То, что это идет тетка, я просто услышал: по мне, так это просто три фигуры двигались вдоль берега. И тетка сказала детям (громко сказала, я услышал ее метров, наверное, за семьдесят пять — впрочем, утверждать не берусь, просто тишина вокруг стояла) совершенно «женским» голосом, что «надо идти дальше». Потому что здесь чужих в гости не приглашают, и этим чужим просто повезет, что их хотя бы просто оставят в живых. И если бы шла одна тетка, то я бы спокойно пропустил ее дальше: слишком уж хорошо я знал, что можно от хронотуземцев ожидать, но вот дети… одному ребенку на вид было лет пять, другому скорее всего не больше десяти, и даже с такого расстояния было видно, что они едва идут от усталости. Того, что эта тетка раскроет соплеменникам мое местоположение, я не опасался совершено: у меня не было ни малейших сомнений в том, что они живыми до дома не дойдут. Ведь даже по прямой до их дома было километров двадцать пять, а если идти вдоль берега, то нужно еще с десяток километров накинуть — но и расстояние уже роли не играло: вчера выпал снег, в им для того, чтобы дойти до дома, нужно было еще пересечь пяток небольших ручьев и речек и, как минимум, две реки уже большие, Чермянку и Яузу. А пересечь эти реки до ледостава пешеходу зимой шансов не было. И я, глубоко вздохнув, сделал то, что делать не собирался: крикнул этим прохожим, чтобы они зашли в мой дом хотя бы согреться.

То есть я умом приглашать их не собирался, однако какие-то инстинкты из меня приглашение замерзших людей в дом выдавили, и я о содеянном жалеть не стал. И даже внутренне где-то порадовался, что мне удалось их увидеть: в доме-то у меня окон не было, так что шансы их заметить вообще были минимальными. Собственно, я их и увидел потому, что из дому вышел наломать дров: летом-то я сухостоя к дому натаскал, но палки рубить мне было нечем и я, просто поломав их на относительно небольшие куски, свалил «дрова» в кучу и сверху прикрыл берестой и камышом. А когда нужно было топить печку, я выбирал из кучи очередную подходящую палку (старался потоньше выбрать) и просто лупил или по заготовленному камню или по бревнышку, специально для этой цели тоже из лесу как-то притащенному. До тех пор лупил, пока палка не переламывалась в нужном месте. И работенка была, мягко говоря, очень согревающей, но палки ломать приходилось долго и в результате эта троица мимо дома не прошла…

А где-то через три часа я узнал много нового и интересного о нынешней жизни. Мне столько времени потребовалось просто потому, что от «гостей» слишком уж смердело, и первым делом я затопил баньку и их тщательно вымыл, а заодно и одежду их постарался отстирать. Баня у меня было скорее «символической» и на настоящую баню даже издали не похожа была сараюшка метра на четыре, сделанная из ивовых веток, обмазанных глиной, но внутри я поставил небольшую печку-каменку, топившуюся «по-черному», так что вымыться там было все же возможно. А так как в нынешних условиях гигиена — это наше все, то я даже небольшой горшочек мыла сделал (из мышиного жира и щелока: как его приготовить, я уже давно знал). Мыло, конечно, получилось жидкое и довольно вонючее — но аромало оно все же больше как мыло хозяйственное, то есть куда как меньше, чем гости. И гостей я вымыл, что они уже вонять перестали, а вот с одеждой их было хуже. Из посуды для стирки у меня имелся лишь довольно небольшой глиняный «тазик» литров на шесть (в котором я сначала развел теплую воду для мытья людей), а у пришельцев одежда не то что вся, а даже по-отдельности в него едва помещалась. То есть едва помещались в него вещи «тканые», а уж о верхней одежде и говорить было нечего. Так что я сначала в тазике замочил теткино… пусть это будет платье, сотканное из чего-то, напоминающего мешковину, и в дом их из бани голышом погнал. Ну да ничего, в доме, когда там натоплено, они не замерзнут, и они вроде и сами так же считали, а мне понравилось, что концепция мытья тела и стирки одежды у них отторжения не вызвала. А пока я возился с ними в бане, уже и супчик поспел (грибной) — и гости с видимым удовольствием поели (хотя, как мне показалось, к моему супу поначалу отнеслись очень настороженно — но когда увидели, что и я его наворачиваю, они от меня отставать не пожелали). Но им и отстать было бы трудно: в бане-то я увидел, что они очень давно досыта не ели и были исхудалыми до предела, так что я им много супа и не дал. Точнее, «бульона» не пожалел, а вот с гущей решил пока воздержаться. И вот только после того, как они пообедали (или позавтракали), я с теткой и поговорил о превратностях нынешней жизни.

