«Настоящий» корабль отличался от моих прежних не размером, он у меня примерно такой же получился, длиной метров в двенадцать. Просто он был именно настоящий, рассчитанный на очень долгую службу. Потому что прежние делались с обшивкой их двухдюймовых липовых досок в один слой, а этот — уже из сосновых и в два слоя. И на самом деле новый корабль был настоящим «технологическим прорывом», который удалось осуществить потому, что при постройке его были использованы «новые материалы», и речь шла не о сосне. У меня все же хватило соображения, чтобы не сколачивать доски кораблей железными гвоздями (они все же ржавеют довольно быстро и суденышко такое может просто во время путешествия развалиться), и я корабли собирал, используя дубовые шканты. Но дуб — как практически любое дерево — при намокании разбухает и все, кроме липы при этом раскалывается. А если не раскалывается, то после высыхания такие шканты из гнезд своих вываливаются — и получалось, что судно вытаскивать из воды категорически не стоит (хотя и приходится, чтобы зимой его лед на превратил в груду щепок, а по весне кораблики требовалось заново «замачивать» и все равно устраивать им не самый простой ремонт).
Это я и в прежних жизнях уже прекрасно знал — но вот в этой выяснил одну забавную вещь: мореный дуб от намокания не разбухает, а прочность его оказывается даже выше, чем у дуба обыкновенного. И из него можно делать шканты, которые не испортят уже сосновую обшивку корабля! Правда, обрабатывать мореный дуб… но когда есть настоящая сталь, это уже становится возможным. А сосновый корабль (то есть с обшивкой из сосны) получатся прочнее и действительно долговечнее липового — но не потому, что липа под воздействием «природных факторов» быстрее портится и гинет, нет: просмоленная липа пожалуй даже подолговечнее сосны будет. Но она все же мягковата, и проще ломается при погрузочно-разгрузочных, и особенно просто она ломается при перевозке копытных, которые по каким-то таинственным причинам на лодках плавать не желают.
Однако и новый, «настоящий» корабль имел кучу недостатков. Неустранимых при использовании «современной материально-технической базы». Шкант — это просто круглая палка, причем не очень даже толстая, и он вставляется в заранее просверленное отверстие. Поэтому сила трения, его в деревяшке удерживающая, заметно меньше, чем сила трения того же гвоздя. И при постоянном колебании (а корабли на воде именно постоянно и колеблются) он потихоньку из гнезда вылезает. Неспешно, там же еще и смола его как бы «приклеивает», но все же вылезает. А вот гвоздь со временем держится в дереве все прочнее, потому что ржавеет — но гвозди использовать нельзя потому что они ржавеют на воде уж очень быстро и буквально «насквозь». Правда, это касается только гвоздей железных, а вот если использовать бронзовые (а лучше вообще болты с гайками)…
И я точно знал, где этой бронзы не то чтобы завались, но какое-то доступное количество все же имеется. У тех же греков — но к ним-то добраться без корабля, причем способного по морю плавать, невозможно! И мой даже «новейший» корабль в силу указанных «конструктивных особенностей» не мог. И к тому же корабль, плавающий по Клязьме (а далее по Оке и даже Волге) до греков уже по «географическим причинам» добраться возможности не имел. Так что он пока только за солью плавал.
Кстати, соль в Пирогово уже особым дефицитом не была давно: охотники, перебравшиеся ко мне из старого города, рассказали, что неподалеку от впадения в Оку речки Нара из-под земли бьет интересный ключ с солоноватой водой. Не соленой, а именно слегка солоноватой… кстати, «в прошлые жизни» этого ключа точно не было, но, вероятно, за последние две с половиной тысячи лет вода из глубоких подземных пластов себе все же дырочку наружу нашла… но из этой солоноватой воды все равно получалось в сутки добыть соли килограмма три. Не очень-то и много на все местное население, но хоть что-то — а заодно неподалеку от источника совершенно самостоятельно возник и новый городок: чтобы соль выпаривать, дров требовалось очень много и вокруг лес довольно быстро вырубался (благо, с топорами проблем у народа не стало), а свободные от леса земли — это же просто находка для нынешнего хлебороба!
