– Вы, Флавий Александрович, сегодня отдыхайте. – Городничий развалился в кресле за рабочим письменным столом, покрытым папками и листами бумаги. В руке отставной капитан держал написанный Флавием рапорт. Сам Флавий сидел на табурете напротив.

– А как же… – Он привстал со своего места.

– Не волнуйтесь, – перебил его городничий, – я распорядился отправить в Солошино четыре подводы с провизией. Не хватит – отправлю еще. – Он потер гладко выбритый подбородок. – Везет же вам, Флавий Александрович, на приключения. Надо же, буря в наших краях, да еще такая! Целое село срезала под корень.

– Ничего удивительного, – невозмутимо ответил Флавий. – Холодный и теплый воздух смешиваются и производят вращение, то есть вихрь. Так нас учили в университете.

– Стало быть, – нахмурился капитан, – про Касьяна Черного все досужие выдумки?

– Воображение у нашего мужика будь здоров, – хмыкнул Флавий. – Романы не сподручно крестьянину сочинять, но придумывать байки он горазд. Нашелся бы какой писатель все выдумки в книге запечатлеть – прославился бы. Вот я намедни слышал историю про мертвую панночку, что по ночам из гроба вставала…

– Ступайте, Флавий Александрович! – раздраженно отмахнулся городничий. – Но завтра извольте с утра на службу. В ваше отсутствие сапожник из мастерской возле рынка пропал. Заказ мой бросил. Прямо напасть какая-то!

Флавий встал и откланялся. В Кобеляки он вернулся поздно ночью, толком не поспал, на рассвете надел новый мундир, запряг лошадь и поскакал в управу строчить рапорт. Глаза слипались, в голове шумело, хотелось наконец прилечь и отдохнуть. Но сразу уйти домой ему не дали. Гузь и двое казаков поджидали у входа в конюшню. Флавий узнал приятелей пристава. Первого, коренастого и лысого, звали Данило, второго, пожилого с длинными обвисшими усами, – Василем. Оба под стать Гузю – горазды выпить и погулять.

– Ты куда, брат, собрался? – Пристав, как всегда, ухмылялся во весь рот, обнажив желтые прокуренные зубы. – А как же обмыть твое возвращение?

– Вам не надо отправляться на службу? – Флавий шагнул в сторону, чтобы обойти компанию. – Говорят, мастеровой пропал.

– Работа не волк. – Гузь преградил дорогу. – Отдохнуть в хорошей компании никогда не помешает. Приходи вечером в шинок, уважь побратимов.

Двое его сотоварищей осклабились и согласно закивали.

– Ладно, – сдался Флавий, лишь бы отделаться от навязчивых сослуживцев. – Вечером будет видно.

– Заедем за тобой, Флавий Александрович. – Гузь посторонился.

– Прилипчивый ты, что пиявка. – Флавий подошел к своей кобыле и принялся отвязывать поводья.

– У каждого свои достоинства, – гоготнул пристав.

Флавий забрался на лошадь и направил ее на выход.

– Будь готов! – услышал он вдогонку и, не оборачиваясь, махнул рукой.

Небо хмурилось темными облаками. В прохладном воздухе пахло скорым дождем. Флавий выехал из ворот управы и повернул в сторону рынка. Несмотря на раннее утро, город уже проснулся. По улицам громыхали подводы, пешие горожане торопились по мастерским и лавкам, во дворах за заборами суетились по хозяйству бабы, лаяли собаки, визжали свиньи, голосили дети. По переписи – без малого десять тысяч душ. Крестьяне, мещане, мастеровые и служилые сошлись на пятачке между Кобелячкой и Ворсклой.

Флавий выехал на Троицкую улицу и остановился у суконной мастерской. Долго торговался с тощим хозяином в выцветшем зипуне. В итоге взял безразмерный штопаный дорожный плащ, некогда принадлежавший громиле-гренадеру, ермолку размером на телячью голову, длинный вязаный шарф в пять локтей и плотные кузнечные рукавицы.

Из мастерской он пешим порядком отправился к рынку. У входа купил у дородной розовощекой тетки горшок еще теплого коровьего молока и неспешно повел лошадь в обход лавок в конюшенный закут. По выходным рынок превращался в шумную ярмарку, теперь же казался по-сиротски опустевшим. Между рядами слонялись праздные зеваки. Ветер гонял пыль и палые листья. Но продавцы, как актеры перед представлением, уже заняли свои места, ожидая хоть вшивого покупателя.

В конюшнях царило такое же уныние. Торговцы, завидев Флавия, оживились, принялись наперебой предлагать товар. Выбор оказался небогатым: с десяток упряжных кляч и тройка рабочих тяжеловозов. Из верховых – пара донских: гнедой мерин и серый жеребец. Флавий хотел было взять мерина, норова явно спокойного, но остановился на жеребце. Больно уж окрас понравился, и выглядел тот покрепче. Представилась лихая скачка по полям, сигание через овраги. Всколыхнулись детские мечты – в гусарских рядах вместе с отцом гнать к Неману гвардию Бонапарта.

Коня звали Сивым, под стать окрасу. Его хозяин, приземистый чернявый здоровяк явно татарских кровей, заломил цену в двести рублей, но Флавий не стал торговаться. Отдал свою кобылу, купленную еще в Озерцах, за тридцатник, остальное доплатил ассигнациями. Вдобавок взял еще с доставкой пять мешков овса.

На деле Сивый оказался покладистым. Спокойно позволил себя оседлать, принял на спину нового хозяина и, почувствовав свободу от стойла, бодро пошел рысью. Проскакав мимо лавок, Флавий выехал к реке. Вдоль берега тянулись усадьбы местного дворянства – в основном двухэтажные деревянные дома, но среди них выделялось несколько каменных. Особняк кобелякского головы, украшенный классическим портиком в четыре колонны с фасада, будто перенесся с набережной Невы. К зданию вела широкая аллея, окруженная подстриженными декоративными кустами и клумбами на английский манер. Деньги у головы явно водились.

Флавий проехал вдоль кованых оград, миновал земляные валы старой казацкой крепости. Выехав на пустынную Екатеринославскую дорогу, он дал коню шенкеля. Сивый как ждал этого – фыркнул и понесся бешеным карьером. От восторга у Флавия перехватило дыхание. Он прильнул к лошадиной шее и будто летел над землей. Сердце его колотилось, губы растянулись в улыбке, из горла вырвался радостный крик.

Вскоре пришлось Сивку осадить. Дорога снова пошла вдоль реки, впереди показалось поле лопухов, а за ним – домишко Флавия. Он завел коня в стойло, распряг, протер насухо, кинул сена и отправился в дом.

Как только Флавий открыл входную дверь, к нему с радостным лаем бросился Жучок. Блестя черными пуговками глаз, он прыгал на еще не окрепших лапах. Оказавшись на руках у хозяина, принялся лизать ему пальцы.

– Я тебе завтрак принес. – Флавий вынул из дорожной сумки кувшин с молоком, наполнил глиняную плошку и поставил на пол.

Жучок принялся лакать.

– Ешь, тебе расти надо, – Флавий почесал щенка за ухом.

В комнате было натоплено. На раскаленной печи грелся чан с водой. Флавий начал раздеваться.

– Егор! – крикнул он, вспомнив о покупках.

Половицы в спальне за стенкой скрипнули, послышались тяжелые шаги. В дверях гостиной появилась нескладная фигура голема в сапогах, бордовых шароварах и белой свитке.

– Вот, примерь. – Флавий протянул Егору одежду, купленную в городе.

Голем надел ермолку, несколько раз обернул вокруг головы шарф, скрыв нижнюю часть лица. Натянул плащ и накинул капюшон. Вид получился зловещим, но вполне человеческим. Так можно и по двору пройти, и в город в крайнем случае выехать.

Довольный проделанной работой, Флавий приказал Егору готовить баню и стирку. Сам вытряхнул из дорожного мешка грязные вещи. В куче белья заметил скрученный платок, раскрыл его и положил на ладонь раскрашенного оловянного гвардейца.

– Будешь стоять в карауле. – Флавий водрузил солдатика на дверной наличник.

Егор притащил из коморы здоровенную деревянную бадью высотой в человеческий рост, налил в нее из чана кипяток и разбавил ледяной водой из колодца. Флавий разделся донага, залез в емкость и застонал от удовольствия, наслаждаясь окутывающим теплом. Наконец-то можно отпустить тревожные мысли и сбросить накопившуюся усталость.

Он поджал ноги и с головой погрузился в воду. Выдохнул воздух и сжал зубы, дожидаясь удушливого спазма. Как только по телу прошла первая судорога, змеевик на груди вспыхнул колючим жаром. Флавий направил горячий поток в легкие и через секунду почувствовал, что больше не нужно дышать. Он улыбнулся. Хоть так получалось управлять медальоном.

Как недавно в Днепре, Флавий завис под водой, наслаждаясь подобием полета. Вокруг россыпями драгоценных камней горели звезды – белые, голубые, красные, желтые. Разной яркости и размеров, они медленно вращались, широкими рукавами закручиваясь в спирали. Флавий потянулся к сияющей бриллиантовой нитке, она придвинулась к ногам, превратившись в дорогу из рассыпанной соли. Он шагнул на нее, белые кристаллы зашуршали под ступнями и вздрогнули, словно от удара. Потом еще раз и еще. Звездная гладь заволновалась и, как стекло, покрылась трещинами, грозя осыпаться тысячью осколков. Флавий схватился за края бадьи и рывком вынырнул, жадно глотая воздух.

Во входную дверь настойчиво колотили. Жучок выбрался на середину комнаты, отчаянно рычал и лаял звонким фальцетом.

– Флавий Александрович! – послышался из-за двери голос Гузя. – Пора!

– Сейчас! – Флавий вылез из бадьи, смахнул со спинки стула полотенце и, оставляя мокрые следы, прошлепал за одеждой в спальню, проклиная Гузя и данное ему обещание.

* * *

В шинке, как обычно перед закатом, народу набилось под завязку. Казенные крестьяне, казаки, мелкие чиновники сгрудились за длинными дощатыми столами. Галдели, пили из стеклянной и глиняной посуды черное пиво и мутную белесую брагу, хлебали борщ, ели поджаренное на вертеле мясо, вареники и галушки, сало и колбасу. Под потолком клубилось чадное облако – смесь табака с дымом жаровни.

От тяжелого спертого воздуха у Флавия заслезились глаза. Он пробрался вслед за Гузем, Василем и Данилой к раскрытому окну в дальнем конце зала. Они согнали трех уже порядком захмелевших крестьян и плюхнулись на дубовые лавки. Пышногрудая улыбчивая девица в нарядной вышиванке принесла пиво и вяленое мясо. Гузь не преминул ущипнуть ее за толстый округлый зад и получил смачную, но незлобную оплеуху.

Есть не хотелось. Флавий забился в угол и вяло цедил ненавистное пиво. Гузь с сотоварищами болтали о службе, переругивались и травили байки. То и дело над столом разносился веселый гогот, и дубовые доски сотрясались от стука тяжелых глиняных кружек. Тепло и духота размаривали, Флавий слушал вполуха, но насторожился, как охотничий пес, уловив знакомую тему.

– Рыбаки давеча свет в омуте видели, – говорил вполголоса Данило, – будто кто с факелами под водой кружит.

– Как же факелы под водой горят? – хохотнул Василь, отставив кружку.

– Известное дело – бесовский огонь, – Данило перекрестился. – Им черти в аду печи топят. От самой нави и поднимается свет.

– Придумают от скуки всякое, – махнул рукой Василь.

– Не скажи… – Данило придвинулся к столу. – Бесовское семя, оно повсюду. Вот лет пять назад случилась засуха у кума в селе за Днепром. Хоть бы капля за все лето, невмоготу. Хлопцы от досады принялись топить баб, о коих слышали, что они ведьмы. Три бабы не потонули. Стали их пытать, не ведьмы ли? Все три признались.

– Да-а… – протянул скучающий Гузь. – А что, Флавий Александрович, – он панибратски толкнул Флавия в плечо, – рассказал бы нам, что в губернии деется. Сидим в городе безвылазно, а балакают, на окраинах настоящая-то чертовщина прет, Черный Касьян балуется.

– Про чертовщину тебе здесь любой лучше меня расскажет, – Флавий с притворной усмешкой кивнул на завсегдатаев шинка, беззаботность рассказа об утопленных бабах его потрясла. Хотя, чему удивляться, даже в Москве верят, что в городе сорок нет, оттого что святой Алексий приметил ведьму в сорочьих перьях и заклял сих птиц в престольную не летать. А под Рязанью балакают, что когда с убитой медведицы шкуру сдирают, то случается, вместо мяса под кожею находят бабу в сарафане. Россказней подобных не счесть, хотя местные, конечно, всех переплюнут. – Я могу лишь по науке сказать, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Огни в омуте могут от газа гореть или от природного электричества. – Сам же подумал, что надо наконец съездить к излучине реки и посмотреть, что к чему.

– Скукота твоя наука, – процедил Данило, – хотя, поговаривают, жалованье можно добыть приличное и хоромы каменные в самой столице.

– За наукой будущее и залог процветания государства. – Флавий выпрямил спину и тут же стушевался, поняв, что повторяет слова отца, его тон и позу.

