Колени и ладони заледенели. Каждое движение отдавалось болью в раненых ноге и боку. Тянуло гарью. Казалось, дым разъел пересохшее горло, горечь наполнила легкие. Флавий полз на четвереньках по ледяной изморози. Похожие на соль кристаллики льда искрились на призрачном свету, собираясь в белый узор. Впереди валялись обгоревшие чурбаны – все, что осталось от Егора, будто великан поиграл в исполинские городки.

Ближе всего лежала голова голема. Огонь сжег нарисованное лицо, чурбан покрывала черная потрескавшаяся корка.

– Егор! Ну что же ты… – Флавий подобрал коромысло, служившее деревянной кукле плечами, и, пачкаясь в саже, пристыковал к нему голову.

Чуда не случилось, деревяшки не соединились, как прежде. Флавий привычным движением коснулся груди, но с досадой отдернул руку, вспомнив, что медальона у него нет.

Шипя от боли, Флавий поднялся и заковылял к месту, где исчез Касьян. Через пару саженей уперся в невидимую стену. Под ладонями преграда пружинила и прогибалась, будто сложенная из прозрачного желе.

Флавий отошел на десяток шагов, разбежался и прыгнул, выставив вперед плечо. Раздался звонкий хлопок, Флавия перевернуло вверх ногами и обволокло водой. Едва успев сделать вдох, он зашарил вокруг руками, но не нашел опоры. Ни верха, ни низа – повсюду серая муть. Быстрое течение подхватило его, закружило и понесло. Воздух быстро закончился, горло свело спазмом, легкие раздирала боль. Флавий снова зашарил по груди и, не найдя медальона, задергался. Он зажал ладонями рот и нос, но тело свело судорогой, и челюсти разжались в безмолвном крике. Флавия швырнуло на что-то упругое. Оно натянулось и с чваком лопнуло. Свет резанул по глазам. Флавий упал на спину и ударился лопатками о что-то твердое, но не обратил на боль внимания. Выгнувшись, он жадно вдыхал воздух и не мог надышаться. Легкие горели.

Через пару минут Флавий пришел в себя. Он распластался на полу знакомого коридора. Вокруг тянулись зеркала, теряясь в бесконечной дали. В них сотни раз отражалось голое, испачканное в крови и саже тело, покрытое ссадинами и синяками. Лицо Флавия опухло, через лоб тянулся глубокий порез, на скуле краснела ссадина. Хуже всего выглядела рваная рана в левом боку. Под бурой запекшейся кровью белело оголившееся ребро. Вернулись озноб и усталость. Хотелось опуститься на пол, свернуться в клубок и уснуть, забыв обо всем на свете. Флавий чувствовал, что если ляжет, то больше не встанет. Он побрел наугад, опираясь на зеркальную стену, но через десяток шагов рука его провалилась в пустоту.

В обе стороны под прямым углом тянулся новый коридор. Те же уходящие в даль отражения в зеркалах. Флавий свернул налево. Через дюжину шагов встретился еще проход, за ним еще один и еще. Зеркальные стены тянулись, сворачивали и снова тянулись, и сворачивали. Флавий потерял счет ответвлениям и поворотам. Брел, будто во сне, и пропустил момент, когда зеркала помутнели и вокруг разлился густой туман. Мелкие холодные капли покрыли кожу. Флавий потянулся рукой, надеясь нащупать стену, но она исчезла. Влажный воздух щекотал ноздри, ступни касались мокрой травы. Флавий хотел уже повернуть обратно, когда краем глаза заметил мелькнувшую тень. Он резко повернулся. Саженях в трех от него в тумане брел человек. Размытый силуэт то появлялся, то пропадал в похожей на кашу белой взвеси. Незнакомец сутулился и тяжело переставлял ноги, словно шел по колено в воде.

– Э-эй! – Флавий махнул ему рукой, но тот даже не оглянулся.