И ее рассказ мнение мое о нынешнем населении немного поменял: оказалось, что жизнь тут заметно хуже, чем я себе мог представить, хотя кое-что оказалось много лучше, чем я ожидал. То есть я знал, что «лучше» уже случилось, но думал, что случилось это довольно далеко: ведь уже где-то процветала потихоньку Древняя Греция и одноименный Рим. Когда «эти» сказали, что по времени будет «вдвое ближе» до моего времени, я было даже обрадоваться успел: все же историю в школе я с интересом учил и подумал, что попаду в «римский климатический оптимум» — но уже попав сюда, сообразил, что этот «оптимум» начнется лет так через несколько, через пару с лишним веков и радоваться мне особо не придется. Впрочем, разница между «оптимумом» и «пессиумом» составляла всего-то градуса полтора — это если в среднем по больнице температуру измерять, однако даже эти полтора градуса на самом деле обеспечивали просто огромную разницу погоды. Но тут, похоже, пока никто о разнице не беспокоился, все больше о собственном выживании пеклись — и уже занялись сельским хозяйством. В основном животноводством — и в городе, куда так спешила гостья, разводили и лошадей, и коров, и свиней. Но и о полеводстве тоже не забывали: тут выращивали ячмень, пшеницу и еще что-то для еды — только я этого слова не понял: «эти» мне нынешний язык вероятно не полностью «почувствовали». А еще в большом количестве выращивалась конопля (и у тетки «платье» как раз из нее и было сделано) и лен — но ткани изо льна считались дорогими: мало льна было.

Впрочем, и полей было очень немного: для них просто места не хватало: на заливных лугах просто скотину пасли, а других мест для полей и грядок почти и не имелось так как вокруг рос сплошной лес почти без полян. Поэтому все полеводство было исключительно «вспомогательным» занятием, а народ жил больше даже с охоты, чем со скотоводства. И охотиться люди разбредались довольно далеко от города, причем разбредались как раз на лето — и вот мои гости как раз из такой «охотничьей бродячей группы» и были. Но у них неудача случилась, если можно было так назвать нападение на довольно небольшую группу охотников стаи разъяренных кабанов. То есть кабаны только одного охотника убили, но почти всех остальных сильно поранили, и раненые сами быстро померли: тут с медициной дела обстояли далеко не лучшим образом и аптеки по две штуки на квартал еще не открылись. А эта троица тогда как раз на охоту не выдвинулась: у костра сидели и ужин на всех готовили, а потому и живыми остались. Но проблема для них заключалось в том, что дороги домой никто из них просто не знал — и они решили идти буквально наугад.

То есть сейчас народ-то умел верно угадывать: эти примерно «одну луну» искали какую-то речку, а затем просто пошли вдоль берега, так как точно знали, что все речки в конечном итоге текут мимо их городища. Вот только с выходом в путь они сильно подзадержались: сначала ждали, пока все раненые не помрут (точнее, надеялись, что хоть кто-то из «знающих дорогу» выживет). Потом еще сколько-то времени (мне понять сколько именно, так и не удалось) «собирали вещи»: у группы было много очень ценных предметов, и все утащить не получалось и долго решали, что все же можно с собой и не брать. Но все равно набрали столько, что пришлось с собой и какую-то волокушу тащить, поэтому и скорость передвижения была… удручающей. И сообразить, что с волокушей у них до дома дойти не получится, они смогли только когда уже снег выпал — то есть вообще вчера. А у них уже сил быстро идти даже налегке не оставалось — но на их счастье, я на пути оказался…