– Будущее и без науки можно узнать, – осклабился Василь. – Я вот вчера к гадалке захаживал.

– Да ну! – оживился Гузь. – Это к рыжей, в таборе?

– Всю мошну на нее истратил! – крякнул Василь. – Та еще штучка. Нагадала, аж голова кругом пошла. – Он отхлебнул пива. – Недотрога… Два бугая у ее шатра стоят. Если прикажет, вмиг выставят. Видел, как одного болезного в реку спустили.

При упоминании о цыганке в памяти Флавия живо возникли сцены облавы, погоня и ночь, проведенная в стогу. Вспомнилось горячее дыхание у своего лица, дурманящий запах и сладость поцелуев. Тут же всколыхнулась обида, что кто-то еще ходит к девушке с огненными волосами, разговаривает наедине, домогается близости. Внизу живота заныло. Подумалось, увидеть бы ее еще разок.

Мечтания увлекли Флавия, и он сперва не почувствовал, как под сорочкой запульсировал змеевик. Голоса вокруг зазвучали глухо, как из колодца, по спине пробежал озноб. Флавий сглотнул, дернул ворот мундира и осмотрелся. За соседним столом, запрокинув голову, громко смеялся захмелевший тощий мужик в богатой свитке. Ему вторили три собутыльника из мастеровых. Перед ними лежал на блюде почти конченый поросенок, обложенный печеными яблоками. Стояли миски с рыбой и грибами, макальник с галушками, лежали колбасы. Пили соседи из цветных склянок дорогущую привозную перцовку. Да и сам предводитель компании выглядел богатеем. Кроме свитки из тонкого сукна, носил он нанковые шаровары, заправленные в блестящие красные сапоги, рядом с ним на скамье лежал парчовый кафтан. Смущали только впалые щеки богатея, обтягивающая кости смуглая кожа и лихорадочный блеск в глазах, причем отдаленно знакомых.

– Неси еще мяса! – махнул худощавый разносчице. – Я угощаю!

Тотчас к его столу заспешил тучный хозяин шинка. Раскрасневшийся и потный, он тащил блюдо со свиным окороком, подобострастно улыбался и кланялся тощему гостю.

Как только шинкарь вернулся на кухню, Флавий выбрался из-за стола, сославшись на бурление в животе, и пошел следом за толстяком. Отыскал его в чулане и прижал к стене.

– Что за мужик у тебя деньгами сорит?

– Мужик? – Шинкарь заерзал. – А, этот… Это лудильщик Андрейка с рынка. Два дня уже тут сидит.

– Андрейка? – память Флавия всколыхнулась. Вспомнился дед Тарас, говоривший про брата Андрея, живущего в Кобеляках. Не случайно, значит, лицо богатея показалось знакомым. – Чем расплачивается? – Флавий черпнул колючей силы из вибрирующего медальона и направил ее в руку, держащую толстяка. Тот дернулся, но не смог вырваться, придавленный, как муха, пинцетом энтомолога. – Ну? – Флавий сильнее надавил на грудь шинкаря.

– Золотом, – прохрипел побагровевший толстяк.

– Показывай! – отпустил его Флавий.

Хозяин заведения обмяк и осел на пол, как куль с картошкой. Всхлипывая, вытащил из-за пазухи две небольшие, с пол-ладони, желтые пластинки. Флавий вынес их из чулана на свет. Увесистые, неправильной формы и слегка выпуклые, они действительно выглядели золотыми. Казалось, от их острых углов исходит слабое свечение. Пальцы покалывало. От змеевика к ладоням побежали жаркие волны.

Флавий сунул золото в карман, вернулся в зал и начал пробираться к столу худощавого Андрейки-лудильщика. Тот, будто почуяв угрозу, поднялся, пьяно махнул своим собутыльникам и, пошатываясь, побрел к выходу из шинка. Кафтан его остался лежать на лавке. Флавий подождал, пока за Андрейкой закроется дверь, и протиснулся следом.

– Флавий Александрович! – сквозь шум окликнул его Гузь, но Флавий лишь отмахнулся.

Лудильщик плелся в сумраке улицы, освещенной светом взошедшей луны. Его белая свитка мелькала в темноте. Он то и дело останавливался, размахивая руками, грозил кому-то, выкрикивал бессвязные фразы. Флавий шел саженях в десяти позади мастерового, стараясь не упустить его из виду. Змеевик пульсировал, кровь гулко стучала в висках, ладони зудели от колючего жара.

В тишине по темному небу носились летучие мыши. Андрейка прошел мимо закрытых лавок. Ухоженные беленые дома сменились грязными покосившимися лачугами. Впереди показались ворота опустевшего рынка. Ветер гонял мусор между пустыми прилавками. Несло горелым кизяком.

Флавий отвлекся и пропустил момент, когда появились казаки. Три чубатых амбала обступили лудильщика, возвышаясь над ним неприступными скалами, готовыми потопить утлое суденышко. Флавий ускорил шаг, но не успел. Один из громил взмахнул рукой, голова Андрейки дернулась, и тощее тело опрокинулось на землю. Казаки принялись пинать его.

– Стоять! – Флавий рванул вперед.

Громилы оглянулись. Двое схватили лудильщика под руки и потащили в темноту ближайшего проулка. Третий встал посреди улицы. В руке у него блеснуло лезвие ножа.

Зуд в ладонях сделался нестерпимым. Флавий тряхнул руками, чтобы избавиться от него. С пальцев слетел сияющий шар и ринулся к казаку. Тот и охнуть не успел, как огненный снаряд ударил его в грудь и рассыпался белыми искрами. Бандит отлетел сажени на три и рухнул навзничь. За окрестными заборами взвыли собаки. Перескочив через распростертое тело казака, Флавий забежал в проулок, но там никого не увидел. Только глухие стены, редкие окна с плотно закрытыми ставнями и сточная канава по краю дороги с тухлой водой на дне.

Под собачий аккомпанемент Флавий поспешил обратно к месту драки. От поверженного бандита тоже след простыл. Остались только разводы от грузного тела в дорожной пыли. Сплюнув от досады, Флавий набрал в легкие воздуха и шумно выдохнул, унимая дрожь. Он осмотрел ладони, прислушался к себе. Новое проявление силы змеевика скорее пугало, нежели радовало. Жар исчез, но медальон продолжал греться.

Собаки, отработав концерт, унялись. По соседней улице со скрипом проехала телега, за ближним забором беспокойно захрюкала свинья. Флавий побрел было к управе, доложить о случившемся и забрать коня, когда запнулся о что-то мягкое. Под подошвой лежал увесистый холщовый кошель, перетянутый кожаным шнурком. Распустив узел, Флавий невольно отпрянул, вдохнув сильный пряный запах. Аккуратно перевернул находку. Из тряпичного нутра на ладонь посыпался искрящийся зеленый порошок. Следом выпало несколько уже знакомых золотых пластинок.

* * *

На обратном пути Флавий столкнулся с Гузем. Пристав шел по краю дороги, озабоченно крутя головой по сторонам. Рука его лежала на рукояти сабли.

– О, наконец-то! – ухмыльнулся он, увидев Флавия. – Ну, брат, прокатил ты нас. Благо шинкарь покладистый сегодня, даже денег не взял.

– Не взыщи, – развел руками Флавий. – Срочное дело появилось. Ты не слышал, у кого-нибудь золотишко в городе не пропадало?

– Не-е… – Гузь почесал затылок. – Нашел чего?

– Возможно, – уклонился Флавий от прямого ответа. – Посмотрим.

– Темнишь, брат, – прищурился Гузь, но Флавий лишь махнул рукой.

Они вместе зашагали к управе, но не успели миновать и пары дворов, как послышались крики и топот. Из ближайшего проулка выскочил на гнедой кобыле сотник, смотрящий за рынком. Молодой казак тяжело дышал, смахивая пот со лба. Лошадь его беспокойно топталась на месте. Оказалось, управские ловили по округе базарного вора. Пришлый крестьянин обокрал купца из Полтавы и теперь бегал по дворам вокруг рынка.

Ноги у Флавия ныли, хотелось быстрее добраться домой, но долг обязывал – пришлось помогать коллегам. Облава быстро превратилась в бестолковую беготню. Казаки, вздымая пыль, с криками скакалки по улицам, Флавий с Гузем гоняли вора дворами. Заходились лаем собаки, голосила скотина, орали дети. Вор прятался, с отменной прытью сигал через заборы и сдаваться не собирался. Ближе к полуночи уставшие и злые загонщики несолоно хлебавши разбрелись кто куда.

Гузь по дороге в управу свернул в шинок запить неудачу, и Флавию пришлось в одиночестве плестись до управы. От усталости он с трудом забрался в седло. Тело ныло, руки подрагивали. Флавий мысленно потянулся к змеевику, надеясь взять из него немного колючей силы, но тот мертво висел на груди. Пришлось рассчитывать на себя. На полпути Флавий задремал и чуть не свалился с откоса в реку. Чтобы освежиться, спустился к песчаному берегу и сполоснул лицо. Ледяная вода приятно бодрила.

«Не мытьем, так катаньем, – усмехнулся про себя Флавий, – заставлю тебя работать». Он разделся и, ежась, зашел в реку. Пальцы на ногах тут же свело, дыхание перехватило, но он упрямо шел вперед. Когда вода добралась до груди, оттолкнулся от дна и поплыл, широко загребая руками. На глубине нырнул. Холод сковал тело, течение подхватило и закрутило. Спазмом свело горло. Флавий сдерживался из последних сил, чтобы не глотнуть воду, но тут, наконец, ожил змеевик. Горячая волна прокатилась по телу, жар наполнил легкие, разгоняя удушье. Флавий тянул из медальона колючую силу, наполнял ею мышцы и скользил под водой, подгоняя себя мощными толчками рук и ног. Он то петлял между водорослей, похожих на щупальца диковинных тварей, то подплывал к поверхности, ловя лицом лунные отблески. Насытившись игрой, Флавий вынырнул и поплыл к берегу. На мелководье растер себя травой и песком, смывая пыль и грязь, въевшиеся в кожу за день. Тело горело, словно после парилки, усталость как рукой сняло. Флавий оделся и забрался в седло. Понукать коня не пришлось. Сивый сам рысцой поспешил по знакомой дороге к дому.

Ярко светила луна, призрачная дорожка растянулась по темным водам Ворсклы. В тишине изредка ухал филин да звякало коровье ботало на далеком выпасе. Запах речного ила смешивался с дымом пастушьих костров. На повороте к дому Флавий зажал бока коня и натянул вожжи – в распахнутом окне гостиной горел свет.

Флавий наскоро привязал Сивого к березе у дороги, а сам, пригибаясь, побежал к дому. В лопухах вынул из-за голенища нож и подкрался к окну. Из гостиной доносился звонкий женский смех и тявканье собаки. Втыкая лезвие ножа между бревнами, Флавий поднялся к подоконнику и заглянул внутрь. В груди сладко заныло.

У стены на стуле сидела, поджав ноги, рыжая цыганка с распущенными волосами и все в том же шелковом халате, расписанном синими и красными цветами. Егор расположился напротив нее на табурете. Он перекидывался с гостьей тряпичным чижом, а Жучок прыгал между ними, пытаясь поймать игрушку.

– Так… – протянул Флавий, забравшись на подоконник. – Хорошо же вы тут устроились.

Девушка и голем повернули головы на голос. Жучок весело тявкнул и, виляя хвостом, подбежал к Флавию.

– Ах ты, предатель, – Флавий взял щенка на руки. – Стоило мне на день уйти, а ты уже с незнакомкой сдружился.

– А я его покормила. – Цыганка улыбнулась и спустила ноги на пол. – Спасла от голодной смерти, а вместо благодарности меня тут… – Она кивнула на голема. – Страшила в плену держит.

Незваная гостья попыталась встать, но Егор положил руку ей на плечо и усадил обратно.

– Ай! – пискнула девушка. – Я уже два часа сижу в компании этой деревяшки.

– Отставить, Егор. – Флавий подошел к девушке. – Флавий Ушаков, – представился он. Взял руку цыганки и поцеловал, почувствовав знакомый дурманящий аромат. – А это Егор и Жучок, – кивнул на голема и щенка. – Можно сказать, моя нынешняя семья.

– Злата. – Цыганка кокетливо склонила голову набок. – Вот и познакомились. – Она вскочила со стула. – Ух, как же я перепугалась, когда появился этот… Егор. – Девушка потянулась и осторожно коснулась деревянного плеча голема. – Это какое-то колдовство?

– Можно и так сказать, – пожал плечами Флавий. – Неизвестный науке феномен… Зачем же без спросу забираться в чужой дом? – поспешил он сменить тему.

– А может, я соскучилась? – тихо ответила девушка. – Я тебя искала, а ты все в отъездах…

Флавий шагнул к ней вплотную. Зеленые глаза Златы оказались совсем близко. Как и тогда, в стогу, зрачки ее влекли оттолкнуться от земли и, забыв самого себя, ухнуть в черную бездну. От змеевика по телу Флавия растекся жар. В одежде стало тесно. «Прости меня, Анна», – мелькнуло в голове. Дрожащей рукой Флавий обхватил цыганку за талию, поднял на руки и понес в спальню.

