Ну что сказать: Кусь и Кись поняли, что наконец-то и на их улице перевернулся грузовик с пряниками. То есть им вовсе не сладких мучных изделий обломилось, но народ, теперь постоянно шастающий между деревней и моим домом, рысям подношения заносить никогда не забывал. Конечно, зайцы или так свиные окорока зверям доставались редко, но птицы разной тоже рысям доставалось немало: как раз перелетные косяками пошли, а охотники птицу добывать неплохо тут умели. А мальчишки (а шастали в основном именно они) как минимум несколько мышиных тушек им оставляли. А может, и девчонки: тут «половой диморфизм» в местной популяции сапиенсов очень интересно проявлялся: мужики все ходили в штанах и рубахах, а бабы — в платьях. Но дети (и девки до момента официального замужества) все только в штанах и щеголяли, так что когда детям лет по восемь-десять было, отличить парней от девчонок было почти невозможно. А дети ко мне бегали исключительно с одной целью (если целью не считать то, что они кузнецам и поесть приносили): они искали болотную руду по берегам Яузы.

Этой руды и в других местах вроде немало было, но здесь особо «богатые залежи» образовались: возле «страшного леса» никто руду не копал уже чуть и не столетиями, так что кучи руды перед моим домом росли очень быстро. Но когда я приступил в постройке печи для получения кричного железа, то с огромным удивлением узнал, что нынешние кузнецы вообще этим не занимались! Они занимались работой, полностью названию профессии соответствующей, то есть ковали железо (и делали всякие полезные штуки из него), но ковали они все «из материала заказчика». То есть губчатое железо им мужики местные приносили, и это железо вообще в каждом доме самостоятельно выделывалось!

Меня это ну очень сильно заинтересовало, так что я пошел и специально за «процессом» понаблюдал, причем «с самого начала», и процесс мне показался довольно забавным. Мужики (не кузнецы) сначала собирали осколки всякой глиняной посуды, толкли их (получая «керамический песок»), его смешивали уже с нормальной глиной и лепили из этой смеси большие горшки. Очень большие, иногда даже емкостью ведер по пять, но довольно специфические: с несколькими дырками чуть повыше дна. И по форме похожие на амфоры, просто дно у них было не острое, а, скажем, сферическое. Затем горшок этот обжигался, а когда остывал, то его заполняли уже смесью угля (древесного, конечно) и болотной руды, причем куски руды выбирали покрупнее, мелочь в горшок не клали. А затем уже этот горшок запихивали в стоящую в доме печь!

Причину этого я понял быстро: в домах тут печи были с довольно высокими трубами, так что тяга получалась очень хорошая и воздух через дырки возле дна горшка неплохо так втягивался, никакого дутья не требовалось. И вот этот горшок в печи почти целый день и стоял, преобразуя руду в искомое железо, и часто (не всегда, но все же почти всегда) в процессе в него сверху и еще углей подсыпали. Но главным образом уголь добавляли вокруг горшка, так, чтобы горящие угли все же почти прикрывали дырки в горшке.

И у обычной печке у людей получалось столь полезное в народном хозяйстве железо! Причем с минимальными усилиями это у них получалось! Ну, конечно, шлака в полученном железе тоже было очень много, и, мне кажется, «выход годного продукта» был явно маловат — но у местных сырья хватало, а потребности в железе пока были невелики, так что лучшего народ и не желал особо. То есть не желал, пока не увидел мои стальные уже топоры, но особого прилива энтузиазма у кузнецов на предмет освоения новых технологий я не заметил. То есть они были очень даже не против научиться делать стальные изделия, но вот понять, почему для этого им придется самим железо делать, они не смогли, ведь всем же известно, что железо другие у себя в печках делают, а их работа в ином заключается.