Туман еще больше сгустился, силуэт бредущего человека превратился в серое размытое пятно. Ныл бок, в ноге поселилась тупая боль, Флавий сосредоточился на маячившей впереди тени и поспешил за ней. Прошла четверть часа напряженной ходьбы, когда впереди глухо хлопнула дверь.

Флавий побежал на звук. Вскоре его босые ноги зашлепали по паркету. Повеяло пряным запахом камфары. За рваными белыми хлопьями показался вытянутый зал с каменным полукруглым потолком. Вдоль стен выстроились шкафы высотой в полтора человеческих роста. Сквозь стеклянные дверцы виднелись полки с плотными рядами книг и прозрачные колбы разных размеров. Внутри них в желтом формалине плавали змеи, ящерицы, жабы и лягушки. В стене, в глубокой нише, блестела емкость локтя в три высотой. В ней, как муха в янтаре, зависла лысая человеческая голова. Округлость стекла искажала пропорции. Веки закрытых глаз мертвеца казались опухшими, щеки округлились, словно тот хотел дунуть, нос торчал безобразной картофелиной. На затылке у головы имелось второе лицо: распахнутые маленькие глазки, сморщенный носик, рот, раскрытый в безмолвным крике.

Флавий узнал это место. В детстве он десятки раз бегал по залам Кунсткамеры в отцовский кабинет. Впереди показалась еще одна дверь. Послышались голоса, звонкие удары по металлу. Флавий поспешил на стук. По периметру следующего зала также тянулись шкафы с книгами, банками и колбами. В центре на постаменте покоился черный камень. Очищенный от наростов и грязи, он походил на гигантский грецкий орех, покрытый вязью из бугорков и прожилок. Стоящие рядом родители едва доставали головами до его середины. Отец опирался на небольшой верстак с молотками и зубилами. Мать, закрыв глаза, водила ладонью по бугристой поверхности камня. Казалось, она вслушивается в то, что творится под черной скорлупой.

Флавий который раз хотел с криком броситься в объятия к родным, но ноги его словно приросли к полу, а горло сдавило так, что он не мог выдавить ни звука.

– Здесь! – Мать открыла глаза и указала пальцем в углубление на бугристой поверхности.

Отец поспешно взял с верстака зубило и молоток, вставил стальной коготь в указанное место и ударил. Звякнул металл, камень глухо заурчал. По его поверхности сверху вниз прошла трещина, похожая на застывшую черную молнию. Послышалось тихое шипение. Трещина начала расти, раскалывая камень пополам. Из его нутра заструился легкий черный дымок.

Ушаков-старший отступил на шаг, а мать, напротив, приблизилась вплотную к камню. Через минуту трещина раскрылась локтя на три. Внутри виднелась похожая на уголь «мякоть». В центре черноты сияла серебром миниатюрная круглая жемчужина.

– Это чудо! – В голосе матери звенел восторг.

Она протиснулась между угольных створок, потянулась, и в ее руке засияла серебряная сердцевина камня. Зал озарился белым мерцанием. Огонь нисколько не вредил матери. Она выбежала на свободное место, подняла сияющую жемчужину над головой и закружилась по паркету в радостном танце. Отец, улыбаясь, подошел к ней.

Серебряные всполохи наполнили зал. Мать повела рукой, и в воздухе остался сияющий след. Он задвигался, вытягиваясь в серебристую нить. Мать схватила ее конец и принялась делать стежки, словно вышивала по ткани. Нить тянулась и тянулась и вскоре сложилась в сияющий восьмиконечный цветок с острыми треугольными лепестками. Отец обошел вокруг него и осторожно дотронулся до стебля. От прикосновения тот рассыпался на рой огоньков. Они, словно светляки, закружились между отцовскими пальцами и снова собрались в нитку.