* * *

За окном ухал неугомонный сыч. Флавий всмотрелся в темноту спальни, пытаясь понять, что его разбудило. Во сне он снова бежал в темноте к закрытой двери, но так и не смог добраться до нее. В постели он лежал один, Злата, как и в первую встречу, исчезла. Флавий провел ладонью по шершавому сукну подушки и поддел ногтем длинный волос. Накрутил его на палец и улыбнулся. «Если есть счастье, то вот оно». – Он откинулся на простыню. Поиски смыслов, попытки объять непознанное блекнут перед сладостью женских губ, плавными изгибами бедер и зелеными глазами, полными тайн и загадок. Если их разгадать, то получишь ответы на все вопросы.

Флавий потянулся, чувствуя, как накатывает возбуждение. Встал и подошел к окну. За мутным стеклом, поверх блеклого круга луны, неслись эскадроны темных облаков. Звезды мерцали, словно огни на ветру. Флавий охнул, вспомнив, что бросил Сивого на дороге. Распахнул створки окна, перебрался через подоконник и, как был, в исподнем спрыгнул вниз. Холодная трава обожгла босые ступни. Флавий поежился, но не стал возвращаться. Конь стоял там, где его оставили, и смиренно щипал осоку.

– Извини. – Флавий ласково погладил коня по шее и, вскочив в седло, направил Сивого к воротам.

Вернувшись в дом, Флавий скинул на пол снятую с седла дорожную сумку, чиркнул огнивом и зажег прогоревший сальник. Егор деревянным истуканом замер у двери спальни, рядом черным комком свернулся Жучок.

– Ах вы, бедняжки, – прошептал Флавий. – Не бойтесь, не променяю я вас ни на кого.

Он подошел к голему и коснулся деревянного плеча:

– Спасибо, что охранял меня.

От прикосновения деревянная кукла вздрогнула, развернулась и зашагала в угол комнаты. У стены она с грохотом осыпалась на пол грудой поленьев. Флавий набросил на чурбаны холстину, мало ли еще какие гости пожалуют, и потрепал по холке проснувшегося от шума щенка.

Жучок ластился и просился на руки. Флавий дал ему сушеного мяса. Покопался в сумке и нашел холщовый кошель. Взял его, снова ощутив необычную тяжесть, ослабил тесемки и, постелив на стол полотенце, высыпал на него содержимое кошеля. Пряный запах растекся по комнате. Змеевик завибрировал.

Золотистых пластинок оказалось две дюжины. Флавий очистил их от зеленого порошка и выложил в ряд. Каждая по-своему изогнутая, неправильной формы с острыми рваными краями, все вместе они казались частями одного целого. Для полноты картины в порошке нашлось округлое золотое навершие. Флавий довольно хмыкнул от озарившей его догадки.

В детстве, лет в шесть, он разбил дорогую фарфоровую вазу. Безуспешно попытался склеить осколки, завернул их в тряпку и пришел к матери с повинной. Она не бранила его. Вдвоем они весь вечер составляли тонкие белые чешуйки. У него ничего путного не вышло, а мать справилась за несколько минут. На следующий день она привезла из города несколько больших коробок заграничных «пузелей», и месяц пролетел за собиранием замысловатых картинок. После Флавий время от времени просил родителей привезти цветные мозаики и за неполный вечер расправлялся с самыми сложными сюжетами.

Сопоставить золотые скорлупки из кошеля лудильщика оказалось проще простого. Флавий быстро выбрал два подходящих осколка и точно состыковал их краями. Жар потек от змеевика к пальцам и невидимым потоком излился на пластинки. Изломанный стык между ними заискрился и на глазах затянулся. Скорлупки слиплись друг с другом, словно и не разделялись.

Флавий принялся совмещать остальные осколки. Через час он встал, разминая затекшую спину. В центре стола, отсвечивая гладкими желтыми боками, лежало яйцо в пол-локтя размером. Такое мог родить австралийский страус или американский аллигатор. Подобные экспонаты хранились в Кунсткамере. Хотя речь скорее шла об искусной подделке или, как бы ни отнекивался Флавий, о ворожбе.

На боках артефакта оставались четыре небольшие рваные дырки. Флавий спохватился и пошел в спальню, забрать из кармана сюртука скорлупки, реквизированные у шинкаря. Но стоило взять их в руки, как из гостиной донесся грохот. Флавий метнулся к двери. На полу посреди комнаты блестели осколки разбитого яйца. Жучок стоял на столе и слизывал с досок зеленый порошок.

– Фу! – Флавий замахал на щенка, удивляясь, как он вообще смог забраться на такую высоту.

Жучок оскалился, схватил в зубы кошель и сиганул на пол. Флавий хотел поймать пса, но тот носился по горнице словно заведенный, проскальзывая между руками и разбрасывая попадавшиеся на пути вещи. Остатки порошка высыпались на пол, и воздух вокруг заиграл зелеными искрами. Флавий закашлялся, вытирая слезящиеся глаза.

Наконец он изловчился, схватил Жучка за задние лапы и поднял его над головой.

– Что с тобой такое?

Щенок дергался и рычал, тряся зажатым в зубах кошелем. Шерсть на щенячьей морде лоснилась, словно смазанная жиром, и отливала зеленью. Собачьи челюсти намертво вцепились в кошель, пришлось разжимать их ножом. Флавий оттащил Жучка к рукомойнику, долго отмывал, а после запеленал в банный рушник. Собрал, разбросанную по комнате золотую скорлупу и оттер пол от остатков зеленого порошка. До рассвета оставался еще час. Тело ломило. Флавий, шатаясь, побрел в спальню и рухнул на кровать.

* * *

Флавий стоял по колено в снегу, одетый в поморский совик из тюленьей кожи, меховую шапку и унты. Мороз жег щеки, усы и борода заледенели, ресницы отяжелели от инея. Вокруг распростерся лес. Снежные шапки покрывали лапы вековых сосен. Вдоль узкой просеки вытянулась вереница саней. Флавий стоял рядом с деревянным настилом из плохо обтесанных бревен. На них лежала круглая черная глыба, сажень в обхвате. Снег припорошил ее щербатые бока в белых потеках.

Груз силилась сдвинуть четверка лошадей, укутанных в меховые попоны. Животные вязли в глубоком снегу, упирались и хрипели, извергая изо ртов облака морозного пара.

– Двигай! – закричал Флавий сиплым простуженным голосом.

– Пошла! Пошла! – подхватили сидящие на настиле возницы в таких же, как у Флавия, совиках.

Засвистели и защелкали плети. Лошади заржали и дернули. Снег заскрипел, настил сдвинулся с места, оставляя за собой широкую колею. Глыба поползла вперед.

Флавий побежал к стоящей поодаль лошади. Ноги его проваливались в сугробы, на унтах, казалось, висели гири. Он с трудом влез в седло и приподнялся в стременах, высматривая, все ли в порядке с обозом. Взгляд его остановился на крытых шкурами санях. Полог окна отдернулся, из темного проема выглянула мать. Флавий махнул ей, и мать улыбнулась в ответ.

– Александр Матвеевич! – К Флавию подъехал бородатый помор. – До тракта меньше версты осталось. К вечеру, даст Бог, выберемся.

Флавий кивнул, не сводя глаз с плывущей по снегу глыбы. Казалось, над ней колышется темная дымка. Конь под Флавием дернулся, заржал и встал на дыбы. Флавий вылетел из седла, но вместо снега ушел с головой под воду.

Река качала и баюкала, растекалась сотнями рукавов и отростков, тянулась к каждому уголку земли, жаждущему влаги. Темная вода, словно кровь, питала покрытую белым ковылем бескрайнюю малоросскую степь. На ней умещались города, деревни, поля, холмы и курганы со спящими в них древними богатырями. Река принесла Флавия к родительскому дому. Набережная ушла под воду, волны лизали ступени парадного входа. Особняк обветшал: штукатурка осыпалась, обнажив неприглядный серый камень, колонны покрылись паутиной трещин. Флавий выбрался на покрытые илом скользкие гранитные плиты. Вцепился в позеленевшую от патины дверную ручку и потянул.

Внутри все осталось по-старому. Мраморные ступени вели на первый этаж. Здесь, у перил, мать на прощание поцеловала Флавия. Если бы он тогда знал наперед, что случится, то ни за что бы не уехал в дедово поместье. Устроил бы истерику, сказался больным, убежал на время из дома. Все что угодно, лишь бы не оставлять мать одну. Елену Премудрую – так в шутку звал ее отец… Флавий прошел до конца коридора и толкнул дверь в детскую. Ушаков-старший стоял у окна спиной к двери. Зеленый артиллерийский мундир, с пояса к голенищу сапога свисает черный чехол сабли. «Вернулся!» – екнуло сердце Флавия.

– Па… – крик застыл на его губах.

Он кинулся вперед. Воздух сделался вязким, как кисель, – не сдвинуться с места. Фигура отца начала рассыпаться. Неровные куски откалывались от его тела и с тихим шелестом падали на пол, обнажая рыхлую зеленоватую плоть. Когда Флавий добежал до окна, под ним лежала лишь куча изумрудного песка. Зеленая пыль ровным слоем покрывала пол и мебель, стены и потолок. По ней тянулись ряды геометрических фигур. Шестигранники, пентаграммы, треугольники… Среди них горел красным светом продолговатый глаз египетского Гора.

В нос ударил резкий пряный запах. Флавий попятился и по колено провалился в изумрудную зыбь. Трясина тянула его вниз, колючий песок попал под одежду, щипал глаза, забился в рот и нос, не давая дышать. Из последних сил Флавий дернулся вверх и вынырнул из сонного бреда.

Пальцы до боли сжимали смятое покрывало. Флавий силился открыть глаза, но не мог. Пришлось напрячься, прежде чем налитые свинцом веки поддались и приоткрылись щелками. Из окна ярким потоком сочился солнечный свет, в желтых лучах танцевали, искрясь, пылинки. Руки и ноги отяжелели, словно к ним привязали чугунные гири. В голове гудело, как внутри колокола. Кряхтя и гримасничая, Флавий сел на кровати. Кое-как поднялся на опухшие ноги и, опираясь о стены, выбрался из спальни.

Посреди гостиной на белом банном рушнике сидел огромный черный мастиф. В холке выше стола, морда – в две человеческие головы. Шерсть его лоснилась на свету. Монстр поднялся и, тяжело ступая, двинулся к Флавию. Два черных глаза светились изнутри вишневым цветом. Слюна с клыков пса струйками стекала на пол. Флавий попятился, шаря на поясе, но не нашел ни сабли, ни ножа. Сердце замерло, в груди похолодело. Пес утробно рыкнул, Флавий не успел отшатнуться, как две пудовые лапы легли ему на плечи и припечатали к стене. Клыкастая пасть придвинулась к самому лицу. Флавий зажмурился и почувствовал на своей щеке скользкий собачий язык.

Мастиф продолжал лизаться и ластиться. Флавий схватил пса за морду и, собрав последние силы, сбросил с себя. Сдвинулся в сторону и увидел за правым ухом собаки круглое белое пятно.

– Жучок!

Мастиф весело замахал хвостом и снова попытался дотянуться до лица Флавия.

– Как… – Ноги Флавия ослабели, и он сполз вниз по стенке.

Его мутило, пол качался, будто палуба баркаса. Над самым ухом пищал невидимый комар. Писк нарастал, становясь невыносимым. Флавий зажал уши и закричал. На самой высокой ноте раздался хлопок, и воздух в комнате вспыхнул золотом. Мебель, одежда, пол и стены засветились изнутри.

Посреди горницы горел сусалью собачий силуэт. Флавий потянулся к нему, но тут же отдернул руку – пальцы его тоже сияли золотом. Руки, ноги, все тело окрасилось в желтый цвет. Лишь на груди, где висел змеевик, разгорался серебряный огонь.

Качка нарастала, стены кружились в быстром вальсе. В голове Флавия стучали барабаны. Он оперся рукой о стену и заметил оставшийся на побелке желтый отпечаток его ладони. Упав на колени, Флавий пополз к кровати. На полпути его замутило и вытошнило светящейся желчью. Змеевик на груди взорвался серебряными струями. Они ударили во все стороны, смывая с тела позолоту. Флавия опрокинуло и закружило. Последнее, что он увидел, – мастиф лижет разлитую по полу золотую лужу.

– Жучок, нет! – Флавий потянулся к собаке, но его все дальше и дальше уносило серебряным потоком.

* * *

Флавий рассматривал потолочные балки. Почерневшие растрескавшиеся бревна тянулись от стены до стены, вгрызаясь в верхний венец дома. В мерцающем свете сальника продолговатые тени дрожали на потолке, будто змеи в брачном танце. Сознание медленно прояснилось. Флавий ощупал голову и снял с макушки мокрую тряпку. Он лежал в спальне на своей кровати, у ее изголовья замер Егор. В деревянных пальцах голем сжимал чашку с водой. Флавий жадно напился, до хруста потянулся и, тряхнув головой, спрыгнул с постели. Дышалось легко и свободно. Мышцы налились упругой силой, хотелось прыгать и ходить на руках. Странная хворь исчезла без следа.