Все пятеро не могли, но не могли лишь поначалу. И как раз поначалу они не совсем понимали, почему работа по выделке стали началась со строительства «угольной» печи: сами они уголь для свое металлургии вообще просто в кострах жгли, и не сказать, что углей у них получалось много меньше, чем у меня, даже больше: в костре-то видно, когда очередная деревяха превратится в уголь, и ее тут же люди вытаскивали и гасили, пряча в горшок с крышкой. А в моей угольной печи половина потенциальных углей сгореть успевала — однако из нее получалось и много смолы, для металлургии очень не лишней. И вот когда я в своей уже «железной» печке получил крицы из толченой руды (то есть, можно сказать, из «не заслуживающей внимания мелочи»), и крицы у меня получились по нынешнему времени просто «громадные», народ потихоньку начал понимать, что «в этом что-то есть». Ну а когда я попросил их заняться уже «традиционной работой»…

Чтобы заниматься ковкой, нужна наковальня. И сейчас в качестве наковальни кузнецы использовали в основном большие камни. Что было полностью объяснимо: я же прекрасно помнил, каких мучений мне стоило изготовить первую мою даже не наковальню, а наковаленку, и сколько лет на это было потрачено. А тут я предложил кузнецам (всем пятерым, к первым двум еще коллеги и соседних деревень как-то быстро присоединились) вытащить мою стальную литую наковальню из сарая и поставить ее под навесом, изображавшим кузницу. Ну, пятеро мужиков с веревками (крепкими, конопляными) наковальню на место легко поставили — но сам факт ее существования поверг в общем-то крепких и умелых мужиков в какой-то религиозный экстаз.

Ну а затем началась «технология»: цементация железных тонких пластин в глиняных «ванночках», затем изготовление из них небольших (и уже «почти стальных) заготовок. И первым стальным изделием 'в новой жизни» у меня был изготовлен небольшой пробойник, а вторым — серп. И серп у меня очень вовремя получился: как раз во второй половине августа уже и «хлеба созрели», так что у меня и «уборочная» прошла, я считаю, с большим успехом — но на время страды, понятное дело, обучение у меня прервалось. То есть я уже в кузнице не пыхтел, а кузнецы вообще как бешеные там всякое ковать бросились. Но они не серпы ковать стали: сообразили, что на текущий год это занятие уже несколько поздновато стало, так что они для себя стали ковать стальные молотки и кувалды, имея в виду к «следующему сезону» и собственные деревни столь удобным и качественным инструментом обеспечить. Потому что сейчас молоты у них были железные, и их надолго не хватало: бойки довольно быстро все же плющились, и их постоянно требовалось заменять на новые — а мои, стальные (я им не сказал все же, что у меня они вообще литые были) после целого сезона в кузнице все еще оставались «как новые». Ну и пробойники, чтобы в молотках отверстия для ручек проделывать, тоже для них оказались вещами очень не лишними.

А урожай у меня собрался просто феноменальный: с каждого моего поля получилось собрать не меньше пары центнеров, а рожь вообще по урожайности все рекорды побила и с шести соток я ее почти три центнера собрал. Я вспомнил, что когда-то на Вологодчине мужики по гари собирали до восьмидесяти центнеров этой неприхотливой культуры — но только в первый год, когда зерно буквально в золу сеяли, потом урожаи очень быстро падали. И соседей мои достижения в сельском хозяйстве тоже очень сильно заинтересовали, но я им все же смог объяснить, почему семенами с ними делиться не стану, и они мои объяснения приняли. А приняв, в сентябре занялись «подготовительными работами»: рядом с моим домом быстро выстроили четыре новых «избы», в которые быстренько переселилось человек двадцать взрослых баб и мужиков. И хотя «мои проекты» жилищ им понравились не очень (по их меркам, маловаты избенки были), они все же построили именно то, что я им сказал: копии моего «трактирного дома», только на этот раз вообще полностью из необожженных кирпичей. А вот печки и крыши ставились уже «нормальные»: печи «русские», средние, из небольших обожженных кирпичей, а на крыши они и черепицу наделали. Не потому, что подумали, что это будет лучше их традиционных конструкций, а потому что «так надо»: у меня, вон, урожаи невероятные, может они такие получаются потому что и дом мой тоже «невероятный».

