Агушу я воспринимал как родную дочь, но она меня как отца точно не рассматривала. Я когда-то хотел стать ей «родной матерью», а получилось наоборот: эта девочка стала мне «родной матерью». Она и готовила еду, и следила за тем, чтобы одежда моя была в порядке. А когда я ей как-то мимоходом пожаловался, что Мурзик, сидя у меня на голове, мешает работу делать, она всего за несколько дней «пересадила» зверя с моей головы себе на плечо. У нее был какой-то талант общения со зверями, к ней даже Рысь приходила за порцией ласки, а когда эта — уже довольно старая уже зверюга — что-то поняла, прощаться она пришла именно к Агуше. Посидела рядом с девочкой, положив ей голову на колени, затем что-то тихо мурлыкнула, отошла в угол двора…

В Пирогово рысей — детей и уже внуков Рыси — больше десятка жило. А людей стало уже под тысячу, правда пока большая часть жителей поселка… уже города были детьми. А детей-то нужно было всякому учить — и Агуша стала первым «профессиональным учителем». Она и сама у меня постоянно училась: уже умела бегло читать, писала правильно, арифметику освоила, как я думаю, больше, чем ее давалось в программе начальной школы — в теперь с большим интересом осваивала алгебру и физику. А еще — химию, ну, насколько я ее сам после школы помнил. Правда, у меня в школе с химией отношения были несколько натянутыми и помнил я очень немного — но все же кое-что в голове у меня осталось. С некоторым перекосом в очень специальные области этой науки — но я искренне считал, что и эти «области» людям принесут большую пользу, причем довольно скоро. Жалко только, что пока химию я Агуше мог давать только «теоретически»: знания-то были, а вот реактивов… и я даже не представлял, где их можно сейчас взять. Ну да ничего: вот выстроим «индустриальную основу государства», тогда нужное и возьмем. То есть купим, и я уже хорошо представлял себе, у кого купим и чем будем расплачиваться.

Но прежде чем мечтам предаваться, эту «основу» нужно было все же создать, так что народ в Пирогово и во всех «выселках» трудился, буквально рук не покладая. Причем радостно трудился: результаты своего труда люди ежедневно наблюдали. Особенно после того наблюдать стали, как я изготовил литые из чугуна плуги: их по полю таскали пары лошадок (да, тут лошадки были слишком уж мелкими и слабосильными), и на вспаханных полях зрели «невиданные урожаи».

Причем урожаи были невиданными не только потому, что использовались «семена из будущего»: я очень хорошо знал, что все эти высокоурожайные сорта довольно быстро вырождаются. И даже знал две основных причины такого явления, и первой было то, что «мои» растения быстро скрещивались с «местными», от диких мало отличающихся. Но эта причина меня, вероятное всего, не коснулась: я всячески пресекал использование при посевах «нынешних» пшеницы и овса, а диких вокруг вроде и не было. А вторая причина действовала даже быстрее: крестьяне по одним им ведомым причинам самое крупное и хорошее зерно быстро «употребляли в пищу», а на семена оставляли зерно помельче и похуже. И я даже где-то читал, что в царской России это объяснялось тем, кто мужики хотели свой урожай продать подороже, но это «было потом», а сейчас народ просто хотел поменьше труда затратить на приготовление еды — но я ввел очень строгие правила и вместо такой «негативной селекции» приказал использовать исключительно «позитивную»: на семена оставлять самое крупное и самое хорошее зерно. И результат такого подхода проявился уже года через три: «мелочи» после сбора урожаев оставалось заметно меньше, чем в первые годы «современного земледелия». И для меня главным стало то, что народ это понял: люди сами стали плести сортировочные сита и даже придумали какие-то другие способы отделения полновесных зерен от мелких. И, что меня тоже немало порадовало, и удобрением полей стали заниматься всерьез.

Именно всерьез: не просто на поля всякий навоз и перегной таскать, а таскать удобрений «столько, сколько надо»: все же если того же навозу на поле перебухать, то растения слишком уж быстро вырастают и соломина становится более слабой со всеми вытекающими. Да, избытка навоза и всего прочего пока не было — но народ, увидев, как та же пшеница или ячмень растут на участках, куда они кучей навоз скидывали, старались теперь удобрять землю равномерно по всему полю.