А на мое счастье тут уже была какая-то религия — и эта троица теперь могла домой вообще не спешить: они «официально считались мертвыми». То есть если через «четверть луны» после выпадения снега не вернутся, будут считаться, и если они придут в город позже, то их там просто убьют: мертвым в городе жить нельзя. А доставить их в город до указанного срока я все равно не мог: вот была бы у меня лодка… но лодки у меня не было. Так что все трое согласились «войти в мое племя», так как это сейчас тоже рассматривалось в качестве допустимого варианта не превращаться в «официально мертвых». Правда, вроде бы для такого перехода предусматривался какой-то «религиозный ритуал» — но я тетке сообщил, что «в моем племени такой переход производится мытьем в бане с мылом», и она успокоилась: раз все сделано «по правилам», то и волноваться не о чем.

Тем более волноваться не стоит, раз их приняли «в очень богатое племя»: тут уже народ про медь знал, и кнопки на моей рубашке у тетки когнитивный диссонанс не вызвали, однако она сказала, что «они очень дорогие», ведь тут медь только на украшения богатым людям шла. Но на этом «все хорошее» закончилось: хотя народ в целом не голодал, но это опять было «средней температурой по больнице», так как уже «имущественное расслоение» началось и от пуза жрали только вожди племени. А женщины сейчас почти наравне со скотиной шли, и основной их работой было прокормление мужчин. То есть вся готовка, стирка (и меня порадовало, что это уже стало нормой жизни), уход за детьми. А вот если с детьми получалось плохо, то в этом исключительно женщин и обвиняли: у моей гостьи детей не было (точнее, один ребенок родился, но почти сразу и умер — и ее просто выгнали за это из дому). А потом ее в мужья взял другой мужчина, охотник — и вот с ним она как раз на охоту столь неудачную и вышла…

То есть она думала, что неудачную, но, надеюсь, скоро она мнение свое изменит. Потому что «концепция поменялась», и поменялась она более чем наглядно: когда я на следующий день зашел в «баню» чтобы уже детскую одежду выстирать, я обнаружил в ней «посылку от этих». Небольшую, как «эти» и предупреждали, но обещающую сытую зиму: кроме сорока четыре коробок с пакетиками влажного корма для котиков там лежали два «монгольских» лука, причем еще «неандертальских», с пластинами из носорожьего рога, как раз тех, с которым Бых на охоту бегала, два больших тула с охотничьими стрелами (с «бронебойными» наконечниками'), пять экземпляров любимого «поварского» топорика младшей и два уже нормальных топора. И две пилы: ножовка и «Дружба-2», которые я в позапрошлой жизни для себя сделал. А еще там лежала еще одна переноска с дюжиной стальных кошачьих мисок, шестью парами белья и шестью парами носков (даже не стираных, но это было и не особо важно), двумя джинсами и двумя рубашками джинсовыми. И отдельно лежали шесть молочных бутылок с солью, две сумки с еще нераспечатанными кошачьими лотками, и еще несколько «мелочей»…

Не знаю, «эти» ли за мной следили и решили, что мне это из-за «роста численности племени» будет необходимо или просто случайно по времени «посылочка» совпала, но я предпочел считать, что «этим» понравилось, что я для ухода за котиками дополнительную рабсилу изыскал. Потому что «мелочи» были слишком уж специфическими: зимние сапоги из шкуры муфлона мехом внутрь, которые мне Бых сшила (с «рифлеными» подошвами из мамонтовой кожи — я лично в них «рифленность» еще долго вырезал) и еще три пары обувки, уже выделки Быщ — но размеров примерно как для моих «гостей». То есть гостям обувка была немного великовата — но если какие-то портянки еще надеть, то вполне подходящая даже для дальних переходов. Так что на следующий день я с теткой (которую звали очень забавно: Неряша) пошел забирать брошенную волокушу. Ведь это должно было быть недалеко: бросили они ее как раз утром того дня, как до меня дошли — а шли-то они ну очень медленно…