Но в любом случае соли с Нары людям сильно не хватало, и возможность ее привезти с того же Баскунчака оказалась очень кстати. В том числе и для переманивания новых переселенцев из старого города… хотя, по большому счету, это при сложившихся контактах Пирогово с горожанами уже больше напоминало перекладывание денег из правого кармана в левый: сколько ни перекладывай, больше их не становится. Небольшая польза от такого переселения все же наблюдалась: у меня люди работали все же поусерднее, но разница в продуктивности труда была не очень-то и значительной. И единственная «заметная польза» тут состояла в том, что у меня просто быстрее «расширялась используемая территория», а из-за этого и прирост населения (естественный прирост) шел побыстрее: люди просто оказывались в состоянии больше детей прокормить. И они не рожали больше, у них детей меньше умирало в младенчестве — но и это было довольно неплохо.
Я немного удивился, когда высчитывал «потребную для прокорма семьи» территорию дикой природы, и удивился не тому, сколько ее требовалось, а тому, что сейчас здесь население «не соответствовало занимаемой территории». В смысле, леса и реки могли гораздо больше людей прокормить: племена горожан использовали территорию примерно в десять тысяч километров, то есть теоретически тысячу семей здесь могло прокормиться — а в городе народу было вдвое меньше «сытого предела». А ведь люди еще и сельским хозяйством как-то занимались, то есть — если все вместе подсчитать — тут могло и тысяч восемь-десять людей довольно сытно жить, а жило (до моего «появления») тысячи три, даже меньше. Однако общение с вождями мне некоторые особенности местного быта все же прояснило: во-первых, довольно строгие правила по созданию семей (рождаемость уже ограничивающие) были не от балды разработаны: именно столько людей тут могло существовать в «голодные годы». А такие случались довольно часто — а если бы народу в племенах было бы малость побольше, что в первый же такой «голодный год» окрестную живность люди бы почти полностью сожрали и на следующий, как бы даже «сытный», больше частью вымерли. И по этой же причине, кстати, некоторые как бы «естественные для перехода от первобытнообщинного строя к рабовладельческому» явления тут популярности не получили: рабство в условиях выживания на грани голода просто было неэффективно.
А люди нынешние насчет пожрать понимали очень хорошо, и теми же грибами они не брезговали. Правда, запасать их в больших количествах они не могли при «бродячем образе жизни», но все же те, кто на охоту не уходил в дальние рейды на все лето, небольшие их запасы создавали. И умели довольно неплохо их готовить — ну, если не вкусовые характеристики еды рассматривать. И хранить тоже умели: они сушеные грибы (а сушили они белые, подосиновики и лисички) на зиму прятались в глиняные горшки. Причем сейчас применялись довольно интересные способы зашиты их от всяких насекомых: Сухие (очень хорошо высушенные, буквально «до хруста») грибы в горшках довольно плотно утрамбовывались, затем горшки эти затыкались плотной глиняной пробкой и после этого запечатанный горшок долго выдерживался в горячей золе. Так что внутри вредителей не оставалось, а новые сквозь глину туда добраться уже не могли.
Кстати, горшки эти (как и любые гончарные изделия) тут никакой ценностью вообще не считались: их большей частью дети лепили, а обжиг горшков считался обыкновенной рутиной: вокруг леса, валежника вполне достаточно для того, чтобы и керамикой заниматься, и зимой не особо мерзнуть. Так что даже дрова для гончарного дела именно дети из лесу таскали — а грибы… когда запасенные грибы нужно было уже «расконсервировать», то горшок чаще всего просто разбивали. Не специально, а когда довольно прочную глиняную пробку выколачивали — но опять: горшок тут ценности не представлял ни малейшей. «Консервный» горшок не представлял, а тот, в котором можно было еду на огне готовить, все же ценился заметно больше… некоторое время назад ценился, но с появлением чугунков их просто делать почти полностью перестали.