А народ возле меня поселился по одной важной причине: я местным рассказал, что «мое зерно» рядом с их полями сеять просто нельзя, так как семена получатся уже плохими. И им на «новые сорта» переходить можно будет только тогда, когда им на все свои поля новых семян хватит — а пока их мало, нужно возле меня поля большие обустроить и там как раз семеноводством и заниматься. И граждане решили, что один я новые поля обустраивать буду слишком уж долго, а вот если они мне в этом непростом деле помогут, то уже через год и сами смогут сменить используемые культуры.

И ко мне «временно переселились» в основном взрослые, детей в этой команде было всего трое: один мальчишка десяти лет и две девчонки лет уже по двенадцать: их задача состояла в том, чтобы взрослых обеспечивать вкусной и здоровой пищей. Но вот я между ними обязанности распределил, как почти сразу выяснилось, неправильно: я показал, как рыбу удочками ловить, парню — но девчонки у него удочки отобрали и сами рыбалкой занялись, а вот готовить пойманное (и собранное, а так же найденное) стал как раз этот мальчишка. И особенно шустро он этим занялся, когда я сумел выжать из конопли немного маслица: я как раз где-то к октябрю сделал небольшой пресс для выжимки (очень небольшой, в него конопляного семени хорошо если полстакана помещалось), но с конопляным маслицем оказалось очень просто жарить рыбу в панировке. А до того местные-то конопляное зерно употребляли исключительно в виде каши! Кстати, каша получалась довольно вкусная и очень, понятное дело, сытная — ну, если ее все же посолить. Кстати, насчет соли тоже следовало побеспокоиться: соль как таковую нынешнее население уже знало, но она тут была все же изрядной ценностью. Впрочем, я надеялся, что на следующий год, а то и на два мне соли все же хватит (с аборигенами я ей делиться и не собирался), а потом проблему мы (уже вместе с местными) решим. Причем решим быстро и просто.

Просто — потому что здесь уже была очень даже развитая цивилизация. Довольно своеобразная, но именно что цивилизация, причем действительно развитая. Ну, о том, что железо тут производилось буквально в каждой деревне, я уже понял. И у меня хватило ума сообразить, что железа тут делалось как бы не больше, чем в Риме вместе с Грецией, хотя бы потому, что с рудой тут точно ни малейших проблем не было. Конечно, железо это было довольно паршивое, и я думаю, что кучи железных инструментов тем же археологам не попадалось потому, что ржавели эти железяки очень быстро и на самом деле за несколько лет полностью «исчезали». А инструментов железных было у нынешних «москвичей» чуть больше чем дофига: поля они обрабатывали какими-то тяпками, как раз из железа и сделанными, урожаи собирали большими (и тоже железными) ножами. Впрочем, использовали они и орудия каменные: все же нынешнее железо было довольно мягким, лезвия тупились очень быстро, так что иной раз накосить травы или хлеб собрать быстрее получалось деревянными «косилками» со вставленными в них острыми осколками кремня. Однако появление стального серпа должно было уже в следующем году деревяхи с каменьями полностью вытеснить. То есть все же пока вытеснить частично: пока возможное производство стали ограничивалось тремя ближайшими деревушками. Причем небольшими, в самой ближней (она километрах в трех по прямой от моего дома находилась) народу (взрослых, всех, включая нескольких стариков со старухами и всех баб) проживало чуть больше сотни человек, в следующей (располагавшейся километрах в семи) — уже меньше сотни, а в «самой дальней», до которой было идти уже километров десять, жило около полутора сотен человек. Но эти деревни разместились в довольно узкой полосе между Яузой и Чермянкой, а всего в радиусе километров двенадцати от моего дома деревень этих насчитывалось точно больше десятка, и некоторые по численности населения были заметно больше мне известных. А если взять всю территорию Московской и Тульской области…