– Мы нашли исток волшебства! – Мать бросилась к отцу, он прижал ее к себе и поцеловал. Она вырвалась из его объятий, обернулась к цветку и дернула за кончик листа. За ее пальцами потянулась мерцающая нить, «вышивка» начала стежок за стежком распускаться. Мать намотала нитку на запястье и снова провела по воздуху сердцевиной камня.

Отец отступил на пару шагов, зачарованно наблюдая за действом. Оба родителя так увлеклись, что не заметили происходящего за их спинами. На внутренней стороне камня замерцали красные всполохи, загорелись миниатюрные пентаграммы, ромбы и шестиугольники. Камень заколыхался, обращаясь в густой угольный дым. Черное марево заклубилось и собиралось в два отростка, похожих на бычьи рога.

Флавий напряг связки и хотел было крикнуть родителям, чтобы они побереглись, но, как ни старался, не смог победить немоту. Камень исчез, превратившись в черные щупальца. Они ринулись сзади к отцу, ударили в спину и проткнули насквозь. Ушаков-старший выгнулся, как в припадке падучей болезни. Его оторвало от земли и подняло на полсажени в воздух. Дым втянулся в отца, словно деготь в паклю, покрыв кожу смоляными разводами, а лицо – зеркальной пленкой.

Почуяв неладное, мать резко обернулась.

– Нет! – Она подскочила к отцу.

Сияющая сердцевина камня в ее руке коснулась отцовской груди. Брызнули, ослепляя, искры. Когда Флавий снова смог видеть, чернота почти исчезла с тела отца. Остатки ее на глазах впитались в его кожу. Он обмяк и со стоном упал на пол. Стены зала закружились, сливаясь в мутную пелену. Флавий растопырил руки, чтобы не упасть. Его замутило, и он едва сдержал рвоту.

– Пусть Феодор Стратилат стережет зверя, – послышался приглушенный голос матери. – Он хранит сына, будет хранить и тебя.

Кружение остановилось. Пахнуло жаром. Шумно работал кузнечный мех – вдох-выдох, словно сопит великан. В печи мерцали раскаленные угли, оранжевое пламя лизало днище почерневшего от копоти тигля. Внутри емкости кипел серебристый металл, похожий на ртуть. Александр Ушаков схватил тигель щипцами, поднял и понес к гипсовой форме. Рядом с гипсом лежал образец – древний медальон-змеевик из отцовской коллекции: на лицевой стороне Феодор Стратилат держит копье, на обороте вьются змеи вокруг головы Горгоны.

Струйка серебристого металла полилась в горлышко формы.

– Камень должен был остаться на острове, – тихо сказала мать. – Я забыла, что волшебство имеет две стороны.

– За знание надо платить, – возразил отец.

Он ударил молотком по гипсу: тот рассыпался, среди осколков лежал серебристый кругляш. В руках святого блеснуло копье. Отец поддел змеевик щипцами и окунул в чан. Вода забурлила, в воздух с шипением поднялись клубы пара.

– Цена слишком велика, – в голосе матери послышалась горечь. – Нельзя было трогать исток.

Кузница исчезла. Флавий увидел вблизи материнские руки.

– На море, на окияне, на острове Буяне лежит горюч-камень Алабор, – послышался ее шепот, – сидит на нем пресвятая Богородица, держит иглу золотую, нитку шелковую, нитку в иголку вдевает, рану кровавую зашивает.

Ловкие тонкие пальцы продели цепочку в ушко серебристого медальона.

– Никогда не снимай его, – продолжила шептать мать, когда застежка защелкнулась на шее отца. – На сажень уберешь от себя змеевик, и зверь вырвется на свободу. – Мать открыла шкатулку наподобие табакерки, отмотала с запястья сияющую нитку и положила ее внутрь. – На черный день…

* * *

Флавий завис в пустоте. Он, будто невесомый, парил в безбрежном молочном небе – легко и свободно. Грудь распирало от восторга, хотелось кричать и смеяться. Подумалось, что хорошо бы здесь задержаться подольше. Как назло, в ноги вернулась тяжесть. Потянуло вниз, дыхание перехватило, и Флавий начал падать. В ушах загудел воздух, желудок свело спазмом. Полет резко замедлился, и ступни коснулись земли.