А еще я окончательно понял, что предки наши знали не меньше, чем мы в своем двадцать первом веке, просто знания у них были другими, полностью нацеленными на выживание в текущих очень непростых условиях. А еще они отнюдь дураками не были, и очень быстро адаптировались к изменяющемуся окружению: вот появились новые орудия, позволяющие прокормить больше народу — и тут же правила жизни поменялись. Не директивно, а «сами по себе» поменялись: если раньше основой выживания были охота и рыболовство, то теперь упор стал делаться на развитие сельского хозяйства. Причем переход этот происходил без фанатизма, плавно — в полном соответствии с «развитием индустриальной базы». Стали доступны косы — и в течение буквально пары лет возникла профессия косаря, а из-за этого и скотины можно было разводить больше. Не особо много больше: кос все же маловато пока имелось у народа, но вот то, что имелось, использовалось на полную катушку. А так как для эффективного использования кос нужно было кое-что у «соседей» заполучить, тут же и соответствующая «сфера торговли» появилась: чтобы косы в поле правит, требовались какие-то точильные камни — и их (песчаник, которого на территории нынешних «наших» поселений не было) почти сразу начали выменивать у «южных соседей»…
И я даже с этими «южными соседями» познакомился, причем буквально «не выходя из дому»: они сами в Пирогово прибыли чтобы «торговлю налаживать». В принципе, они почти все, что у нас делалось, выменивали в городе — но горожане ни за какие коврижки им не давали чугунки — а для охотников эти незамысловатые изделия были очень полезны. Потому что грибы без горшков приготовить в походе было почти невозможно, а глиняные слишком уж легко в дороге бились. И если разбивался последний горшок, то возникал серьезный такой шанс просто домой не вернуться — а у нас выпуск чугунков был все же сильно ограничен и на всех их просто не хватало. Но люди-то, как я уже упоминал, дураками не были, да и понятие «военной тайны» еще не сформировалось, так что когда горожане южан просто к нам на переговоры отправили, те долго не думали. А я посчитал, сколько у нас будет выпускаться кос, сколько потребуется точильных камней… в общем, с «гостями» мы договорись. А я узнал еще несколько «тайн мадридского двора», а частности, узнал, почему у этих «южан» нет поселений вдоль Оки. Казалось бы: вот она, река, полная рыбы, дуга заливные, на которых можно тысячи коров и лошадей прокормить — но народ на берегах ее селиться что-то не рвался…
Не рвался по совершенно понятным причинам: рыбка и травка — это, конечно, хорошо и даже замечательно, но даже Яуза рядом с местом моего десантирования в половодье на пару метров поднималась, а Клязьма у Пирогово — уже метра на три. А Ока в среднем течении поднималась (раз в три года, иногда и через пять лет, но все же) метров на пять, а то и на семь — и ближайшее место, где можно было поселиться без риска быть затопленным, было километрах в пяти от берега. В паре мест можно было и в паре километров обустроиться — но когда половодье заканчивалось… На правом берегу почему-то даже ручьев приличных, в Оку впадающих, не было, а до концепции колодцев местная цивилизация еще не доросла, так что чтобы не помереть от жажды, народ предпочел селиться вдоль Упы и Дона: в них рыбы тоже достаточно, и травка зеленеет обильно, а уж мест на возвышенностях, которые никакое половодье не затопит, вообще сколько угодно. И еще вдоль того же Дона можно относительно легко общаться (в том числе и на предмет торговли (то есть сейчас это был исключительно «натуральный обмен) с еще 'более южанами». Ну а к Оке можно мелкими группами в сезон подойти на зверюшек поохотиться — но и это лишь в случае, если дома с ними совсем уж грустно станет, а в последние годы (то есть при жизни даже старшего из «гостей») такого вроде и не случалось. А в город они приходили лишь потому, что в Заочье бобров было не очень много, и именно за бобровые шкуры «еще более южане» предлагали самые интересные товары…
Ну а в ходе собственно «торговых переговоров» я выяснил еще одну очень меня порадовавшую вещь: сейчас в обозримых окрестностях вся такая «меновая торговля» проходила исключительно мирным путем. И даже если какой-то товар кому-то был нужен очень сильно, а торговцы его по предложенной цене продавать отказывались (ну, или какие-то вещи вообще не продавались), то несостоявшийся покупатель с грустью просто оставался без покупки, в самом тяжелом случае, тяжело вздыхая — но никаких попыток заполучить желаемое силой не предпринимал. И причина такого поведения всех жителей окрестных племен была тоже понятна: любая конфронтация чревата людскими потерями, а когда люди живут на грани голода, любая потеря в людях могла стать в плане выживания критической. И не только потеря в собственном племени: потери у соседа могли лишить племя очень нужных и иным способом недоступных вещей. Вот загнутся «южане» — и где тогда брать точильные камни?