Взять-то я мог что угодно, но, как говорилось в старом анекдоте, кто ж мне даст-то? В смысле, информацию кто мне предоставит? Те, с кем я успел тут познакомиться, с уверенностью рассказывали еще о семи деревнях, а без особой уверенности уже о паре десятков, и о дальних у них информация была крайне скудной: «да, есть такая деревня, а вот сколько в ней народу живет, неведомо». И неведомо это было не потому, что информация какой-то особо секретной была, а просто потому, что она, информация такая, никому нафиг не сдалась. Но я же в институте разные науки учил, и слово «экстраполяция» мне знакомо — а вот с помощью экстраполяции у меня получалось, что на территории только Московской и Тульской областей жило, причем довольно неплохо, от ста двадцати до двухсот пятидесяти тысяч человек (и это только взрослых). И эти люди успешно вели не самое простое сельское хозяйство, железо добывали «по потребности», одевались, между прочим, отнюдь не в одни звериные шкуры.

Ну да, Римская Империя — это вот цивилизация, смотрите все на нее! Ну да, я посмотрел, издали, конечно, но хоть так глянул. И увидел, что кончился «климатический оптимум» — и населения во всей этой империи стало даже меньше десяти миллионов. А тут — самый что ни на есть «пессимум», а народ по-прежнему живет и даже в чем-то благоденствует. В смысле, вымирать точно не собирается: я еще нынешние «легенды и мифы» из чистого интереса поизучал, сказания разные — и пришел к выводу, что за последнюю сотню лет тут население не вымирало. Конечно, райской жизнь сейчас назвать было трудно, но…

В деревнях было довольно много разной скотины, и больше всего тут было свиней. То есть свиней много было летом и осенью, а за зиму из поголовье резко снижалось и уже в марте народ держал только свиноматок и пару хряков на всю деревню. А свиноводство странным образом привело к развитию плодоводства, а точнее — к яблоневодству: возле практически каждой деревеньки был высажен яблоневый сад. Правда, яблоки на них росли все еще практически несъедобные (для человека), но вот для свинок дерево, приносящее каждый год килограммов по сто яблок, оказалась очень полезным. Причем яблоки с нее большей частью даже не опадали сами буквально до наступления морозов, то есть и со сбором урожая можно было не особо спешить. А свинки, месяц до забоя кормимые именно яблоками, по словам местных, становились намного вкуснее. Вот только яблоки были мало что противные, но еще и мелкие: в саду они в большинстве случаев получались сантиметров около трех в диаметре. Но в лесу (где яблони тоже попадались) яблоки были еще меньше…

А еще у свиноводов существовали очень жесткие правила «селекции»: свиноматки всегда выбирались из «собственных» поросят, причем хрюшек на развод оставляли из осенних опоросов, выбирая «самых шустрых и больших». А вот хряки привозились из других деревень, и тут тоже действовали жесткие правила: хряков на развод брали из деревень «шестых по реке или четвертых по дороге», и из одной деревни их брали не чаще, чем через двадцать лет. Хряков меняли каждые пять-шесть лет, свиноматок — строго через четыре года, но чтобы эти правила соблюдать, тут были налажены очень неплохие коммуникации между деревнями. И во всех деревнях, расположенных возле рек (то есть просто во всех) имелись относительно приличные плавсредства. Если речка была маленькой, то в деревне простые лодки-долбленки были, если речка была уже приличной, то уже что-то вроде лодей люди заводили… кстати, такая большая лодка как раз лодьей (с ударением на «о») и называлась. Так что организовать экспедицию за солью мне казалось делом не особо сложным.

А еще народ с удовольствием разводил коров (уже на коров похожих, хотя не очень-то и удойных… по моим представлениям не очень), лошади имелись в приличных количествах — и лошадей уже не для пополнения мясных рационов держали: на них (правда во вьюках) перевозили всякое между деревнями. А еще на лошадях просто люди ездили, но не туристы, а те, кто договаривался о междеревенской торговле — и благодаря этому любые новости тут распространялись очень быстро. И я это на собственной шкуре почувствовал уже в начале ноября, когда ко мне в гости приехала целая делегация таких «переговорщиков» на предмет уточнения моих планов как по поводу производства стали, так и по поводу перспектив «правильного земледелия». Да, здесь и сейчас никакого «централизованного правительства» не существовало, но деревенские, скажем, руководители как-то очень быстро и ловко народ на решение важных вопросов умудрялся организовывать.