– Спасибо за заботу! – Флавий похлопал голема по острому плечу. – Я в порядке.

Егор наклонил голову, будто всматривался в лицо хозяина, действительно ли все хорошо. Потом, тяжело ступая, вышел из спальни. В гостиной загрохотали падающие на пол чурбаны.

За окном вечерело. Флавий облокотился на подоконник и недовольно хмыкнул. Похоже, весь день провалялся. Что же с ним приключилось? Выходило, что виной всему зеленый порошок, если бы не змеевик, неизвестно, чем бы все закончилось. И еще Жучок…

Нахмурившись, Флавий зашагал в гостиную. На пороге у него закружилась голова, и он схватился за дверной косяк. Зажмурился, и комната снова наполнилась знакомым золотистым сиянием. Теперь предметы не просто светились, они будто сделались стеклянными. В клети сквозь стенки дубовых кадок просматривались ягоды и мука, за кованым обкладом сундуков виднелись книги и одежда. Под досками пола резвились мыши. За бревнами стен, в поле, колыхались лопухи. В их зарослях гонялся за зайцем огромный, сияющий сусалью пес.

Флавий осмотрел себя. С него самого позолота сошла, руки и тело светились серебром, на груди звездой горел отцовский медальон. Стоило открыть глаза, и видение исчезло. Флавий расслабленно опустил веки – ничего, с силой зажмурился – сияние вернулось.

– Жучок! – позвал он пса и длинно пронзительно свистнул.

Собака высунула морду из кустов, развернулась и саженными скачками понеслась к дому. Перемахнула через подоконник и, виляя хвостом, подбежала к хозяину.

Флавий осмотрел пса. Жучок действительно за день вымахал в мастифа. Не хуже туркменского алабая, коих в столицу завозили знатные дворяне для охраны усадеб. Вспомнилась гигантская мышь, по всему выходило, что касьянова ворожба животных превращала в гигантов. С людьми, видимо, сложнее. Флавий убрал пульсирующий змеевик от Жучка, решив, что его новое обличье сейчас придется кстати.

– Сторожи дом. – Флавий потрепал пса по холке. – Придется кормить тебя за троих. Съезжу в город за свежим мясом, а то все зайцы в округе переведутся.

При мысли о еде Флавий почувствовал боль в желудке, словно несколько дней не ел. Наспех одевшись, вывел Сивого из стойла и спустя четверть часа въехал на погруженную в сумрак Троицкую улицу.

Из-за плетней и заборов пустыми глазницами глядели темные окна мазанок, за стеклами добротных домов блестели тусклые огоньки жирников и лучин. Но Флавию темнота не мешала. Он зажмуривал глаза и видел улицу словно в свете фонарей. От невидимых лучей стены домов делались прозрачными, как речная вода солнечным днем. В хатах народ уже отходил ко сну, чтобы подняться с первыми лучами солнца. Лишь в некоторых горницах еще сидели у столов за едой и по лавкам за пряжей.

Флавий хмыкнул. Расскажи он кому-нибудь из местных о том, что видит, ему непременно бы начали толковать про «изнанку» – обратную сторону мира. Осеняли бы себя крестными знамениями, но Флавия больше интересовал практический вопрос. Кое-где на дверях и порогах светились желтые отпечатки подошв и ладоней. Видать, не он один трогал золотые яичные скорлупки.

Во двор шинка Флавий въехал уже в сумерках. Заведение оказалось почти пустым. За столами сидело не больше десятка заядлых пьяниц. Пили брагу и наливки, заедая скудной снедью. Некоторые спали, положив голову на руки. По залу разносился залихватский храп. Флавий устроился на ближайшей свободной лавке и велел позвать шинкаря. Через минуту толстяк прибежал к столу и принялся подобострастно раскланиваться.

– Не бойся, – успокоил его Флавий. – Я поесть и мяса купить для собаки.

– Все что угодно, – пролепетал шинкарь.

– Андрейка не объявлялся?

Толстяк отрицательно затряс головой.

– Что-то народу у тебя мало. – Флавий еще раз оглядел зал.

– Так у цыган праздник сегодня в таборе, – вздохнул шинкарь. – Покрова отмечают. Все там.

Через полчаса Флавий вышел на порог шинка, держа в руках телячью вырезку, завернутую в капустные листы. На улице совсем стемнело, но стоило зажмуриться, как город наполнялся светом. На дорожках, стенах, дверях и окнах проступали золотые отпечатки. Флавий взял коня под уздцы и неторопливо спустился к реке. По дороге он время от времени опускал веки и осматривал местность. Золотых следов становилось все больше. Двери домов зажиточных горожан сплошь покрывали желтые пятна. Натоптанная золотая полоса вела к особняку городского головы.

Ворота оказались запертыми. Флавий направил Сивого в проулок между особняками. Заехал в самую темень, приподнялся в стременах и, ухватившись за прутья ограды, перелез на другую сторону. Мягкий газон спружинил под его ногами. Флавий пригнулся и, прячась за кустами, подобрался ближе к зданию. Уселся на землю и зажмурился, вызывая свет изнанки. Сквозь ставшую прозрачной стену виднелись внутренности дома, будто его разрезали, как слоеный пирог. Гости расхаживали по коридорам и залам. На кухне суетились слуги. Хозяин дома сидел в одной из комнат в кресле перед камином. Лицо и руки старика сияли золотом.

Рядом залаяли псы, учуяв непрошеного гостя. Флавий вскочил и стремглав бросился к ограде. Ему наперерез скакала огромная псина. Он поднажал, схватился за прутья, подтянулся и едва успел отдернуть ноги, как у его пяток лязгнули челюсти волкодава. Упустив добычу, собака зашлась лаем. Из-за кустов возле дома послышались крики, заметались огни факелов. Флавий перемахнул через ограду и спрыгнул в седло Сивого. Конь рванул с места и помчался галопом.

* * *

На краю березовой рощи Флавий осадил коня. Табор стоял в излучине реки на прежнем месте. Горели костры, звонко играла бандура, звякала посуда. Звуки праздника то и дело прерывались взрывами громкого смеха. У шатров Флавий спешился, привязал Сивого в общем стойле и влился в толпу веселящихся горожан. На праздник собралось не меньше полусотни мужиков. Казаки, служилые, зажиточные крестьяне. Может, и правда отмечали Покрова или просто нашли повод повеселиться. Между шатрами тянулись накрытые столы, у многих на головах болтались пшеничные венки. Пили пиво, брагу, наливки и горилку. Плясали цыгане в ярких пышных нарядах. Гудели дрымбы, пронзительно верещали пищалки. Ветер носил над табором запахи пролитого алкоголя и жареной баранины.

Манил к себе ритмичный стук бубна. Флавий пробрался к широкой поляне, окруженной толпой цыган и городских. В центре круга танцевал на задних лапах медведь. Ростом со среднего человека, с облезлой коричневой шерстью, он, задрав голову, крутился на одном месте. Звякали бубенцы на задней лапе, бородатый цыган подначивал зверя нагайкой. Мужики улюлюкали и хлопали себя по бокам. Флавий поспешил мимо. Ему стало жаль бедного медведя, подумалось, что, по сути, люди на него похожи – приплясывают под ударами судьбы.

В толпе мелькнули знакомые лица управских приставов и казаков, участвовавших в налете на табор. Тут же сбоку вынырнул Гузь.

– Хо-хо! Вот и Флавий Александрович пожаловали. – Пристав уже крепко набрался. От него несло брагой, лицо раскраснелось, на расстегнутом сюртуке виднелись темные грязные пятна от пролитой выпивки. – Не думал тебя, брат, здесь увидеть.

Флавий сам не ожидал встретить в таборе управских, но Гузь попался кстати.

– Ты говорил, здесь где-то гадалка сидит? – небрежно бросил Флавий.

Пристав поморщился.

– А, ну да… Там, на краю табора ее шатер с красной лентой, – он махнул в сторону реки. – Норов у нее еще тот. Меня вот к ней не пустили даже глазком посмотреть. – Гузь потряс кулаком, потом подмигнул Флавию: – Ну а ты попытайся. Столичного пана она точно примет. Выпьем?

Флавий кивнул, пошел было за Гузем, но на полдороге юркнул за попавшуюся по пути телегу. Пристав не заметил пропажи собутыльника и, не оборачиваясь, потопал себе дальше к накрытым столам. Флавий направился к реке. Большой шатер из добротного белого канифаса прижимался к плетню табора. Навершие шатра украшала длинная красная лента, развевающаяся на ветру, как знамя. Перед входом стояли два здоровенных казака. Их лица показались Флавию знакомыми, но он с ходу не вспомнил, где видел их раньше.

– Тебя сюда не звали, – пробасил издалека старший из охранников, как только Флавий повернул в их сторону. Рука казака сжала рукоять висевшей на поясе сабли.

– Ну-ну, тише. – Флавий примирительно поднял ладони, прикидывая, как преодолеть неожиданную преграду. – Я из полицейской управы.

На амбалов этот аргумент не подействовал. Шанса победить их в драке не было. Флавий с криком рванул вперед, рассчитывая проскочить в щель между ними, но с размаху врезался в сомкнувшиеся мускулистые плечи.

– Иди проспись! – крикнул тот, что помоложе, и толкнул Флавия в грудь.

Флавий уперся и сжал кулаки. Амбалы набычились, готовясь к драке.

– Пропустите его! – раздался за их спинами знакомый звонкий голос.

Казаки тут же расслабились и расступились. Злата стояла на пороге шатра: пышная рыжая юбка до пят и ярко-синий расшитый бисером жакет. Поверх него блестели тяжелые бусы из серебряных и медных монет. На голове у цыганки красовался пышный пшеничный венок.

Когда Флавий подошел, она взяла его за руку и повела в шатер. Полог за ними бесшумно закрылся. Внутри цыганских покоев горели несколько сальных свечей. В полумраке вдоль стен тянулись низкие широкие диваны, устланные расписными турецкими коврами. На них островами валялись подушки разнообразных размеров. В углу шатра раскалилась от жара переносная чугунная печь. За решетчатой заслонкой играли оранжевые языки пламени, потрескивали дрова. У другой стены стояла резная деревянная ширма. В жарком воздухе, смешиваясь с запахом сального прогара, струился нежный аромат благовоний.

– Что же ты так долго? – прошептала Злата, увлекая Флавия за собой. Она сбросила на пол венок, и огненно-рыжие кудри рассыпались по ее плечам. Флавий схватил ее за талию, развернул к себе лицом и поцеловал. Злата поддалась и жадно ответила.

Словно в лихорадке, они стащили друг с друга одежду и, нагие, провалились на дно ближайшего подушечного омута. Флавий, сам того не желая, зажмурился, и мир вокруг привычно наполнился светом изнанки. Стены шатра и подушки вокруг пожелтели, впитывая струящиеся потоки золотых лучей. Источником света была Злата. Тело девушки превратилось в сияющий сусалью силуэт.

Флавий отпрянул.

– Что? – будто издалека услышал он тревожный голос Златы.

– Ты… ты вся из золота. – Флавий сел. – Ты горишь!

На груди его запульсировал, наливаясь жаром, змеевик. Колючая волна прокатилась по телу, и от пальцев к цыганке потянулись серебряные нити.

Девушка вскочила и бросилась за ширму в углу шатра. Золотое сияние тут же померкло.

– Злата, постой! – Флавий прыгнул следом.

Он опрокинул перегородку. За ней на стене болтался отогнутый край канифаса. Флавий поднырнул под него и выскочил наружу. Табор продолжал веселиться. Между шатрами мелькали огни факелов, гремел бубен, тренькала бандура. Злата исчезла. Внезапно в темноте мелькнули круп коня, белая кожа и пятно рыжих волос. Нагая всадница с ходу перескочила через плетень и поскакала в степь.

* * *

Флавий вспомнил, где видел казаков, охранявших шатер Златы. Это они пинали, а потом уволокли несчастного Андрейку-лудильщика. Вернувшись еще до рассвета домой, Флавий долго шарил в гостиной, пока не разыскал закинутый на притолоку холщовый кошель. Повертел тряпицу в руках и пошел будить Жучка.

Пес, наевшись привезенной телятины, темной грудой дремал в коморе. В сумраке слышалось ритмичное собачье сопение. Флавий сунул серое сукно кошеля под влажный черный нос.

– Ищи! – зашептал он на ухо псу. – Ищи след!

Мастиф во сне дернулся, шерсть на его холке встала дыбом. Глухо зарычав, он открыл глаза и вскочил на лапы.

Небо за рекой просветлело. До рассвета оставалось не более часа. Флавий гнал во весь опор, но Сивый едва поспевал за гигантскими скачками пса. Не сбавляя скорости, они влетели в Кобеляки и, поднимая пыль, промчались по Троицкой улице в сторону рынка. У проулка, где пропал лудильщик, Жучок остановился, завертелся на месте, обнюхивая придорожную траву, потом снова рванул вперед.

Спустя четверть часа пес привел Флавия на берег Ворсклы на окраине города. Вдоль реки тянулись неказистые почерневшие халупы. Возможно, раньше в них кто-то и жил, но сейчас лишь изредка в непогоду ночевали рыбаки. Ветер качал натянутые между шестами рваные сети, разнося по округе вонь тухлой рыбы. На песке чернело несколько перевернутых дырявых лодок, похожих на выброшенных на берег рыбин.