Так что с зерном вроде стало уже довольно неплохо, но неплохо стало и с той же репой. Не могу сказать, что с ней стало вовсе хорошо — но теперь и репу на семена люди стали оставлять самую большую, так что перспективы просматривались довольно радужные. Да, мгновенного результата ожидать было бы глупо, однако если упорно толкаться в одни ворота, то наверняка получится сквозь них в конце концов все же пройти. Причем не только в земледелии, и даже долго ждать желаемого результата, думаю, не придется: я когда-то читал, что в той же Англии знаменитое «огораживание» началось с того, что какой-то хмырь всего-то лет за несколько из обычной (и довольно паршивой) овцы вывел породу с исключительно хорошей (и дрогой) шестью, что сделало овцеводство более выгодным, чем традиционное земледелие. В денежном выражении выгоднее…

У меня вопрос финансовой выгоды не стоял, по причине отсутствия в окружающем меня мире финансов, но то, что кто-то простой селекцией вывел принципиально новую породу скота не потратив на это всей своей жизни, меня вдохновило. Ну да, овец у нас пока не было, но были свиньи, и вот если ими как следует заняться, то результат можно получить очень быстро. Не за год, и даже, наверное, не за два-три года, но в очень даже обозримом будущем. Потому что я знал одну очень простую вещь: все современные (мне) породы были получены путем близкородственного скрещивания каких-то мутантов. То есть все животные (и человеки тоже) в какой-то степени являются мутантами, то есть у каждого какие-то мутации имеются. И эти мутации при таком близкородственном скрещивании закрепляются, а при выведении новых пород скотины на то, что они чаще всего приводят к снижению жизнеспособности таких зверей в дикой природе, можно (и даже нужно) было наплевать: скотину никто в эту самую дикую природу выпускать не собирался.

Вот если внимательно посмотреть на нынешних «домашних» свиней, то на первый взгляд они от кабанов почти и не отличаются. То есть отличаются немножко: у них морда стала покороче, чем у диких, а тело наоборот подлиннее стало. Еще клыки вроде поменьше у домашних были — но при беглом взгляде не охотник нынешнюю свинью от дикой и не отличит. А я решил заняться свиноводством, когда увидел в одном небольшом стаде поросят странной расцветки: они были не полосатыми, а светло-серыми с черными пятнами. И, по словам, владельца этой семейки, его свинья уже не первый раз таких поросят приносила — но кроме странной шкурки поросята от прочих и не отличались. Не отличались от своих братьев и сестер, но я все же небольшую разницу заметил: у свиноматки было не десять, а двенадцать сосков и, по словам хозяина, она постоянно (то есть вот уже четвертый год) приносила по восемь-девять поросят, а не по четыре-шесть, как другие свиньи. А это уже было интересно, и я этого «красивого» поросенка (это была самка) себе забрал. То есть забрал, чтобы его все же Агуша выращивала: у самого меня времени на уход за поросятами не было. И оказалось, что мысль заняться свиноводством всерьез была не очень-то и глупой.

Правда, это оказалось уже потом, а я в основном занимался «созданием индустриальной базы»: говорил люди, что и как делать, а сам делал то, что другие люди пока самостоятельно сделать не могли. Спокойно и методично делал: я решил, что строить «индустриальную основу цивилизации» нужно сразу «на века»: так оно в конечном итоге дешевле получается. А еще отдельно старался следить за тем, чтобы у меня не началось «перенаселение», и для начала запретил девчонкам выходить замуж до шестнадцатилетия. С одной стороны, это привело к заметному снижению смертности: девки молодые при родах часто умирали, а теперь они оставались живыми. Но и младенцев все же стало поменьше, так что рост продукции сельского хозяйства хоть и не лучшим образом, но за ростом населения поспевал.

Однако и отказываться от «даров дикой природы» я посчитал неразумным, вот только природу теперь тоже несколько иначе люди использовать стали: я подумал, и решил, что в моей ситуации лучше всего быть дураком. Потому что дурак, как известно, учится на своих ошибках — а значит, знает не только результаты ошибок, но и мельчайшие детали того, как он дошел до жизни такой. И проанализировав свои ошибки, может с гарантией их уже не повторить. А я уже точно знал, что человеку с семьей из жены и трех детей для того, чтобы себя прокормить, одеть и обуть, а так же согреть в суровую зимнюю пору необходимо около десяти квадратных километров нынешней дикой природы — если он исключительно этой природой и кормится. А вот если он пашет, сеет, убирает и еще скотину разводит, то ему для прокорма семьи требуется всего пять гектаров сельхозугодий.