Существование подобной «децентрализованной державы» меня несколько, конечно, удивило, но… вероятно, просто не все обнаруженные сотрудниками «Куликова поля» стоянки человеков в Тульской области в одно время существовали, однако их там все равно сейчас было довольно много: примерно треть из «гостей» как раз из тех краев ко мне приехали. На лошадях, и на нынешнем языке человек, которые ехал на лошади, назывался «конник», но это если он просто на лошади ехал, без седла. А седло (со стременами, правде не совсем для меня «современными»), назывались «гуня»: вот ведь повод для развития разной там конспирологии, ведь тот, кто ехал на коне с седлом, часто назывался «гунник»…

И вот в общении я этими «конниками» я выяснил, что мои «предварительные расчеты» по поводу численности народа были, скажем мягко, несколько неверными: народу здесь было раза в полтора-два больше, чем я думал. И народ этот на самом деле представлял собой единую (и довольно мощную) цивилизацию. Да, странную, да, без центрального какого-то правительства — но эта цивилизация «прошла без потерь» нынешний климатический пессимум, а теперь могла развиваться еще более успешно. Причем местные сами поняли, какое счастье (в моем и котиковом лицах) на них свалилось — и они на самом деле очень серьезно продумали, чем в распространении моих знаний и умений они могут мне сильно помочь.

И у людей и знания были, мягко говоря, отнюдь не зачаточные: когда я, расспрашивая гостей о численности нынешнего населения, стал кое-что записывать, один из них, увидев это, поинтересовался:

— Ты грек?

— Нет, а почему ты так подумал?

— Ты оставляешь знаки и они похожи на греческие. Не очень похожи… но разные люди их по разному и рисуют.

— Нет, я таким образом кое-что сохраняю так, что потом это не забуду. То есть если забуду, то посмотрю на эти знаки и вспомню.

— Я знаю, зачем нужны эти знаки… а ты можешь научить людей эти знаки использовать?

— Конечно, и я буду даже рад, если другие люди этому обучатся, ведь тогда уже они смогут задавать где-то мои вопросы, их записывать и я потом увижу, какие были получены ответы. Да и другие люди смогут этим пользоваться.

— Что тебе для такого обучения будет нужно?

— Вопрос простой… но ответ будет сложным. Я могу быстро, буквально до весны обучить этому пяток детей в возрасте лет до десяти: дети просто такому обучаются быстрее. Однако будет нужно, чтобы детей этих кто-то все же кормил досыта и… пока, именно на эту зиму, этого будет достаточно. Но если нужно обучить много народу… для такого потребуется очень много всякого. Нужно будет выстроить специальный дом, где люди будут учиться, еще дома, где они будут жить. И опять, нужно, чтобы у этих людей было и еды вдоволь, и всего прочего, для нормальной жизни необходимого. Но главное, нужно будет сделать кое-что такое, чего пока никто и нигде еще не делает. Я могу отдельно подсчитать, как быстро и какими силами все необходимое можно будет сделать…

Разговаривали мы, сидя на установленных у меня во дворе лавках: все же народу приехало немало, и ни в один дом столько просто бы не поместилось. А собеседник мой внимательно посмотрел на лежащую на крыльце моего дома Таффи и на мою реплику ответил с небольшой задержкой:

— Посчитай, и можешь не спешить. Детей для того, чтобы научить их этой зимой, выбери сам, а мы сделаем так, чтобы у них все нужное для этого было. А мы к тебе приедем уже весной, когда снег сойдет. Мне сказали, что тебе поручено ухаживать за котиками, и я думаю, что сейчас тебе придется этим очень быстро заняться. Я, конечно, с котиками знаком плохо, но… Рады были с тобой поговорить, а сейчас мы уже поедем, не будем тебе мешать.

И все «конники» тут же встали и пошли к своим лошадкам. А я увидел, почему они решили меня покинуть: Таффи явно собиралась меня порадовать первыми в этой жизни котятами, и, мне показалось, она рассчитывала на мою очень деятельную помощь…