Белизна вокруг ожила, заворочалась, заклубилась. Глаза заслезились от дыма, в нос ударил запах гари. Со всех сторон хлынули звуки: крики, хрипы, конское ржание. Рядом грохнул взрыв. В ушах зазвенело, на голову посыпались комья земли. Флавий упал на колени, стараясь понять, где очутился. Впереди тянулось покатое поле, зажатое между рекой и лесом. В ржавой траве валялись в беспорядке человеческие тела: гренадеры, одетые в зеленые мундиры, и гусары в синих доломанах. У реки дымилась разрушенная батарея – в беспорядке валялись двенадцатифутовые пушки. В шаге от Флавия, раскинув руки, лежал молодой офицер. Открытые остекленевшие глаза неподвижно смотрели в небо, светлые курчавые волосы пропитались кровью. Чуть поодаль подмяла траву его лошадь с рваной дырой в боку. Под ней растекалась коричневая лужа.

Со стороны леса синей массой надвигались французы. Солдаты шли не спеша, вытянувшись в несколько неровных шеренг, стреляли, останавливались, перезаряжали ружья. Дружные хлопки выстрелов разносились над полем. Мерную дробь отбивал барабан. Из подлеска то и дело бахали орудия, со свистом летели снаряды, рассыпаясь у земли картечью. Похоже, русский отряд попал здесь в засаду. Флавий насчитал всего десяток уцелевших гренадеров и гусар. Отстреливаясь, они отступали к реке.

В обратную сторону через поле шагал человек. Флавий вгляделся и узнал отца, одетого в зеленую форму штаб-офицера артиллерии. Перепачканный в грязи и саже, в левой руке он сжимал оголенную саблю, правая рука висела плетью, по плечу расползлось бордовое пятно. Приблизившись, отец отбросил клинок и дернул за высокий воротник мундира. Лопнули нитки, отлетели пуговицы. Отцовская ладонь скользнула за пазуху и вытащила сияющий серебром медальон. Ушаков-старший резким движением сорвал с шеи цепочку, размахнулся и швырнул змеевик в сторону. Тот, сверкая, полетел в посеченные взрывами кусты терновника.

Раздался свист, саженях в двух от отца в землю с грохотом врезалась шрапнель. В воздух взметнулись камни и комья глины, с визгом разлетелась картечь. Но отец даже не шелохнулся. Замер, словно прислушиваясь к чему-то. Он вздрогнул и, закатив глаза, выгнулся. На его покрасневшей шее вздулись вены, из раскрытого рта вырвался хриплый рык. Кожа покрылась похожей на смолу черной слизью, грудь расширилась, разрывая одежду. Оголившийся торс вздулся буграми мышц, само тело выросло на полсажени. Суставы на мощных ногах вывернулись назад, как у кузнечика, лицо скрылось под черным матовым зеркалом.

Монстр утробно зарычал и, растопырив когтистые лапы, ринулся на французов. Те, завидев его, бросились врассыпную. Несколько солдат опустились на колено и дали залп из ружей. Пули если и попали в монстра, то не причинили ему вреда. Сделав пару гигантских прыжков, он оказался рядом со стрелками. Мелькнули когти, и двое французов отлетели в стороны. Их искалеченные тела заскользили по траве, оставляя за собой бордовые полосы. Беспорядочно забухали выстрелы. Пришедшие в себя командиры пытались организовать оборону, но тщетно. Касьян извернулся, мускулистой лапой поймал на лету ядро, развернулся и швырнул снаряд обратно. Шрапнель полетела по дуге и разорвалась над французскими редутами. Касьян обрушился на бегущих солдат. Послышались отчаянные вопли, взвизгнула и заглохла труба…