А дальше все просто: маловато обработанной земли — высчитываем пропорцию, определяем, сколько ему для удовлетворения насущных нужд дикой природы не хватает, берем нужный кусок природы — и все счастливы. Там, конечно, арифметика все же посложнее получалась, ведь для пахоты и прочего человеку требуются орудия труда, которые другие человеки уже сделают (и которых наг рассматриваемый человек тоже прокормить должен в какой-то мере), но все равно такие расчеты уже и Агуша прекрасно делала. И по результатам этих расчетов людей мы и распределяли по городам и, соответственно, весям. Так что когда у меня сварилась первая сталь (с пятой попытки сварилась: я ее снова по «малому бессемеровскому процессу варить стал), поселения 'моей цивилизации», причем связанные друг с другом сухопутными дорогами, дотянулись к северу до речки Яхромы, а вдоль Клязьмы — километров уже на десять за Ногинск: там место народу очень понравилось тем, что глина тамошняя оказалась просто идеальной для изготовления посуды. И там уже началось строительство третьего города (если старый город городом считать). А Пирогово уже именно «настоящим» городом стало: за пять лет тут народ кремль довольно неплохой успел выстроить. Пока в этом кремле полностью законченными были только две башни, окружающие будущие ворота, но и почти полностью фундамент будущей кремлевской стены жители разметить успели. Я, конечно, надеялся, что этот кремль народ построит быстрее, чем испанцы с Саградой Фамиией возились…

Кстати, кремль получил уже и официальное название «Котейкин двор»: его строить стали вокруг моего уже кирпичного дома. И вот по этому двору котеек бегало уже десятка два: у Титки и Таффи уже и внуки появились, и даже, думаю, правнуки — а вот сама Таффи только четвертый раз меня котятами порадовала. Как-то они с этим делом не очень спешила, и я в связи с этим немого печалился: все же «эти» меня за котиками ухаживать сюда отправили, а котиков, на мой погляд, было еще маловато. Одно радовало: дети и внуки Таффи с Тимкой все же о росте котикового поголовья беспокоились, и теперь эти славные звери почти в каждом поселении имелись. И даже в старом городе: спустя всего десять лет после моего переселения с ними удалось заключить что-то вроде мира. Оттуда ко мне перебралось все же меньше половины жителей — но и тамошний народ, получая от нас кое-какие очень полезные вещи, потихоньку принципы существования пересматривал. И особенно пересмотрел способы ведения сельского хозяйства: получив приличное количество топоров народ там занялся вырубкой леса под новые поля, и начал лошадей не только в качестве мяса рассматривать. Правда, пока они пахать поля с помощью плуга или хотя бы сохи не начали: не было у них плугов еще, но народ к нам в гости периодически наведывался и старался все же приобщиться к передовым технологиям. Но главное — с ними уже налаживался приличный такой обмен разными ништяками, и у «старых горожан» было что предложить. Не материальных каких-то благ, все, что там умели делать, в Пирогово и Щелково уже делали и больше, и лучше, и даже сильно дешевле — но вот блага нематериальные у них имелись весьма интересные. Например, у них были «торговые контакты» с какими-то восточными племенами, и оттуда, с востока, периодически поступали довольно забавные вещицы. Например, куски меди…

Откровенно говоря, куски меди весом килограмма по два лично меня в экстаз не вогнали — однако один из вождей старого города рассказал, что «если пойти далеко на восток, то там можно меди получить много больше» — если предложить тамошним людям вместо этого что-то для них интересное. А пока у местных «интересного» было маловато, да и то, что было (в основном, бобровые шкуры) унести в должном количестве на торг возможности не имелось: все же «на руках» перетаскивалось еще. А вот если и в Москве-реке появится что-то вроде нашего корабля…

