде пирамидки разборной, кубики с буквами. Потом — парочку машинок (с деревянными же колесами), лошадку-качалку. А на вопрос Малины, что это я за странную тележку такую ребенку придумал, сразу ответить не смог. Но только сразу не смог, а когда Володину кроватку заняла Анастасия, я супруге своей драгоценной показал, что имелось в виду.

А показал я ей автомобиль, конструкции «седан». С паровым двигателем сил примерно на десять, и на этой машине можно было в Пирогово вообще за полчаса доехать! Правда, на нем, с его железными колесами, и ездить пока можно было лишь в Пирогово и обратно по гравийному шоссе: на обычных дорогах машина ехала так, что вибротренажер для космонавтов показался бы игрушкой для воспитанников детского сада. Но в Пирогово мы теперь часто катались (сжигая на этом десятикилометровом пути по ведру смеси скипидара и конопляного масла).

А я во время этих поездок постоянно думал над тем, чего мне для превращения этого чудища в нормальную машину не хватает, и все вспомненное записывал в отдельный блокнотик. И списочек получился довольно приличный, так что когда свое место в младенческой кроватке занял уже Василий, я окончательно решил переехать в Воронеж. А что: город уже более чем приличный там выстроен был, и он уже превратился в достойный индустриальный центр. Там даже пароходы по паре в год для Дона строились! А пароходы — это вам не хухры-мухры!

Еще два года ушло на то, чтобы в Воронеже для себя новый дом выстроить — но все когда-нибудь заканчивается, и чаще всего заканчивается успешно. Правда, Тимка и Таффи устроили скандал, когда нанятые рабочие стали котиков диван из нашего старого дома вытаскивать, но когда я достал из кладовки переноску и призывно махнул котикам рукой, они замолчали и, немного подумав, в переноску залезли. То есть пытались вдвоем в нее залезть — но у меня-то и вторая была!

А так как диван в новом доме был поставлен на то же место, на котором он и в старом стоял, зверики мои переезд восприняли хотя и без восторга, но достаточно спокойно. А я спокойно поставил нашим судостроителями очередную неподъемную задачу…

А когда задача кажется неподъемной, поднимать ее нужно просто частями. И части я выделил очень четко, и в работе четко следовал заранее составленным планам и графикам. А вот Малина вкалывала вне всяких графиков, и я лишь завидовал тому, как ловко она справляется с поставленными ею же перед собой задачами. Но и свои задачи я постепенно решал. И спустя еще немного мне показалось, что я уже готов… То есть страна готова к взятию новых рубежей, а уж насколько я готов — в этом у меня сомнений не было. Совсем, вот только кое-что оказалось не в моей власти. Время оказалось мне не подвластно…