Жучок замер у входа в одну из лачуг и зарычал. Змеевик завибрировал, привычный жар серебром потек по венам. Флавий приказал псу сторожить Сивого, а сам открыл сколоченную из гнилых досок дверь и, пригнувшись, вошел в низкий темный проход. В маленькой, не больше пяти шагов в длину, каморке царил серый полумрак. Окон не было, утренний свет пробивался сквозь дыру в обветшалой крыше. В нос бил резкий дух нечистот. У стены на земляном полу вытянулся человек, одетый в грязную вышиванку и рваные шаровары; одна его нога была босая, другая – в сапоге. Высохшее тело, обтягивающая череп кожа, провалившиеся глаза и впалые щеки… Прошедшие несколько дней сильно изменили Андрейку, но все же Флавий узнал его.

Едва Флавий приблизился, лудильщик зашевелился.

– Пить… – прохрипел он.

Флавий взял стоящий на полу горшок с отколотой горловиной и сбегал за водой к реке. Вернувшись, помог Андрейке сесть. Тот пил жадно, захлебываясь, дергаясь от кашля тщедушным телом.

– Спасибо, – едва слышно прошептал он, напившись и снова оседая на землю. – Виноват…

Флавий зажмурился и тут же открыл глаза. В изнанке тело лудильщика покрывали сусальные язвы. Сочились сияющим желтым гноем, будто жидкое золото вытекало из вскрывшихся ран. Змеевик вскипел. Флавий положил на грудь Андрейке ладонь, и из нее хлынул колючий серебряный жар. Лудильщик глубоко вдохнул, щеки его порозовели.

– Твоя вещица? – Флавий свободной рукой вытащил из кармана кошель.

– Нет-нет! Убери его! – Андрейка отпрянул, скривившись, словно от боли. – Не мое… Не мое… – зашептал он, словно в бреду. – Это все рябая курица. Посулила богатство…

Флавий откинул кошель в сторону, схватил лудильщика за плечо и тряхнул так, что у того клацнули зубы.

– Кто дал тебе яйцо?

Взгляд Андрейки прояснился.

– Она и дала. Мол, соскабливай с него по утрам золотую стружку, а скорлупа за день снова нарастет… – Он открыл беззубый рот, и из него вырвался смех, похожий на воронье карканье. – Не жилец я уже. Батька мой из казаков, да подался в крестьяне. А я вот в мастера выбился. Чего не жилось-то? Все невтерпеж. Хочется, чтобы враз и богатство, и почет. Нет в мире правды: у одного все от рождения, а другому горбатиться всю жизнь за похлебку…

– Расскажи про яйцо… – Флавий продолжал вливать в тело Андрейки серебро. Светящийся поток смывал позолоту, но сусаль проступала вновь.

– Да-да… Поначалу я делал, как она сказала. Собирал золотую стружку. Разбогател, купил в Полтаве коня и сбрую. Думал, женюсь на казацкой дочке и сам казаком сделаюсь. – Он снова закашлялся и никак не мог остановиться.

Флавий влил ему в рот воду и снова попытался сбить сусаль серебряным жаром. Лудильщик пришел в себя.

– Интерес меня взял, – продолжил он едва слышно, – золотое оно внутри или нет? Дай, думаю, тюкну молотком и узнаю. Оказалось, зеленым песком набито.

Андрейка обмяк, разговор отнял у него последние силы. Казалось, он уснул, но через минуту дернулся и захрипел. Сочившееся из сусальных язв золото полилось потоком. Как ни старался, Флавий не мог его остановить. Тело лудильщика вспыхнуло холодным желтым огнем. Жадные языки пламени взметнулись к потолку и через миг схлынули, оставив после себя белую полоску пепла на грязном полу.

Флавий устало сел рядом. Спина его взмокла, руки подрагивали. Жаркое серебро впиталось в змеевик, но он продолжал греться. Немного передохнув, Флавий вылил из битого горшка воду и собрал в него пепел. Решил закопать в каком-нибудь живописном месте, потом Тарасу весточку передать о непутевом брате. Флавий уже выбирался из лачуги, когда услышал рычание Жучка. На берегу саженях в пяти выше по течению стояли два знакомых мордоворота, похитивших Андрейку и охранявших шатер Златы. Оба держали в руках по пистолю. Младший громила направил оружие на скалящегося Жучка.

– Эй, ты! Отдай, что взял! – хрипло крикнул старший, указывая на горшок в руках Флавия.

– А то что? – Флавий почувствовал, как усиливается жар змеевика, в ладонях появился знакомый зуд.

– Худо тебе будет. – Старший взвел курок пистоля и, растянув губы, громко отрывисто свистнул.

Послышалось ржание и конский топот. Из-за сараев на берег выехала пятерка всадников в черных жупанах, перетянутых широкими кожаными поясами с пристегнутыми к ним саблями, – явно наемники. Каждый сжимал в руке пистоль. Флавий зачерпнул из змеевика колючей силы и шагнул к Сивому. Жучок прыгнул на бугаев. Пистоль в руке старшего дернулся, взметнулось пороховое облако, из дула медленно, как под водой, вылетела пуля. До слуха далеким громом долетел звук выстрела. Жучок черной молнией завис в воздухе. Флавий выбросил в сторону выстрела руку, по ней прошла горячая волна, и с пальцев слетел сияющий шар. Он ринулся к пуле и поглотил ее, рассыпавшись снопом белых искр. Движения снова ускорились. Жучок долетел до младшего бугая и толкнул его передними лапами в грудь. От удара тот отлетел на несколько саженей и, раскинув руки, рухнул на спину. Флавий вскочил на коня, сунул горшок с пеплом в сумку на луке седла. Сивый с места помчал галопом. Рядом тенью заскользил Жучок.

Сзади раздался длинный, протяжный свист, захлопали выстрелы. Флавий оглянулся. Пятеро казаков, пришпорив коней, неслись за ним следом. Отпускать его они не собирались.

– Домой! – крикнул Флавий Жучку.

Пес тявкнул, свернул в сторону и за пару гигантских прыжков скрылся за сараями.

Флавий дал шенкеля, прижался к шее Сивого, и тот перешел на карьер. Они скакали вдоль кромки воды. Слева тянулись лачуги, после них берег пошел вверх и превратился в отвесную стену, не давая свернуть к городу. Флавий надеялся, что преследователи выдохнутся. Минут через пять казаки действительно начали отставать. Двое из них и вовсе остановились. Флавий уже хотел было осадить Сивого, когда впереди из-за уступа неторопливо выехали пять конных фигур. В тех же черных жупанах, наемники вскинули пистоли. Один за другим забухали выстрелы, возле уха Флавия просвистела пуля. Медальон на его груди завибрировал, качая жар. Флавий крепче обхватил шею Сивого. Сила змеевика потекла в коня.

Сивый заржал и припустил еще быстрее. Прибрежная полоса расширилась. Сивый описал по песку полукруг, оттолкнулся и прыгнул. В ушах засвистел ветер. Флавий только успел заметить, как под копытами коня мелькает вода. Резко надвинулся противоположный берег Ворсклы. Копыта коня мягко коснулись земли, и он как ни в чем не бывало поскакал дальше. Флавий натянул поводья, и когда бег замедлился, мешком свалился с седла.

Голова кружилась, в желудке мутило. На другом берегу у кромки воды потерянно топтались десять конных фигурок.

* * *

– Да, брат, случаются в наших краях странности. – Гузь сидел на стуле у Флавия в гостиной, с опаской поглядывая на Жучка. Пес вальяжно вытянулся у дверей. – Бывает, и пропадают люди с концами. Вот сапожник недавно исчез.

– А теперь еще и лудильщик. – Флавий перестал ходить по комнате и подсел к столу. – И сколько таких случаев?

Пристав заехал к нему весьма кстати. После погони Флавий окружным путем добрался до переправы и только к утру, вконец измученный, приехал домой. По дороге послал в управу записку – сказался больным. Весь день и ночь бездумно провалялся в постели, а на вторые сутки принялся обдумывать произошедшее. К вечеру обсудить с кем-нибудь случившееся было просто необходимо.

– Кто ж его знает! – Гузь ковырял щепкой в зубах. Вид у него был бледный, под глазами мешки. «Не иначе как с настойками перебрал», – мельком подумал Флавий. – Среди панов один раз приключилось такое, пропал отставной капитан, – продолжил пристав. – Шум поднялся знатный, но человека так и не нашли. За мещанами и вовсе не уследишь. Сгинул человек – и все. Может, утонул, а может, в Сибирь подался – на Байкал-море. Из-под Полтавы, балакают, целая деревня туда перебралась.

– А много народу приросло богатством за этот год?

– Хе-хе… Известное дело, городская верхушка богатеет, но кто их деньги считает? – Гузь почесал затылок и кивнул на Жучка: – Откуда ты такого пса взял? У тебя же щенок был.

– Места знать надо, – отмахнулся Флавий и непроизвольно скосил глаза на полку, где стоял горшок с пеплом, оставшимся от Андрейки. – Послушай, вот если бы у тебя в птичнике рябая курица снесла золотое яйцо?

– Из цельного золота? – Пристав поднял брови.

– Многие хотят это знать, – вздохнул Флавий. – Не узнаешь, пока яйцо не разобьешь. А разобьешь – жизнь потеряешь…

– Ну ты, брат, байку загнул! – рассмеялся Гузь. – В каждом дворе с десяток хоть рябых, хоть рыжих куриц на выбор. Но яйца все несут простые.

– Рыжих… – эхом повторил Флавий. – В городе ведь не так уж много рыжих людей? – Он вздохнул, задумчиво потер подбородок. – История реальная. Вопрос в том, кто всем этим заправляет. Ведет, так сказать, партию в танце.

– Кстати, про танцы, – оживился пристав. – Городской голова завтра бал для местного дворянства дает. Грех тебе не пойти.

– Прекрасно! – кивнул Флавий. – Пора мне наведаться в этот дом.

* * *

На дворянский бал в усадьбу городского головы съехались и купцы, и мещане. В толпе прибывающих мелькали даже младшие управские чины. На удивление, все гости вырядились почти безупречно, на столичный манер. Из заляпанных грязью бричек выпархивали дамы в пышных ярких платьях с кружевами, рядом степенно шли кавалеры, облаченные в парадные мундиры и черные фраки. Поток гостей поднимался по каменным ступеням и затекал в распахнутые двери зала приемов. Оттуда доносился оживленный гул голосов и звуки вполне сносного оркестра. Лишь одна визгливая скрипка иногда выбивалась из общего лада. В такие моменты Флавий невольно морщился, но заставлял себя не замечать бузотера.

Вечер выдался теплым. Флавий спрятался на улице за беленой колонной и старался рассмотреть каждого гостя. Мимо проходили лучшие представители кобелякского общества. Шляхтичей в городе жило всего два семейства. Они прибыли одними из первых. На груди у дам сверкали драгоценности, кавалеры топырили пальцы с золотыми перстнями. Остальное дворянство, родом из казаков, смотрелось скромнее, хотя кое-кто мог и потягаться со шляхтой. Флавий отметил престарелого поветового судью в желтом фраке с золотой вышивкой. Последним в дом прошел городничий в начищенных до зеркального блеска сапогах, сверкающих эполетах и с плотным рядом орденов на груди.

Змеевик грелся, чувствуя ворожбу. Ладони Флавия зудели. Он то и дело зажмуривался и наблюдал за местной элитой с изнанки. Гости шли по утоптанной золотыми следами дорожке. У многих зажиточных горожан руки светились сусалью: золотая яичная скорлупа была у местной знати в ходу.

Флавий пытался запомнить каждого помеченного золотыми пятнами, но рядом крутились слуги, ряженые на английский манер во фраки с ливреями, – зазывали гостей внутрь.

Когда двор опустел, Флавий прошел в зал. Народу набралось – не протолкнуться. Гости теснились ближе к стенам, освобождая в центре место для танцев. Флавий поискал знакомые лица и заметил в толпе Гузя. В казенном мундире он потерял обычный залихватский вид, став серьезней и строже. Казалось, он похудел с их вчерашней встречи, смуглая кожа обтягивала острые скулы. Вместо сабли на поясе пристава висела маленькая изящная наградная шпага. Флавий с удивлением заметил на ее эфесе красный крест знака ордена Св. Анны, выдаваемый за ратные подвиги. Он пошел было к приставу, но тот приветственно махнул кому-то, шагнул в сторону и быстро затерялся среди гостей. Флавию ничего не осталось, как самому искать место. Он прошел боковой галереей вдоль зала и, взяв для проформы бокал сухого вина с подноса у лакея, пристроился в углу на диванах.

Грянул праздник. Начали с польки, затем перешли на кадриль. Флавию скоро наскучило сидеть, и он постепенно втянулся в общее веселье. Местные дамы танцевали вполне сносно. Флавий даже сделал несколько кругов гавота с милой молодой супругой одного из купцов второй гильдии, пробившихся на торжество. Дамочка строила глазки, а ее муженек, не обученный танцам, мрачнел с каждой минутой.