Кораблей (то есть больших лодок с палубами) у нас уже три штуки по Клязьме бегало, и еще пару дюжин лодок маленьких народ использовал. А я прекрасно знал, что от Пирогово до старого города я смогу «корабль» перегнать меньше, чем за месяц. Но решил пока это не делать: мне «городской менталитет» по-прежнему очень не нравился, а они его менять совершенно не хотели. Так что пока у нас было что-то вроде «мирного сосуществования», и меня такой мир устраивал. Потому что мир в любом случае лучше войны, а понимание того, что «мои» пять сотен охотников почти тысячу «городских» сейчас в состоянии на ноль помножить даже не вспотев, желания город завоевать не вызывало ни малейшего: те, кто там останется живым, будут нас ненавидеть, а вот мои бойцы после такой бойни точно в зверей превратятся.

Так что лучше уж мирно торговать и постепенно «тамошний народ в свою веру перековывать» исключительно мирными средствами — и мирный процесс все же постепенно развивался: молодежь «городская» довольно часто стала перебираться в Пирогово. Без фанатизма, но я и этот поток с некоторым трудом переваривал: все же большая часть «переселенцев» к нам приходили «сирыми и убогими», в смысле, практически без какого бы то ни было имущества, и им требовалось хоть что-то сразу дать, чтобы они тут же и не вымерли. А дать мы сейчас им могли все же немного (хотя сами переселенцы считали, что они буквально «в вещевой рай попали»). На молодую семью (а к нам в основном как раз молодожены после свадеб переходили) сразу выдавался один топор (чаще железный), два чугунка (большой, литра на три, и маленький, полуторалитровый), два стальных уже ножа и выделялся «участок под застройку» в каком-то из уже существующих поселков. Но не просто «выдали кусок земли и живи как хочешь»: у меня народ уже «правила котиков» усвоил: новоселам в деревне все местные мужики сразу же (если это было не время посевной или уборочной) ставили «стандартный дом» — глинобитный, размером четыре на четыре метра (в каждой деревне для таких уже дощатые формы были заготовлены), затем вместе с новичками лепили кирпичи для постройки «малой русской печки» После этого кирпичи обжигали и «приходящий мастер-печник» в доме эту печь и ставил. И чтобы все это было выстроено, новичкам и самим приходилось вкалывать как бобикам: они и глину копали, и дрова для обжига кирпича рубили, и еще очень много чего делали — зато к зиме у них появлялось и жилье, и даже какие-то запасы еды. А на следующий год им предстояло расчистить для себя землю под огород (в перерывах между «общественными работами»), и если деревенские считали, что новички потрудились хорошо, пришельцы становились уже «своими», символом чего была выдача им окна со стеклом для установки в своем «временном» доме. Именно временном, так как всех новичков заранее предупреждали, что «скоро они в новое село переедут». Правда, «скоро» означало после рождения второго ребенка — а после рождения первого молодой семье выдавалась корова, которых стало уже для этого вполне достаточно.

Однако «правила котиков», действующие вроде бы только в «моем» племени, распространялись и на «пришельцев»: «молодожены», если жене было меньше шестнадцати лет, к нам не принимались. И поэтому даже в старом городе «брачный возраст» быстро повысился: уже новые переселенцы стали часто, обосновавшись на новом месте, и родственников к себе перетаскивать, так что родители городских девиц стали внимательнее относиться к тому, когда и за кого дочерей отдавать.

И меня сильно радовало то, что городские вожди против «утечки рабсилы» особо и не возражали: да, в городе народу становилось меньше, но жизнь самих вождей из-за «внедрения новой техники» становилась только лучше. В смысле, сытнее, да и некоторые «дополнительные блага» возникать стали. Я же поднапрягся и «придумал» что-то вроде нормального ткацкого станка. То есть на самом деле придумал, я-то о таких знал лишь то, что в них каким-то хитрым образом нити основы то поднимаются, то опускаются. Но мой агрегат получился вполне рабочим — и разных тканей у нас появилось много — и затем они и в городе появляться стали. А когда в доме есть окна со стеклами, то в зимний стойловый период тетки могут всяких ниток немало напрясть, а затем из них и разных тканей наткать.