И действительно, волокушу они бросили очень недалеко, так что мы еще до обеда вернулись. И все брошенное с собой притащили: я очень вовремя догадался с собой санки взять. Так как «нормальные лыжи» у меня получились не особо годные для использования именно в качестве лыж в лесу (палки-то были тонкие и лыжи получись слишком для рыхлого лесного снега узкими), я из них как раз простенькие санки и спроворил. И узнал, что у нынешних хронотуземцев считается «большой ценностью» — и самым ценным в притащенной барахле был, оказывается, топор. Каменный, с просверленной дыркой для ручки, годный разве что для рубки хвороста, ну или для того, чтобы при разделке туши крупного зверя им кости переламывать: в принципе лезвие было относительно острым, но слишком уж относительно, так что кости при ударе им скорее всего именно переламывались. А Неряша сказала, что таких топоров во всем племени было очень немного…

Еще из «ценностей» там был лук (простой, но с порванной тетивой и без стрел), две каких-то хитрых дубинки: там в дерево были вставлены острые камни: мне Неряша сказала, что такие дубинки лет по десять выращивается камни вставлялись в вырезанные в живом дереве отверстия, а потом народ просто ждал, пока эти камни в дерево прочно не врастут. И, что гостья сочла самым ценным, что-то вроде палатки из шкур. Я поначалу подумал, что палатка из шкуры тура или лося сделана, уж больно она тяжелой была, но дома выяснил, что в нее просто четыре непростых камня просто были завернуты: из этих камней в палатке очаг делался. И сами камни тоже именно делались и они даже ценнее самой палатки были…

То есть камни были ценными для нынешних людей, а я даже не знал, как их вообще можно использовать. Неряша-то собралась как раз в этой палатке зимой со своими мальчишками и жить (старший, десятилетний, был для нее вроде как пасынком, а младший — вообще родным братом), но я решил, что уж лучше в тесноте зиму провести, но не простужаться и не помереть. И в сытости: оказалось, что молодая женщина и готовить умеет довольно неплохо. То есть мясо она готовила вообще отлично, а грибы варить я ее научил — и теперь, возвращаясь с охоты, я был уверен, что дома меня ждет вкусный (то есть действительно вкусный, а не просто съедобный) обед. Да и после того, как лед на реке достаточно окреп, в меню почти каждый день и рыба была… вареная: что-то «эти» сковородку мне хотя бы одну все же зажали. Ну да ничего, будет у меня сковородка, и не только она. Вот наступит весна…

А зимой я большей частью на всяких птичек охотился. То есть особого разнообразия съедобных птичек я не наблюдал, но почти каждый выход на охоту заканчивался тем, что я приносил глухаря или пару тетеревов. Их, конечно, очень непросто подстрелить, все же птички-то осторожные были — но мастерство не пропьешь! Периодически удавалось подстрелить каких-то дроздов: их было много, но они, как правило, меня на выстрел не подпускали, так что дрозды были «редким лакомством». А еще я иногда (то есть тоже почти каждый раз) подстреливал разных свиристелей, сорок и ворон, белки часто попадались — но эту «дичь» я домой все же не носил (кроме свиристелей, да и то, если мне тетеревов не попадалось), а оставлял поблизости от логова соседской рыси. И, как оказалось, оставлял ее я не зря: как-то раз, вернувшись, я застал Неряшу в состоянии полного ступора, а когда я ее чуть ли не пинками привел в чувство, она сказала, что днем к дому подошла рысь и положила буквально на пороге зайца… а вышла она посмотреть на то, что во дворе происходит, потому, что Таффи и Тимка что-то «важное» орать ей начали. Но орали звери явно не с испугу, и не сердито: нынешние люди все же были «ближе к природе» и Неряша с детьми уже понимали, что хищники мои хотят сказать. То есть отличали «дайте жрать» от «почистите лоток» — а тут из сообщение оказалось непонятным…