Яркая вспышка ослепила Флавия, уши сдавило, будто на глубине под водой. Он часто заморгал, пытаясь избавиться от плывущих перед зрачками пятен. Вокруг тянулось все то же покатое поле. Солнце поднималось над лесом, разгоняя утренний холод. Бой, видно, давно закончился, но в воздухе еще витал запах гари. Сквозь белесую дымку виднелись зеленые и синие мундиры лежащих в траве мертвецов. Меж ними бродили солдаты из похоронной команды. Собирали амуницию, грузили на телеги трупы гренадеров. Тела французов сваливали в кучи. Работали неторопливо и молча, словно боясь потревожить сон усопших. Только звенела упряжь и тревожно ржали лошади, испуганные близким запахом смерти.

Среди похоронщиков Флавий разглядел графа Оленева. В изодранном доломане и с окровавленной повязкой на лбу, тот потерянно бродил среди лежащих в траве тел. Время от времени наклонялся, переворачивал очередного мертвеца, качал головой и шел дальше. Возле куста терновника граф присел и что-то поднял с земли. В ладони его сверкнул серебром медальон…

* * *

Поле накрыли клубы то ли дыма, то ли тумана. С неба посыпался пепел, будто саваном покрывая поле брани. Меж белыми хлопьями устало брел человек.

– Постой! – в который раз окликнул его Флавий.

Незнакомец зашел в подлесок и углубился в чащу. Флавий побежал следом, ветки деревьев сомкнулись над ним, накрыв густой тенью. Чем дальше он шел, тем темнее становилось. Он вытянул руки, двинулся на ощупь и уперся в стеклянную стену. Ударил по ней кулаком и скривился от боли. Твердая, она казалась отлитой из хрусталя. По ту сторону в темном сумраке стоял человек. Флавий прильнул к стеклу, но не смог разглядеть лица незнакомца.

Вдалеке за стеклянной преградой вспыхнул белый огонек. Еле заметный, он медленно разрастался, становясь все ярче, будто по невидимой реке плыла звезда, раскачиваясь на волнах. Прошла минута, показались озаренные сиянием длинные волосы и платье до пят. Женщина несла огонь на вытянутых руках, яркий свет слепил, не давая ее рассмотреть. Она подошла к хрустальной стене. Огонь в ее ладонях сжался до размеров восковой свечи, и Флавий перестал дышать.

За стеной стояла мать в расписанном золотыми цветами красном сарафане: волосы схвачены вышитой бисером лентой, с висков спускаются медные рясны, составленные из фигурок птиц и животных. В открытой ладони матери горел белым огнем медальон-змеевик.

Резкий белый свет выхватывал из темноты стоящего рядом с матерью отца в парадном мундире с позолоченными шнурами и саблей на поясе. Ушаков-старший пристально смотрел на Флавия, голубые глаза его улыбались. За отцовской спиной бушевало черное пламя – смоляные языки в сажень высотой плясали в безумном танце.

Мать положила медальон на землю и отступила на пару шагов. Черные отростки метнулись к сиянию, окутывая его плотным комом. Взмах руки, и воздухе засияли десятки миниатюрных огней, похожих на порхающих светляков. Свет их рассеял воцарившийся было сумрак. Между матерью и отцом в воздухе висел черный круглый камень сажень в обхвате. Поверхность его еще колыхалась, но не прошло и десятка секунд, как она затвердела, покрывшись вязью из бугорков и прожилок.

– Папа! – Флавий с силой ударил кулаком по стеклу. – Мама!

Боль снова обожгла руку, но хрустальная стена не шелохнулась. Крик застрял у Флавия в горле. Мать и отец, живые, совсем рядом. Он снова маленький и беззащитный. Десятилетний мальчик в штанишках до колен и в белоснежной сорочке с кружевным воротником. Нет и не может быть меж ними преград. Флавий шагнул сквозь хрустальную стену и со всех ног помчался к родителям. Кинулся в объятия матери, и на его плечо легла теплая отцовская ладонь.