Агуша, внимательно поизучав обрывки моих изначальных рубашек и штанов, буквально заставила меня мой ткацкий станочек доработать, и теперь она ткала что-то вроде джинсовой саржи, причем даже «джинсового цвета»: оказывается, местные умели нитки конопляные (материю) красить в синий цвет с помощью коры ясеня. Правда, технология было очень непростой, так что в Пирогово я один в «джинсе» щеголял. Не совсем один, но полностью в джинсу только я одевался, в сама Агуша, а так же Неряша носили «джинсовые» юбки. Неряша — потому что вдруг стала Агушиной родственницей: девочка-то моя подросла и вышла замуж за Неряшиного младшего брата Килю.

С Агушей вообще все забавно было — ну, если на все смотреть с позиции «прошедшего времени». Годам к десяти она окончательно взяла на себя роль моей «родной матери» и периодически пыталась мне сосватать каких-то девиц. А мне это довольно скоро надоело, и я девочке объяснил, что мне и одному хорошо, а всех пытающихся приставать ко мне девиц посоветовал гнать подальше. И уточнил, чем именно. А Агуша уже русский язык прекрасно освоила, но многое еще понимала буквально, так что она самостоятельно соткала небольшую тряпочку и пришла к мне, чтобы уточнить: будет достаточно, если она сама ее для означенного действия подготовит или тряпочку эту нужно будет выдержать у котиков в лотке, так как котики ее бы сделали более… ароматной. Пришлось ей дополнительно рассказывать об использовании идиоматических выражений, и на некоторое (довольно продолжительное) время попытки меня оженить закончились. А вот когда девочке стукнуло шестнадцать, она мне заявила:

— Все, мне уже можно, пошли жениться!

— Счастье мое, а ты у нас не спятила? Я же тебя дочерью считаю, а на дочерях люди не женятся!

— Жалко… а на ком мне тогда жениться?

— Я думаю, ты и сама сможешь себе жениха выбрать.

— Я-то выберу, но что про мой выбор скажут Тимка и Таффи? Тебя-то они любят, а вот других…

— А тебе не все равно? Ты же не с котиками жить будешь, а с мужем.

— Ты хочешь меня прогнать?

— С чего ты это взяла?

— Я же с котиками живу, ну и с тобой тоже… а если ты говоришь, что с котиками я жить не буду…

— Тбфу на тебя! Такая большая выросла, а головой думать не научилась! А нас дом большой, места и тебе, и твоему будущему мужу, и детям твоим, которые мне как внуки будут, тоже места хватит. А не хватит, так еще один этаж сверху поставим!

— Ну, тогда ладно… А когда мне жениться будет нужно?

— Когда мужа найдешь, тогда и женись, никто тебя не торопит.

На этом тот разговор и закончился, а спустя месяца три, уже осенью, Агуша сказала, что она себе в мужья Килю выбрала.

— Ну и хорошо, а когда он будет свадьбу устраивать? Я спрашиваю, чтобы вам подарок приготовить.

— Я не знаю, я его еще не спрашивала.

— То есть вы решили жениться, но не решили когда?

— Нет, я ему еще не сказала, что на нем жениться буду. Просто подумала: его и Рысь привечала, и Таффи от него не убегает, а Тимка даже у него мясо брал, я сама видела. Поэтому я его выбрала…

— А он хоть согласился тебя в жены-то брать?

— Тут главное, что я его выбрала, а что он хочет, меня вообще не интересует! Я с Таффи поговорила, она не против… думаешь, он желание котиков исполнять не станет?

По моим прикидкам, Кия был старше Агуши где-то на полгода, так что по возрасту в мужья ей точно годился. Да и профессию он получил неплохую: его Васса обучил кузнечному делу, а теперь он вообще занимался выплавкой чугуна и помогал мне сталь из него делать. И менять профессию точно не собирался, а значит, из Пирогово не уедет и Агуша сможет в моем доме остаться. А все остальное было уже делом техники: я поговорил в Неряшей, дальнейшие переговоры уже без меня прошли — и перед Новым годом у меня в доме стало жить уже трое. То есть трое людей, а котиков было семеро: Мурзик точно никуда от родителей (или от меня все же, или от Агуши) уходить не собирался. Мурзику и тут было вполне комфортно, и не только в плане пропитания: по Пирогово уже с десяток котят «невской» окраски шастало.

А когда у меня дома людей стало уже четверо, на воду Клязьмы сошел первый настоящий корабль. И он был только первенцем запланированного мною флота…