В своей исходной жизни я неоднократно слышал о том, как рыси людям приносят добычу — но это речь всегда шла о прирученных уже зверях. Однако я вроде уже котиков понимать научился и точно знал: эти звери не приручаются. Совсем не приручаются, но они могут человека «принять в свою стаю» — и соседняя рысь вроде нас решила как раз в свою стаю и принять. И это при том, что я ее и видел-то в лесу всего пару раз… правда, как раз когда я ей свою «дань» приносил, так что похоже, мы со зверем друг друга поняли. Совсем, похоже, поняли, и я теперь вроде даже за хищников моих мог не бояться, если они захотят в лесу поохотиться. Лучше, конечно, это не проверять, но ощущение осталось.

Кстати, зайцев в лесу было очень много — если по следам судить. Но вот эту зверюгу я никогда не умел добывать, так что и не заморачивался. А вот Неряша решила заморочиться: луков-то у меня два было и она решила тоже охотой заняться. Ну да, после первой попытки выстрелить из «монгольского» лука она визжала как резаная — это когда я ей рану от тетивы йодом заливал, но зато она осознала, что рукавицу я на левую руку не от мороза надеваю, и дела у нее пошли на лад. Правда, за всю зиму она только двух зайцев смогла подстрелить, но добыла очень вкусную косулю, так что «зимний стойловый период» у нас закончился тем, что все население моего дома изрядно размордело. То есть перестало напоминать жертв Освенцима, и это меня порадовало: на следующий строительный сезон у меня вызрели довольно агрессивные планы. Тем более, что у меня появилась целая кожаная палатка — и я уж как-нибудь сумею объяснить Неряше, что в исходном виде она куда как менее ценна, чем в качестве «рабочего материала»…

Однако весна (наступившая уже ближе к концу апреля) обеспечила и других забот более чем достаточно: я же про сельское хозяйство не забыл несмотря на обильную мясо-рыбную диету. Правда, «эти» мне хотя бы одну захудалую стальную лопату не подкинули, но я вспомнил, чему меня учила еще Гых — и грядки вскопал просто заостренной палкой. Потому что мне они пока еще очень небольшие потребовались — у меня всего зерна (даже если все зерна смешать) и набралось-то с полстакана — однако это отнюдь не стало поводом их не посеять. Причем в «тщательно подготовленную почву»: я даже почву эту избавил он сорняков (просто после обустройства грядок разложив на них костры), а затем добавил подготовленного еще с осени компоста. А когда моя «посевная» закончилась, я поручил Вассе — так звали старшего мальчишку — вокруг грядок снова «плотный плетень» обустроить, для чего ему выдал один «поварской топорик» и приступил к уже «индустриальному строительству». Правда, поначалу я решил все же дом попросторнее поставить, все же в моей крошечной халупе вчетвером не очень-то и просторно… вшестером, я ведь и детей должен был считать — но решил, что «индустриализация важнее» и стал строить «железную печь».

Вероятно, слишком уж громко я причитал по поводу того, что все нужное «опять построить не успею так как рук не хватает», так что Неряша предложила мне просто «еще людей в племя принять». Откровенно говоря, мне очень не хотелось с местными связываться, но моя домохозяйка сказала, что кроме «городских» есть еще в окрестностях и люди «совершенно ничьи»: несколько небольших команд, в свое время не успевшие до срока в город с охоты вернуться, по окрестным лесам бродили, и она даже точно знала, где одна такая команда пасется. Небольшая, по ее предположениям (а точно этого знать вообще никто не мог) их там было максимум человек пять… то есть пятеро взрослых мужиков и несколько баб с детьми, но и дети там точно не младенцами были. Вот только чтобы из позвать, нужно было на их «кормовую поляну» придти — а у меня ни малейшего делания оставлять Таффи с Тимкой или тащить их куда-то не было. И сама Неряша в этом энтузиазма не проявила, но она предложила «за новыми людьми» отправить уже Вассу, и мальчишка, немного ее предложение обдумав, согласился. Правда, «при определенных условиях», но мне эти условия показались необременительными. Потому что мальчишка попросил подарить ему «поварской топорик», причем лишь после того, как он не просто сходит, куда надо, но и «новых соплеменников» ко мне приведет.