И по этой причине нынешняя «торговля» в значительной степени именно торговлей и не была, люди обменивались вещами, которые просто помогали соседям выжить, причем часто обмен такой производился даже «себе в убыток». Не всегда, те же бобровые шкуры, как и некоторые другие «элитные товары», давно уже имели довольно высокие (и согласованные) цены, а вот что попроще (то есть для дальнейшей перепродажи не предназначаемое) могло «уйти за бесценок»: к моему удивлению, эти «южане» железные наконечники для стрел получали в городе даже «дешевле», чем горожане их у меня забирали. То есть я так посчитал «товарные эквиваленты», ведь денег-то здесь пока еще не было. Впрочем, я в своих подсчетах и ошибиться мог — но вот в том, что соседи при необходимости были готовы свои усилия в чем-то объединить, я теперь стал полностью уверен: когда я объяснил «гостям», что больше чугунов я изготовить просто не могу потому что мне руды не хватает, они тут же предложили мне руду недостающую откуда-то приносить. А затем я, Агуша и два самых «старших» гостя долго считали, насколько перевозка руды с Упы в Пирогово окажется «экономически обоснованной». Ну, в принципе, для «южан» картина выглядела не особо паршиво, хотя мне показалось, что таскать руду на сорок километров по суше на закорках (а гужевую тягу они еще лет пять осваивать будут, причем гарантии, что освоят, никто бы не дал) будет ну очень накладно. Но в процессе выяснения размеров такой «накладности» у меня родилась новая идея: ведь в Пирогово уже стоял у берега «настоящий корабль»! На котором, между прочим, из Щелково в Пирогово переводили тонн по сорок камней!
Сейчас, хотя и началось «бурное развитие промышленности», бурность этого развития была довольно постепенной и очень неторопливой. Главным образом из-за недостатка «человеческого ресурса»: по мои подсчетам, чтобы промышленность стала действительно промышленностью, требовалось население тысяч в пятьдесят человек, и это не считая маленьких детей. А даже если считать «южан» (а их посланные мною подросшие детишки как раз к зиме пересчитали… приблизительно), в обитаемой доступной окрестности набиралось хорошо если тысячи три с половиной. И я точно знал, что при самом оптимистичном сценарии для того, чтобы местное население выросло хотя бы до десятка тысяч человек, потребуется минимум лет тридцать — если использовать только «естественный прирост», а пока что для применения «других методов» ресурса остро не хватало. Потому что для того, чтобы постоянно работала домна вроде той, которую я выстроил, нужно, чтобы только на нее постоянно работало минимум тысяча человек, а для массового производства стали по передельной технологии уже и пары тысяч тружеников будет маловато — а ведь всех этих людей еще и кормить требовалось — и да, минимальные требования к «индустриальной державе», способной производить по полста килограммов металла на человека в год, как раз в районе полусотни тысяч взрослых граждан и находились. И именно поэтому я свою домну мог запустить в лучшем случае раз в год и за двухнедельную сессию, за время которой тратилась вся добытая руда и сжигался весь запасенный уголь, я оказывался в состоянии тонн пять-шесть чугуна выплавить, а чугун-то не только на чугунки и сковородки тратился, плуги для крестьян пока только чугунные и делались. Хотя бы потому, что получение стали — это еще более «человекоемкий» процесс…
Впрочем, для производства «простого железа» в количестве центнера, а то и двух в год нужно было, чтобы на одного кузнеца работало человек сто взрослых и столько же детей в возрасте старше лет восьми-десяти. А это уже должно было обеспечить «базовые потребности» в железных изделиях охотников и даже частично потребности крестьян. И эти расчеты выглядели довольно оправданными — даже учитывая, что «сезон копания болотной руды» сейчас длился хорошо если месяцев пять. А если добычу руды сделать круглогодичной…
Да, люди сейчас соображали довольно неплохо и обоснованные аргументы воспринимали нормально — и я договорился с «южанами» о том, что за зиму я обучу десяток их мужчин великому искусству получения губчатого железа и изготовлению из него самых основных бытовых предметов вроде ножей, топоров и наконечников к стрелам. А еще — уже следуюшим летом — я постараюсь показать им нужные места и даже обучить их копать руду из-под земли, причем в любое время года копать. Однако покажу я эти места возле Упы, а учить копать стану совсем в другом месте…
И в день двадцатилетия моего появления в этой жизни был заложен «самый дальний город» «моей» цивилизации. Город, до которого можно было довольно быстро (всего за пару недель) добраться из «старого города» и недели за три — из Пирогово. На корабле добраться: я «новые корабли» строил простыми, в чем-то напоминающими галеры: по каждому борту находилось от восьми до десяти весел. А на случай (нечастый) попутного ветра еще и мачта на кораблях стояла, на которой можно было паруса поднять. Два паруса, прямоугольных — но и они оказались довольно полезными: все же иногда гребцам удавалось и отдохнуть. И, хотя полной уверенности в том, что я «попал точно в нужное место», у меня не было, я новый город назвал «Карачарово». Честно говоря, там руду в шахтах копать было плохо: грунтовая вода все же довольно близко к поверхности стояла. Но место было выбрано вообще не для добычи руды (хотя и ее все же копать стали потихоньку), а в качестве «кормовой базы» для уже именно будущего рудника, который тоже был заложен чуть выше по реке: где располагается еще не выстроенная Выкса, я «вычислил» довольно точно. Но возле Выксы (на противоположном от Карачарово берегу Оки) места для сельского хозяйства были крайне неудобными, а если рудник получится продуктами отсюда обеспечить, то будет просто замечательно.