От греха подальше Флавий поспешил вернуть жену сердитому супругу и уже повернулся, чтобы ретироваться в свой угол, когда у столов городской знати промелькнуло нечто знакомое, отчего сердце екнуло и затрепетало. Вместе с ним завибрировал змеевик, посылая к рукам колючие волны. Флавий подошел ближе. В плотном окружении кавалеров стояла Злата.

Напудренная, в шелковом французском платье с высоким воротом и перчатках выше локтя, она выглядела чужой и незнакомой, но Флавий без труда узнал ее.

– Кто это? – он обернулся к стоявшему рядом управскому писарю.

– Это, пан, хозяйка дома – дочка городского головы, – зашептал тот, придвинувшись. – Год назад мать померла, так батько ее из самой Еуропы вернул. – Писарь осклабился. – Мучается теперича с нами, дикарями.

Оркестр взял паузу. От неожиданной тишины заложило в ушах.

– Как ее зовут? – Флавий сглотнул.

– Галиной величают, – продолжал ухмыляться писарь. – Всех местных женихов разогнала, теперь и полтавских обижает. А они летят к ней, словно мухи на мед.

Оркестр грянул мазурочный ритурнель. Флавий сбросил оцепенение, пробрался сквозь толпу и встал у Златы за спиной.

– Разрешите?

Девушка резко обернулась. Глаза ее были те же – зеленые с желтыми искорками. До одури манящие в такие глубины, где можно запросто и навсегда потеряться.

– Почему бы нет? – Она присела в реверансе, не отводя взгляда, и подала Флавию руку.

Встав в общий круг, они присоединились к остальным парам, готовящимся к мазурке. После кивка старика-ведущего Флавий заложил левую руку за спину и повел партнершу по периметру зала, приноравливаясь к ритму танца.

– Так Злата или Галина? – Флавий встал на колено, и девушка пошла вокруг него.

– А тебе какое имя любо? – Она кокетливо наклонила голову.

– С цыганкой Златой я знаком, а дворянку Галину совсем не знаю.

– Так узнай! – засмеялась девушка.

Как только музыка стихла, Злата увлекла Флавия в дальнюю галерею и потянула за собой на второй этаж. Преодолев последнюю ступень широкой мраморной лестницы, они попали в царство аляповатой роскоши. Наборный паркет с вычурным цветочным орнаментом, позолоченная лепнина, античные статуи в нишах, на стенах – галерея портретов. Флавий успел мельком заметить, что женщины на них неуловимо похожи на хозяйку – юную, молодую, постаревшую лет на двадцать и совсем пожилую.

Девушка завела его в просторный кабинет. В канделябрах горели свечи, вдоль стен тянулись диваны с парчовой обивкой, у окна, закрытого бордовой гардиной, стоял массивный письменный стол. Злата развернулась и порывисто обняла Флавия. Он задержал дыхание, пытаясь унять накатывающее возбуждение, и с силой зажмурился. Воздух вокруг засверкал золотом, а Злата превратилась в сияющий силуэт.

– Нет, – Флавий открыл глаза и отвел от себя руки девушки. – Нам нужно объясниться.

– Ты обиделся? – Злата кокетливо улыбнулась. – Ну, полно дуться. Тебе никогда не хотелось переодеться в чужое платье и ненадолго стать свободным?

– Может, и хотелось, но дело в том, что одна рыжая курица дарит людям золотые яйца.

Хозяйка особняка изменилась в лице: взгляд ее стал жестким, губы сжались в тонкую нитку.

– Ах, вот оно что… Ты за этим здесь. – Она подошла к письменному столу и сняла с шеи цепочку, блеснув висящим на ней маленьким, в полпальца, золотистым ключом. – Знаю, это ты украл золотую скорлупу и пепел, оставшийся после лудильщика… Я не сержусь, золото мне не важно, но пепел верни. – Она открыла ключом ящик стола, опустила в него обе руки и вытащила золотое яйцо. Пламя свечей заиграло на его матовых боках.

Флавий поморщился и приложил руку к груди. Змеевик будто раскалился, расплескивая по телу серебряный жар.

– За пепел я отдам тебе это, – девушка протянула яйцо Флавию. – Каждое утро, пока встает солнце, счищай со скорлупы золотую стружку, а за день она снова нарастет.

– Потом я не выдержу, разобью яйцо и умру, как тот лудильщик или до этого – сапожник, – грустно усмехнулся Флавий.

Хозяйка дома побледнела, лоб ее покрылся морщинами, нижняя губа задрожала. Флавий уже не узнавал в ней пылкую цыганку по имени Злата. Она стала старше и грубее. Черты лица потеряли девичий шарм. Даже голос из легкого птичьего щебета превратился в хриплый крик галки. Злата исчезла, осталась только властная Галина.

– Все имеет свою цену! – прошипела она. – За алчность жадные людишки платят жизнями.

– А чем заплатила ты? – Флавий шагнул вперед. – Ведь это подарок Касьяна, так? – кивнул он на яйцо. – Я повидал тех, кто принимал Касьяновы дары. Эти люди если и остались живы, но потеряли нечто более важное.

– Что же? – нахмурилась Галина.

– Душу, – пожал плечами Флавий. – Доброту и милосердие.

– Милосердие… – протянула Галина, – для слабых и мягкотелых. Такие мрут под забором, а не во дворцах званые приемы дают. – Она хищно осклабилась. – Не ты, так кто-нибудь другой принесет мне пепел.

– Тебя еще можно спасти, – покачал головой Флавий.

Он зажмурился. Перед ним в золотом сиянии высветился женский силуэт. От змеевика по телу прошла горячая волна. Флавий вытянул руку, и из его ладони ударил серебряный луч. Он коснулся гардины, и покрывающая ее позолота потемнела, превращаясь в окалину. Запахло паленым. Черная шелуха с шелестом посыпалась на пол.

– Нет! – отчаянно завопила Галина.

Флавий открыл глаза. Лицо хозяйки особняка застыло бледной маской ужаса. Плечи женщины дрожали.

– Уйди! – прохрипела она.

Флавий опустил руку. Жар змеевика тут же ослаб.

Галина схватила со стола колокольчик и нервно затрясла им. В ответ на громкое треньканье за стеной послышался топот.

– Мы не закончили. – Флавий повернулся к выходу. – Ты ответишь за все, что сделала.

Он выскочил за дверь, промчался по коридору и прошмыгнул в нишу за скульптурой обнаженной Венеры, склонившейся над цветком. В сторону кабинета прогромыхали сапогами несколько казаков, хлопнула дверь. Флавий выскочил из укрытия, домчался до лестницы и, перескакивая через ступеньки, сбежал вниз.

В бальном зале гудели голоса, разливался смех, звенели бокалы. Флавий пробрался вдоль затемненной галереи к открытому окну и перемахнул через подоконник. В воротах его никто не окликнул.

* * *

Ночью небо заволокло тучами, скрывшими луну и звезды, но воздух оставался теплым, будто и не осень вовсе. Флавию вспомнился Петербург. Там-то уже холод и дожди, без плаща с овчинной подбойкой на улицу не выйдешь, но все же тянуло пройтись по мокрым гранитным плитам набережной Невы, постоять у парапета, вглядываясь в свинцовые воды Финского залива, вдохнуть холодный влажный воздух Балтики и северных морей, смахнуть соленые капли с лица. Флавий отпустил поводья и отдался воле коня. Сивый припустил рысцой в сторону дома, предчувствуя теплое стойло и свежее сено, а то и овес. Они миновали центр и выехали на окраину. Змеевик на груди Флавия в который раз за день нагрелся и завибрировал.

Флавий сжал бока коня. Впереди тянулась кривая пустынная улица, по левую руку чернел узкий проулок, похожий на распахнутое чрево гигантского гада. В плотной тишине ухнул и прошуршал крыльями филин. Вторя ему, на церковной колокольне ударил и заглох колокол. Сивый нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Флавий дал шенкеля и направил его в проулок, но, не проехав и трех саженей, остановился.

Поперек дороги лежал человек. Виднелись сапоги и задранная штанина, оголившая белую кожу ноги. Остальное скрывала жирная черная тень. «Пьяный, что ли?» – подумал Флавий. Он спешился и подошел ближе. В дыру между тучами выплыла полная луна. Бледные лучи осветили парадный мундир на пьянице. На его поясе блеснула короткая шпага с красным крестом на эфесе.

Флавий наклонился над лежащим человеком и с трудом узнал Гузя. Изможденное худое лицо – щеки впали, глаза ввалились, на лбу сквозь прозрачную кожу проступила вязь синих прожилок. Перепачканный мундир был в нескольких местах изорван, будто пристав дрался с одичавшими собаками или напролом пробирался через лесную чащу.

– Эй! – Флавий тронул Гузя за плечо. Тот застонал, пошевелился и медленно открыл глаза, слепо таращясь перед собой. Флавий дернул его за руку. Гузь повернул голову. Взгляд его прояснился, дрожащие губы растянулись в улыбку.

– Что с тобой? – Флавий осмотрел приятеля, не видно ли пятен крови, но ничего не нашел.

Гузь приподнялся, опершись руками о землю. От натуги лицо его покраснело, брови сошлись, вены на шее вздулись. Через пару секунд отчаянной борьбы пристав бессильно упал на спину.

– Я разбил яйцо… – прохрипел он.

Рука его залезла за разорванный отворот мундира и вытащила объемный кожаный кисет.

– Что?! – Флавий схватил кисет и дернул за тесемки. Пахнуло знакомым пряным амбре. Внутри из зеленого песка, словно скалы, торчали осколки золотой скорлупы. – Зачем?

– Как ты и говорил, хотел узнать, что внутри. – Гузь снова попытался улыбнуться, но скривился и застонал сквозь стиснутые зубы.

Флавий зажмурился, воздух вокруг него осветился, а тело Гузя превратилось в изъеденный сусальными язвами кокон. Знакомо вспыхнул серебром змеевик, в руки потек жар. Флавий приложил ладонь ко лбу пристава, и жидкое серебро начало наполнять его тело. Сусаль потемнела и осыпалась темной коркой. Под ней открылось белое свечение здоровой плоти, но она тут же начала желтеть. Гузь оперся на руки и сел.

– Ты еще и лекарь? – В голосе приятеля появилась знакомая издевка.

– Нам нужно уходить. – Флавий открыл глаза и встряхнул ладонями.

Он подвел Сивого ближе, взял Гузя под мышки и помог встать. Пристав уже прилично потерял в весе, но пудов пять в нем осталось. Флавию пришлось попотеть, чтобы помочь приятелю забраться в седло, и он не сразу заметил, как из темноты проулка вышли несколько человек.

Хватило беглого взгляда, чтобы узнать их – двух здоровенных прихвостней Галины и наемных казаков в черных жупанах. Флавий насчитал пятерых, остальные пятеро, скорее всего, заходили с другого конца улицы. Каждый держал в руках пистоль. Наемники выстроились полукругом и направили оружие на Флавия.

– Он наш! – пробасил старший громила, тыча пальцем в Гузя.

Тот лежал в седле, обхватив шею Сивого.

– Передайте своей хозяйке – сегодня она ничего не получит. – Флавий встал между конем и наемниками.

Змеевик на его груди пульсировал, обгоняя быстрые удары сердца. Ладони зудели, переполняясь колючей силой.

– Зря ты, москаль, упрямишься, – оскалился старший громила. – Тебе бы еще жить да жить, с расфуфыренными девками на балах плясать. – Он шагнул в сторону, уходя с линии огня.

Щелкнули взведенные курки на пистолях его подельников.

– Я и сейчас готов потанцевать. – Флавий отступил и уперся лопатками в Сивого. – Ты будешь моей барышней или каждый попеременно?

Загрохотали выстрелы. За миг до спуска затворов Флавий вскинул руки. Из его ладоней с ревом вырвались два белых шипастых шара и растянулись в двух саженях впереди прозрачным светящимся щитом. Пули ударили в него и завязли, как мухи в киселе. Щит вспыхнул и исчез вместе с пулями.

– Бесовское семя! – взревел старший громила и ринулся на Флавия.

Остальные казаки выхватили сабли и бросились следом за главарем. Флавий зачерпнул из змеевика еще силы, и два новых шара полетели им навстречу. Казаки на бегу врезались в новый сияющий щит, словно в каменную стену. Отлетели назад, хватаясь за ушибленные лбы, но тут же вскочили на ноги и снова бросились в атаку. Флавий вливал колючий жар в щит. Наемники принялись рубить его саблями, постепенно ослабляя сияние.

Флавий напрягся. Слуги Галины оказались не робкого десятка, не спасовали, столкнувшись с силой медальона. К тому же где-то крались еще пятеро. Флавий краем глаза заметил движение за крупом Сивого. Сам не понимая, что делает, потянул жар из змеевика и вскинул над головой руки. Две серебряные струи фонтаном ударили вверх и светящимся куполом накрыли с Флавия вместе с Сивым и Гузем.

Сзади забухали выстрелы. Флавий почувствовал, как истончается созданная им защита, и тянул жар, не давая спасительному куполу ослабнуть. Казаки окружили его, пытаясь пробить остриями ножей и сабель. Флавий без остановки черпал из змеевика силу, не давая атакующим проникнуть внутрь, но понимал – долго так не протянет.