– Я скучал! – По щекам Флавия потекли слезы.

– Мы тоже, – ответила мать.

Он посмотрел в ее глаза, голубые, как безбрежное летнее небо, наполненное солнечным светом. Сделалось тепло и спокойно. Хотелось просто держать мать за руку и никогда не отпускать ее тонкие пальцы.

– Ты всех спас. – Она погладила Флавия по голове. – Мы гордимся тобой.

Он всхлипнул.

– Я не стал ученым, – Флавий посмотрел на отца. – Кадетский корпус, университет… Все оказалось напрасным.

– Ты поборол себя, – улыбнулся отец, – и узнал, что в жизни еще остались тайны.

– Как в них разобраться? – нахмурился Флавий. – Наука все объясняет, дает опору…

– Наука лишь говорит о том, что все можно познать. Наблюдение…

– Измерение, эксперимент, – продолжил Флавий.

– Верно, – кивнул Ушаков-старший. – Когда-то и микроскоп казался чудом. Представь, сколько всего наука будет знать и уметь через сто или двести лет. Нам это показалось бы волшебством.

– Понимаю. – Флавий вытер ладонями щеки и снова крепко прижался к матери. – Останьтесь со мной!

– Ты же знаешь, это невозможно. – Мать поцеловала Флавия в лоб. – Наша забота теперь – хранить камень. – Она мягко отстранила от себя сына. – Битва еще не закончена. Много семян посеял Касьян по миру. Они еще дадут всходы.

Мать достала из рукава небольшую шкатулку вроде табакерки. Крышка откинулась, и воздух вокруг наполнился мерцающим светом. Внутри на черном бархате лежала скрученная в несколько раз нитка, испускающая серебристое сияние. Мать вынула ее двумя пальцами и повязала вокруг запястья Флавия.

– Это тебе в помощь.

От руки по телу потек знакомый колючий жар, Флавий начал расти, детская одежда исчезла, через мгновение он снова стал взрослым. Меж ним и родителями возникла прежняя хрустальная стена.

– Мне трудно одному. – Флавий коснулся стекла.

– Мы будем рядом, – глухо отозвался отец, – и мать ведь дала тебе друга.

Флавий, будто наяву, увидел, как пальцы матери держат знакомую табакерку, разматывают сияющую нить и резким движением рвут пополам. Одна из половинок струится змейкой над землей. Внизу мелькают холмы с сочной зеленой травой, блестит река, тянутся, засеянные рожью поля. Проносится мимо плетень крестьянского двора с утлыми покосившимися постройками. Нитка поворачивает к дровянику, входит в лежащее на земле березовое полено и выскакивает из него с противоположной стороны. Летит к другим чурбанам, нанизывая их на себя, словно бусины. Деревяшки шевелятся, цепляясь друг за друга. Одна из них прилепляется к старому коромыслу, остальные складываются в подобие туловища, рук и ног. Собранные ниткой чурбаны разом дергаются, и на землю садится неказистая кукла.

За спиной зашуршало, и видение исчезло. Флавий обернулся. В двух шагах от него стоял Егор. Гарь сошла с его тела, обнажив белую древесину, и сам он изменился, будто над чурбанами поработал искусный резчик. Даже лицо голема обрело объем и форму.

– Я наградила его за верность, – послышался голос матери.

Флавий снова повернулся к родителям. Свет порхающих светляков бликовал на стекле – казалось, в воздухе рассыпались звезды.

– Нам пора. – Мать подошла к отцу, и он взял ее за руку.

Губы отца шевельнулись. «Прости», – прочитал безмолвное послание Флавий.

Он стиснул зубы, чувствуя дрожь во всем теле. Ноги его подкосились, свет погас, и мир поглотила беспросветная темень.