И замечательно точно будет: в будущую Выксу перебралось человек двадцать взрослых мужчин и уже работоспособных подростков, а в Карачарово было отправлено чуть меньше сотни умеющих разводить скот и сеять зерно семей. А такая толпа народу может на обширных заливных лугах сена накосить столько, что тех же свиное хватит, чтобы мясом всех окружающих обеспечить. А со свинками хорошо получилось, правда та пятнистая, которую я «для селекции» забрал, скоро сдохла — но она успела два раза опороситься (а я для «создания породы» использовал того же кабана, от которого свинка сама произошла) — и теперь пятнистых свиней с двенадцатью сосками было довольно много. И на соски всем было плевать, народ радовался тому, что пятнистые ежегодно приносили минимум по десять поросят, а некоторые свиньи умудрялись и дважды за год опороситься. Да, размерами они пока никого поразить не могли — но их было много. А то, что эти свинки самостоятельно паслись плохо, народ уже не очень беспокоило: люди заметили, что «на домашнем прокорме» свиньи растут быстрее, а выстроить для животины свинарники теперь особого труда не составляло. Да и чистить эти свинарники… ну да, пованивало, однако то, что мяса получалось таким образом заметно больше, людей с ароматами примиряло: не забыли еще люди, как они иной раз с голоду помирали.
А еще в процессе «переселения» удалось и несколько племен, которые вдоль Оки и Клязьмы обосновались, «привлечь на сторону света». И теперь у нас по довольно точным подсчетам (я специально несколько подросших детей на такую работу поставил) народу жило уже чуть больше семи тысяч человек. Это если с детьми, конечно, считать — но дети-то скоро вырастут!
В Карачарово на закладку города я на корабле отправился, вместе с Тимкой и Таффи. И кошка была, как мне показалось, этим не особо довольна — но оставаться без меня в Пирогово она все же не захотела. А причину я понял уже на обратном пути: Таффи в очередной раз принесла четырех котят, прямо на корабле принесла. И это меня, откровенно говоря, удивило куда как больше, чем все прочие «открытия» этой жизни: зверям-то уже больше двадцати лет стукнуло! Но вроде и Таффи, и ее котята, да и Тимка себя чувствовали довольно неплохо, что меня сильно радовало: все же эти зверики давно для меня стали самыми близкими существами. Ну, «из ныне живущих», да и я, очевидно, доя низ стал уже «совершенно своим», по крайней мере Таффи мне с самого начала не мешала за котятами ухаживать, и даже разрешила мне корзину с котятами с корабля домой перенести.
Я был уверен, что это будут последние ее котята, но… наверняка «эти» что-то очень непростое котикам «прочувствовали». А вот с родившимися уже здесь зверями все же картина была несколько более печальной: когда мы пришли домой, Агуша со слезами на глазах сказала мне, что Мурзик ушел за радугу, а ведь «моей шапке» и было-то чуть больше двенадцати лет… Но вечером, когда я лег спать, Тимка пришел ко мне, лег рядом и, положив мне лапу на лицо, стал громко мурлыкать, стараясь меня успокоить: мы-то здесь, мы все еще вместе, и мы всегда друг другу поможем жить в радости и счастье. А затем и Таффи подошла, и принесла мне своих котят: да, друг, в жизни бывают потери — но жизнь-то продолжается! В наших детях и внуках…только ты один тут ходишь, как дурак, один…
И я в этот день уснул действительно спокойно, и даже сны мне снились какие-то приятные. Но все же «совет рыжей кошки» решил проигнорировать: я вспомнил свою прежнюю жизнь… прежние жизни, и решил, что вот такого счастья мне точно не надо. Не надо оставлять позади во мраке прошлого тех, кого я любил… А вот с котиками моими мне и без этого хорошо!