За спинами казаков мелькнула черная тень. Один из них взмыл над землей и отлетел в сторону, за ним – следующий. Наемники, выставив перед собой оружие, развернулись к новому врагу. Из тени выступила высокая угловатая фигура в глухом плаще с накинутым на голову капюшоном.

– Егор! – радостно выдохнул Флавий.

Голем схватил за руку прыгнувшего на него казака, поднял над головой и швырнул в темноту. Наемник истошно закричал. Под упавшим телом хрустнул плетень. Воспользовавшись моментом, старший из громил сделал выпад и воткнул саблю под лопатку Егора. Клинок пробил плащ и застрял в одном из чурбанов. Голем развернулся, и оружие вылетело из руки казака, так и оставшись торчать в спине Егора. Капюшон слетел с его головы, открыв на обозрение замотанный в шарф березовый чурбан с нарисованным на нем лицом. Оставшиеся на ногах наемники в панике бросились наутек.

Флавий обернулся. Огромная черная тень одним махом смела крадущегося за спиной душегуба. Из темноты донеслись звуки возни, крики и собачий рык. Флавий обессиленно опустил руки. Сияющий купол тут же исчез, но времени на отдых не оставалось.

– Быстрей! – кивнул Флавий Егору и взял Сивого под уздцы.

Гузь лежал на шее коня, закрыв глаза и плетьми свесив руки. «Так он не доедет», – с тревогой прикинул Флавий. Он приказал Егору взять пристава на руки, сам же забрался в седло и дал шенкеля. На выезде из проулка коротко свистнул. Из темноты показалась черная собачья морда. Жучок бежал, виляя хвостом. Из пасти его свисала штанина от синих казачьих шаровар.

У горизонта небо начало розоветь, над головой со свистом пролетела ранняя птица. Флавий подгонял Сивого. Время от времени зажмуривал глаза и с тревогой наблюдал, как свисающее с рук голема тело Гузя наливается сияющей желтизной, будто разбитое яйцо сделало его источником сусального яда.

Они уже проехали управу и приближались к последним домам. На развилке дороги слабо светилось окно шинка. Флавий повернул к воротам заведения. Их маленькая процессия пересекла двор. Спешившись у крыльца, Флавий двинулся к двери. Дернул – закрыто: видать, хозяева устроили уборку. Он что было силы заколотил по двери кулаком, производя неимоверный грохот. В соседних дворах завыли и забрехали разбуженные собаки.

За дверью что-то тяжелое упало на пол и гулко покатилось. Послышалась приглушенная ругань.

– Кого несет?! – закричал изнутри шинкарь. – Закрытые мы!

– Открывай! – рыкнул Флавий.

То ли хозяин узнал его, то ли голос показался ему убедительным, но через секунду засов заскрежетал. В темной щели показался глаз. Флавий дернул дверь на себя, она распахнулась, и толстяк вывалился наружу. Перешагнув через него, Флавий зашагал по темному предбаннику в питейный зал, скудно освещенный парой сальников. Сзади загрохотал Егор с Гузем на руках. За ним, причитая, семенил шинкарь. Пристава положили на стол в центре зала. Гузь вытянулся на всю столешницу и как будто уже не дышал.

– Воды! – хрипло крикнул Флавий.

Шинкарь, замерший у дверей, засеменил в угол к кованой кадке и вернулся с полным черпаком, но пристав пить не мог. Он затрясся, вода выплеснулась из его рта и расползлась темным пятном по мундиру.

– Че-ерт! – зарычал от досады Флавий.

Он зажмурился. Предметы приобрели уже привычную прозрачность, Гузь превратился в сияющий золотом силуэт. Внутри змеевика закипела колючая сила. Флавий вцепился в невидимые клапаны и натужно потянул. Жар рекой потек от груди по рукам, Флавий вытянул их над лежащим на столе телом. Из растопыренных пальцев заструился жидкий серебряный свет, обволакивая Гузя светящимся коконом. Пристав перестал трястись, взгляд его прояснился, он беспокойно зашарил вокруг себя глазами.

– Хоть к концу жизни подивился на чудеса, – прохрипел он, остановившись взглядом на Флавии. Потрескавшиеся губы его расплылись в кривой улыбке.

– Все можно объяснить, – заученно ответил Флавий.

– Хотел бы я послушать. – Гузь закашлялся, внутри него забулькало и заклокотало. Он скривился, превозмогая боль.

– Непременно. – Флавий усилил поток серебра. – Только сперва я должен тебя спасти.

– Слишком поздно… – Пристав опустил веки. – За все надо платить.

– Нет, – замотал головой Флавий.

Он напрягся, черпая из змеевика все, что можно. Серебро полилось из его пальцев потоком. Навстречу ему, бурля и пузырясь, перло золото.

– Останови… – пристав приподнял голову. Жилы на его шее вздулись, – рыжую курицу, – прохрипел он и обмяк.

Жизнь уходила из Гузя, будто огонь из тлеющего костра. Сусаль душила пристава, превращая в золотого истукана. Поток серебра из рук Флавия ослабел, будто отцовский медальон не хотел больше бороться.

– Нет-нет! – Флавий с силой ударил ладонью по змеевику.

Тело пристава вспыхнуло, ослепляя. Флавий отшатнулся, заслонив ладонью глаза, а когда убрал руку, то вместо Гузя вдоль столешницы тянулась белая полоска пепла.

Флавий распрямил затекшую спину. Ноги ослабли, и он покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Егор поймал его за плечи и усадил на лавку.

В тишине всхлипывал и причитал шинкарь. Толстяк забился в угол зала и торопливо осенял себя крестными знамениями.

– Ты ничего не видел, – устало бросил ему Флавий.

Он поднялся, вытряхнул из мошны деньги и ладонями собрал в нее оставшийся от Гузя пепел.

* * *

Рассвело. Розовые лучи били из-за черной полоски леса, предваряя появление светила. На другой стороне неба сгрудились тучи. В их темном нутре то и дело вспыхивали и гасли грозовые зарницы. Флавию захотелось дождя – умыться прохладными струями, очиститься и обновиться. Если бы он воевал с французами, как отец, смерть для него, наверное, стала бы привычным делом. Но судьба сложилась иначе. Нужно ли об этом жалеть? Сколько смертей прошло перед ним за последнее время – об этом хотелось забыть.

Возле шинка высился старый разлапистый тополь. Цепляясь за его скользкие ветви, Флавий забрался саженей на пять над землей. Крыши кобелякских мазанок тянулись вдаль, над ними высились купола Петропавловского собора, кресты Троицкой и Успенской церквей, поодаль вздымались земляные валы старой крепости, их обрамляли извилистые ленты Кобелячки и Ворсклы. Флавий зажмурился. Стены домов сделались прозрачными, воздух наполнился золотистыми бликами. В мире, где каждая вещь горит своим внутренним светом, привычное солнце померкло. Его затмило ослепительное золотое сияние в излучине реки за березовой рощей на другом конце города.

С обочины взлетела стая воронов. Черные птицы, подняв крикливый гвалт, закружили над домами. Флавий пустил Сивого шагом. Сил на спешку не осталось. Рядом, высунув розовый язык, семенил Жучок. Егора пришлось отправить домой, покуда не проснулся любопытный народ: все же при дневном свете голем бросался в глаза своей громоздкой угловатой фигурой.

По улицам Кобеляк рваными шматками стелился туман. Крестьяне стайками тянулись в поля собирать остаток урожая. Бабы тащили завернутые в холстину серпы, горшки и корзины с едой, у мужиков на плечах лежали заточенные косы, деревянные вилы и грабли. Народ шел босой или в лаптях, сапоги на глаза попадались редко. Горожане пялились на Жучка, останавливались и осеняли себя крестным знамением. Пес гордо смотрел вперед, не отвлекаясь на испуганных людей. Из распахнутых ворот богатых куреней выезжали телеги, запряженные волами. Флавий пристроился за одной из таких. В коробе сидели трое малолеток – два пацаненка лет пяти-шести и девочка постарше, и с ними их мать – худая иссушенная малоросска с угольно-черными волосами и плотным загаром на вытянутом усталом лице. Говорят, казаки-запорожцы любили брать в жены полоненных турчанок, оттого здесь прижился такой женский типаж. Муж ее, крупный и тучный, в свином жупане и с бараньей кучмой на голове, развалился на облучке и правил парой гнедых.

Один из пацанят, в белой расшитой сорочке, посмотрев на Флавия, растянул пальцами уголки рта и высунул язык. И тут же получил увесистый подзатыльник от матери. Из глаз мальчугана брызнули слезы, и он уткнулся в худые коленки, но через минуту слегка повернул голову и начал исподтишка подсматривать, сверкая любопытным глазом. Флавий подмигнул пацаненку и улыбнулся. Ребенок тут же снова уткнул лицо в колени.

Возле Петропавловского собора мать растолкала детей; они принялись молиться на голубые купола и золоченые кресты. Над колокольней с карканьем кружили вездесущие вороны – возможно, те самые, которых Флавий согнал с дороги. Он снял шапку и тоже перекрестился. Неизвестно, что ждет впереди.

Ждал его все тот же цыганский табор в излучине реки. Флавий спешился у знакомого высокого плетня, аккуратно заштопанного после погрома. Жучок тут же рванул вперед и скрылся между шатрами. Плотная тишина до боли давила на уши: ни голосов, ни смеха, ни звяканья бандуры. Пусто. Все будто вымерли.

Шатер с красной лентой на штыре нашелся на другом конце табора – прятался за цыганскими кибитками. У входа сидел Жучок, весело стуча хвостом по земле. Медальон под сорочкой Флавия нагрелся так сильно, что казалось – раскалился. Кожа под ним горела, как от ожога. Колючее серебро толчками расходилось по телу. Текло вдоль позвоночника, наполняло руки, скапливалось в ладонях.

Флавий отогнул полог и шагнул внутрь шатра. Там все осталось как прежде: ковры, острова из подушек, деревянная ширма в углу. Возле печи, открыв чугунную заслонку, грелась дряхлая старуха. Оранжевые отблески играли на ее белом от пудры, одутловатом морщинистом лице с торчащим скрюченным носом, отражались в маленьких блеклых глазках, словно затянутых белой поволокой.

Заметив гостя, старуха зашевелилась. Из-под цветастого балахона показалась сморщенная рука с вытянутым указательным пальцем. Карга зачмокала беззубым ртом.

– Фла-авий! – протяжно проскрипела она, словно дверь на старых петлях.

Флавий присмотрелся: щуплое, почти детское тело, остатки рыжих волос, паклей свисающих с лысого черепа и знакомая дорогая ткань балахона, расшитая алыми и голубыми цветами…

– Галина? – Флавий шагнул к старухе.

– Не ожидал меня такой увидеть? – снова проскрипела она.

То ли по изгибу губ и бровей, то ли по вязи морщинок под глазами, но Флавий доподлинно узнал ее – страстную цыганку, королеву бала и властную собственницу богатой усадьбы.

– Это все из-за пепла? – Он осторожно приблизился к старухе и сел рядом на подушку.

– В нем моя жизнь… – скривилась хозяйка шатра. – Я не дочь городскому голове, а жена. – Она закатила глаза, выставив напоказ бельма в красных прожилках, и разразилась смехом, похожим на кудахтанье кочета. – Развлекался ты с семидесятилетней старухой.

Флавий нахмурился. Всего он ожидал, но не такого. «Мог догадаться…» – мелькнула беспомощная мысль. Внизу живота заныло, будто холодные пальцы сдавили кишки, к горлу подступил кислый ком. «Анна, Анна…» – застучало в голове. А ведь он предал ее, растоптал свой идеал. И ради кого? Флавий жадно втянул носом воздух, пытаясь дышать ровно и унять дрожь в руках. Как бы там ни было, сделанного не воротишь, а колдовской клубок сам собой не распутается.

В печи потрескивали дрова, по стенам ползли кривые тени. Флавий собрался с мыслями.

– И что с того, – бросил он небрежно. – Мне от этого какой ущерб?

– Нет, я не хотела тебе вредить, – с грустью проскрипела старуха. – Просто на миг почудилось, что может былое счастье вернуться. – Она поежилась и натянула на плечи пуховую шаль. – Закончилась сказка про рыжую курицу и золотое яйцо. Хочешь ее услышать?

Флавий пожал плечами:

– Что же, излагай свою правду.

От печного жара у него взмокла спина. Он встал и прошелся по шатру.

– Наберись тогда терпения… – Старуха цепким взглядом следила за его перемещениями. – Жила-была старая женщина, звали ее Мария. Время ее подходило к концу, а счастья не случилось. Дети умерли, и сама она мучилась от немощей и болезней. Муж, городской голова, растратил казну и влез в долги, того и гляди по миру пойдет. Одна радость осталась – Николка, внук двенадцати лет от роду, но что ему могли дать старики? Позор да нищету… – Хозяйка шатра помолчала. – Истомилась женщина от судьбы своей и решила просить помощи у нечистой силы. Села на лошадь и поскакала на окраину города, на поле ковыльное. В конце поля того – круча высокая, внизу Ворскла течет, а под самым обрывом – омут бездонный. Говаривают, что омут тот до самого ада, нави подземной доходит. Приехала Мария на поле седое, и встретился ей черный всадник.