Васса ушел, а я продолжил «строительство», причем изначально решил, что строить нужно сразу «большую» печку. Потому что в большой можно и чугун потом сварить, а если в нее дуть не изо всех сил и использовать дутье холодное, то как раз «губчатое железо» и получится. И печь желаемую я выстроил недели за три, а следующей я стал строить печь уже «угольную». И не просто все успел выстроить до возвращения Вассы, но и даже один раз печку железную запустить…

Оказалось, что Неряша меня все-таки немного обманула. Не со зла, просто за прошедшую зиму (а она просто в время своего «одиночного путешествия» с детьми стоянку видела, где эти «отщепенцы» незадолго до этого отдыхали) численность «ничьих людей» подсократилась. И Васса привел — в середине августа — трех взрослых мужиков и четырех взрослых же теток с тремя детишками, которые все были от лет так семи и старше. И одна тетка была заметно беременной — но все же хоть и небольшая, но толпа вполне взрослых людей многое может сделать. И дети тоже могут: их я просто отправил грибы собирать, а вот всех взрослых заставил новые дома строить. Не хоромы, а только чтобы было можно перезимовать без особых потерь, но пришельцы, увидев «референтный образец» предлагаемого для постройки дома, энтузиазм проявили просто бешеный — и до конце сентября целых три таких «избушки» поставили. А еще дров в лесу нарубили столько, что их — по моим прикидкам — зимы на три точно хватит. Ну, это если металлургией активно не заниматься, конечно. Но мне уже и на стройки внезапно стало наплевать: одна из пришедших ко мне теток по имени Мураша (я уже научился не смеяться над нынешними именами) рассказала, что в городе сейчас не только ячмень с пшеницей и коноплей выращивают, но и настоящую репу, причем репа была уже большой, она на пальцах показала, что репки вырастают сантиметров по пять в диаметре.

Но, что меня уже всерьез заинтересовало, так это то, что оказывается, в городе «давно уже» процветала «международная торговля», и она даже рассказала, по каким правилам такая торговля велась. В частности, рассказала о том, что «международные торговцы» пользуются «дипломатической неприкосновенностью», а еще подробно описала правила, по которым человек таким торговцем признавался. И вот это было уже очень интересно — и особенно интересно потому, что как раз сейчас в городе торговля и проходила.

Ну да, а там ведь и коровки водились с молочком, и лошадки (которых, правда, только на мясо выращивали). А то, что мне пока было нечего для такой торговли предложить… В любом случае, на нынешнюю «ярмарку» я не успевал, но вот к следующей (которая начнется где-то в конца июля) можно было много чего сделать из того, что будет «пользоваться устойчивым спросом». Причем не только в городе, но и среди приехавшего туда «международа» — так что все резко увеличившееся мое племя работать начало еще яростнее. Ну, раз я им сказал, что нужно еще поработать, они работать и стали, как указано. Просто потому, что Васса им, оказывается, рассказал, что «повелителю котиков» даже дикая рысь из лесу дань приносит. А рысь тут была, как я понял, животным не просто тотемным, но и невероятно уважаемым. И я до самой зимы узнавал все больше ( и все больше удивлялся тому) почему рыси (и теперь и Таффи с Тимкой) пользуются почетом и уважением. Узнавал, однако поверить в узнанное не мог. И не мог до тех пор, пока сам все же на торг в город не отправился. С двумя уже очень немаленькими котиками на плечах…