– Каков он из себя? – Флавий снова подсел к старухе.

– Не спеши, – усмехнулась она, плотнее кутаясь в шаль. – Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Вместо лица у Касьяна черное зеркало. Смотришь в него и всю суть свою сокровенную видишь, желания тайные. Испугалась женщина и стремглав помчалась домой. А ночью приснился ей сон. В темноте Касьян говорил с ней и спросил: «Чего ты хочешь, Мария?» Женщина не растерялась и ответила: «Молодость свою вернуть хочу». Наутро у порога ее спальни стоял сундучок: ни большой, ни маленький, гладкие бока серебром сверкают. Крышка его откинулась, а внутри на красном бархате золотом горит яйцо.

– Одно? – Флавий беспокойно заерзал.

– Одно-единственное, – качнула головой старуха. – На следующую ночь женщине снова приснился Касьян. Говорил, если на рассвете счищать с подаренного яйца золото, то за день оно снова нарастет. Внутри яйца – изумрудный порошок, кто вдохнет его, превратится в пепел. Высыпь тот пепел в молоко, говорит, и умойся им, увидишь, что будет.

Ветер ударил в крышу шатра. В печи загудело и завыло. Флавий с шумом выдохнул.

– Значит, тебя Марией зовут? – Он набрал подушек, подложил себе под спину и прикрыл веки: печь и хозяйка шатра расплылись в радужной дымке, превратившись в мутное пятно.

– Мария, Галина, Злата… Какая разница? – Старуха продолжала кутаться в шаль.

– Хорошо, – кивнул Флавий, не открывая глаз. – И что же сделала Мария?

– Не посмела она слова Касьяна про пепел проверить, – снова заскрипел старушечий голос. – Каждый день счищала с яйца позолоту. Приросла богатством, вернула долги. Но однажды внук ее малолетний нашел тот сундучок, начал с яйцом играть и уронил его. Разлетелись золотые осколки, просыпался на пол изумрудный порошок. На следующий день в кроватке от внучка осталась лишь полоска пепла.

Голос старухи задрожал и затих. Флавий молча ждал, слушая, как в печи шипит, закипая, смола на древесной коре.

– Рвала Мария на себе космы, – продолжила старуха через минуту. – Плакала, места себе не находила. А потом поняла, что нет теперь ей дороги назад. Высыпала пепел в чан с молоком. Окунулась в него, помылась, потерлась и вышла юной рябой девицей.

– А как же яйцо? – У Флавия от напряжения заныла спина.

– Открыла Мария сундучок, а в нем новое яйцо лежит, целехонькое.

– Давай-ка я сам продолжу. – Флавий приподнялся на локте. – Минуло время, глянула девица в зеркало, а кожа одрябла, по лицу поползли морщины. Нужно снова яйцо разбивать, в воде с человеческим пеплом купаться. Переоделась Мария гадальщицей, и потянулись к ней несчастные, судьбой обделенные. Золотой подарок доставался самым беспокойным, кому невтерпеж позолоту каждый день скоблить. – Флавий сел и посмотрел на старуху в упор. – Только девица сама не справилась бы.

– Твоя правда, – кивнула старуха. – Пепла хватает всего на месяц – покуда растет и стареет луна. Женщина с мужем своим сговорилась. Придумал старик байку, будто жена его умерла, а он дочку, Галину, из Европы вернул. Закопали на погосте пустой гроб, поминки неделю правили по Марии. В остальном найти помощников не сложно, коли золото в руках есть.

Старуху трясло будто от холода.

– Какой же конец у этой сказки? – Флавий подкинул в жаркую печную пасть свежих березовых щеп.

– Как и надобно, все получили по заслугам. – Мария скривила белые бескровные губы. – Женщина радовалась молодости и купалась в молоке каждое полнолуние. Покуда не встал ей поперек дороги молодой столичный хлопец. Повадился пепел воровать. Хотела она погубить того молодца, да вот беда: полюбила его…

Флавий посмотрел на старуху. В ее глазах стояли слезы.

– Нельзя, Мария, нажить счастье на чужом горе.

– Можно, Флавий. Оглянись вокруг. Хищники правят миром. Кто-то все имеет с рождения, а кто-то рождается в нищете. Одни страдают, чтобы другие веселились. Только любовь ломает звериный уклад. Я бы могла отобрать у тебя пепел силой. Дюжина казаков не смогла с тобой справиться, сотня бы справилась…

Полог шатра оттопырился, впустив внутрь яркую полоску дневного света. В щель протиснулся Жучок и лег подле хозяина. Флавий почесал пса за ухом.

– Но я не хочу тебе вреда, Флавий Ушаков. Слишком много зла я сделала, пора остановиться. Одна радость: встречусь скоро с внучком своим, Николкой.

Флавий поднялся и заходил по шатру, пытаясь унять невесть откуда взявшуюся дрожь.

– А где яйцо? – повернулся он к Марии.

Старуха пошарила под лежащими на полу тряпками, раздался звонкий щелчок. Печь плавно отъехала в сторону, открыв неглубокую яму, обшитую темным деревом. В центре на досках стоял плоский короб из серебристого металла, похожий на английский чемодан с ручками сверху и по бокам.

Флавий ухватился за ручку на крышке, ладонь обожгло ледяным холодом, словно короб только что принесли с мороза. Колючее серебро хлынуло в пальцы. Флавий напрягся, дернул ручку вверх, чуть не ободрав кожу. Крышка откинулась. Внутри короба среди складок красного бархата золотом поблескивало яйцо.

– Я избавлю мир от подарков Касьяна, – Флавий наклонился и взял яйцо.

Колючий жар потек из пальцев, обволакивая яйцо серебристым коконом.

– Покуда жив Касьян, не переведутся и подарки, – покачала головой Мария. – Он сильный ведьмак. Тебе с ним не совладать.

– Придется, – пожал плечами Флавий. – На любого колдуна найдется управа. Есть у меня, чем ему ответить.

– Скажу тебе, а ты услышь. – Старуха наклонилась к Флавию и прошептала: – Я есмь путь, и яйцо – ключ к истине.

– Кощунишь?

– За новый грех – новое покаяние. – Мария закряхтела, пытаясь подняться. – Хочу в последний раз увидеть солнце.

Флавий помог старухе встать. Веса в ней почти не осталось, кажется, дунешь и улетит, как пушинка. Мария вцепилась в руку Флавия и повисла на ней, едва перебирая ногами, но как только они вышли наружу, приободрилась. Ослабила хватку, а потом и сама добрела до круглой поляны в центре табора.

Утренний туман рассеялся, но на траве все еще лежала роса. Флавий вдохнул полной грудью, стараясь поскорее вытравить из легких душный воздух шатра. Постелил на жухлую траву прихваченное из покоев Марии нарядное шелковое покрывало, усадил на него старуху и примостился рядом.

Солнце выглянуло из-за облаков. Мария подставила лицо под теплые лучи. Губы ее тряслись, кожа на глазах чернела, будто покрываясь слоем сажи.

– Если бы я могла все вернуть назад… – прошептала Мария, коснувшись руки Флавия.

По ее щекам текли слезы. Флавий протянул руку над головой старухи и окропил ее жидким серебром. Сияющие капли померкли, впитываясь в темную кожу. Тело Марии окружило серебряное марево. Оно быстро развеялось. Вместо старухи рядом с Флавием сидела юная Злата. Огромные зеленые глаза с желтыми искорками, копна рыжих волос. Девушка улыбнулась, тело ее вспыхнуло холодным огнем и осыпалось на покрывало белым пеплом.

* * *

Отъехав на версту от речной излучины, Флавий направил Сивого к холму на въезде в город. С его вершины Кобеляки просматривались от края до края. Окрепший ветер теребил волосы. С полей несло прелой травой. Флавий зажмурился, подождал, пока окружающий мир наполнится светом, и вгляделся в мерцающую даль. На месте табора, там, где раньше сусалью сияло второе солнце, разлилась серая безликая клякса. Воздух над крышами города потерял золотой оттенок, но кое-где еще виднелись желтые проплешины – места, где хранилась яичная скорлупа.

В округе же единственным сусальным пятном оставался ковыляющий по склону холма Жучок. Флавий не заметил, как пес отстал от Сивого. Сияющий силуэт собаки потерял прежнюю четкость, края его размазались, будто их трепало на бешеном ветру. Сусаль на шерсти пса потемнела, словно от плесени. Тонкие золотые струйки стекали по лапам, превращаясь на земле в белую пыль.

– Жучок! – Флавий спрыгнул с коня и побежал к собаке.

Пес завилял хвостом и кинулся было навстречу, но споткнулся, завалился на бок и остался лежать на пожухлой траве.

– Ну что же ты… – Флавий плюхнулся на колени рядом с распростертым собачьим телом. – Что же я наделал!

Ребра пса дрожали, из глотки при каждом выдохе вырывался хриплый свист. «За все надо платить», – будто наяву, услышал Флавий предсмертный стон Гузя.

– Нет уж, тебя я не потеряю! – Флавий с силой ударил себя в грудь, туда, где пульсировал змеевик. – Держись! – Он мысленно коснулся змеевика и потянул из него силу. В груди будто шрапнель взорвалась, горячий поток хлынул по рукам и сияющими струями ударил из кончиков пальцев. Серебряный туман накрыл Жучка, с каждой минутой становясь все плотнее. Сквозь него, как гной сквозь бинты, то и дело проступала желтизна. Приходилось тут же гасить ее серебром.

Обливаясь потом, Флавий продолжал тянуть из медальона жар, покрывая им тело пса. Когда силы иссякали, Флавий снова бил себя по груди, перезапуская медальон. Тот начинал вибрировать сильнее, и сердце Флавия стучало ему в такт. Но это не помогало. Каждый раз, когда казалось, победа близка, ненасытный сусальный гной появлялся снова.

От отчаяния Флавий застонал. «В нем моя жизнь… – в его голове, как наяву, зазвучал голос Марии. – Жизнь, жизнь, жизнь…» – отозвалось эхом. Сам не понимая, что творит, он сорвал с пояса мошну и дернул тесемки. Оставшийся от Гузя пепел струйкой потек на Жучка. Золото забурлило, пошло пузырями и начало испаряться.

Флавий распростер руки, вливая в пса серебряный жар. Серебро заполнило тело собаки, вытеснив желтую ржавчину. Флавий напрягся, отдавая силу змеевика без остатка. Перед его глазами поплыли, расширяясь, темные круги, и волной накатила чернота.

* * *

Повеяло морозным холодом. В двух шагах от Флавия осветилась резная дверь. Как прежде – огромная и неприступная. Почуяв чужое присутствие, узор на двери ожил. Послышался шелест, будто заработали крылья сотен мотыльков. Шестигранники и пентаграммы поплыли друг к другу, сцепляясь и закручиваясь спиралью вокруг глаза посреди двери. Зрачок его сдвинулся, уставившись на незваного гостя. «Яйцо – это ключ», – будто наяву, услышал Флавий голос Марии. Он протянул руку, и пальцы его коснулись гладкой поверхности пустого зрачка…

Холодные брызги упали на лицо, совсем как в детстве на набережной Невы. Еще бы услышать крики чаек, голоса прохожих, стук копыт по мостовой, но на уши давила непроницаемая тишина. Рядом зашуршало. Флавий поднял веки. Он лежал в своей кровати. Рядом, как водится, стоял Егор. В одной руке голем держал глиняную макитру, с пальцев второй на простыню капала вода.

Флавий сел, собираясь с мыслями. Последнее, что он помнил, – склон холма и сияющий силуэт пса рядом. Выходит, Егор нашел и принес его в дом. Одного? Словно в ответ на незаданный вопрос, распахнулась дверь, и в спальню ворвался Жучок. Он с радостным лаем прыгнул к кровати. Флавий не успел увернуться, пес навалился на него, и гладкий собачий язык заскользил по щекам.

– Фу-у! Хватит! – Флавий сбросил с себя Жучка и возликовал: «Получилось!» Пес выглядел веселым и бодрым, будто смерть и не стояла только что рядом. И в размерах остался прежним. Не нужно глядеть в изнанку, чтобы понять – собака здорова.

Жучок ринулся обратно в гостиную. Флавий поднялся с кровати и пошел за ним. Он замер, увидев на середине стола серебристый короб. Змеевик привычно запульсировал, по телу пробежала дрожь. Флавий шагнул к коробу, взялся за холодную металлическую ручку. Крышка под ней с трудом поддалась. Показался красный бархат. В его складках золотом сияло яйцо. Флавий заметил свое отражение на его выпуклом боку, нахмурился и с силой опустил крышку на место.

Рядом тявкнул Жучок. Флавий потрепал его по холке. Пес одним прыжком перемахнул через подоконник открытого окна. Его черная спина замелькала в лопухах. Зычный лай раскатился по округе.

– Похоже, у зайцев плохой день, – хмыкнул Флавий и почувствовал тяжелую руку на своем плече.

Егор стоял рядом, склонив голову, будто спрашивал, что будет дальше.

– Я знаю, что делать, – кивнул ему Флавий.