Телега скрипела нещадно. На полпути переднее колесо провалилось в заполненную водой яму. Уцелело, но появился противный звук. «Как бы ось не треснула», – досадовал Флавий и на всякий случай приказал Егору спешиться. Голема быстрая ходьба не смущала. Он шагал впереди телеги рядом с кобылой, бодро переставляя деревянные ноги.

«Не ест, не пьет, – размышлял Флавий. – Откуда силы берутся?» Ответ не находился. И вообще… Если чурбаны можно еще как-то скрепить металлом, то ходьба и, главное, разумность голема не поддавались объяснению.

По дороге Флавий наблюдал и экспериментировал. Оказалось, что части деревянной куклы не касаются друг друга. Между чурбанами обнаружились зазоры, но такие тонкие, что пройдет лишь шелковый платок. Если чурбаны разнести в разные стороны и приказать голему собраться, то части его покатятся и поползут друг к дружке, подобно тому, как ползут и катятся отрезанные куски давешней горошины. Флавий несколько раз оторопело смотрел, как срастаются голова, плечи и грудь Егора и к ним сами по себе шагают соединившиеся ноги.

Также Флавий внимательно изучил отцовский медальон и с удивлением обнаружил, что сделан тот вовсе не из серебра. Раньше Флавию не приходило в голову это проверять, но как он ни старался, не смог поцарапать кругляш – ни камнем, ни скальпелем, ни гвоздем. После событий в Озерцах металл змеевика то без видимой причины тускнел, то обновлялся и сиял, как новый. Медальон сам по себе грелся, словно от печи, или остывал, будто его окунули в студеную воду. Флавий пробовал вызвать из кругляша колючую силу. Сжимал его в кулаке, стучал по нему, шептал молитву Феодору Стратилату, но все без толку. Наконец сдался, решив отложить эксперименты до лучших времен, тем более что до Солошино, по расчетам, оставалось не больше часа пути.

Время приближалось к полудню, на небе – ни облачка. Флавий взбодрил вожжами кобылу, та обиженно заржала, но пошла быстрее. «За день разделаюсь с поручением городничего и вернусь в Кобеляки», – надеялся он. Слишком многое произошло за последнее время. Хотелось помыться, переодеться в чистое, отдохнуть и спокойно все обдумать. Флавий почесал грудь. Висевший на шее змеевик который раз нагрелся, напоминая о себе. Кожа под ним зудела, как от ожога крапивой.

Лошадь с трудом затащила телегу на пригорок. Флавий остановил кобылу и спрыгнул на землю – размять затекшие ноги и осмотреться. В небе свистели зяблики. Пахло прелой травой. Дорога змейкой спускалась к салатовому пятну леса. За ним блестела широкая полоска реки. Идеальный пейзаж, только на нем не хватало домов и улиц Солошино.

Флавий всмотрелся в лесную чащу и не смог разглядеть деревьев. Лежащая внизу плотная зеленая масса больше походила на кущи гигантских лопухов или пальм, что росли в столице на Аптекарском острове. Из земли торчали пучки длинных желто-зеленых стволов с насаженными на них широкими плоскими листьями. Ни дать, ни взять тропический лес. Полной схожести с джунглями мешала только полоска пахоты, тянувшаяся перед самыми зарослями.

За спиной хрустнула ветка. Флавий обернулся. Голем стоял в двух шагах позади, слегка склонив набок голову, и, казалось, тоже рассматривал необычный лес.

– Егор, иди в телегу, – кивнул ему Флавий. – Поедем разбираться, что там такое.

Голем медленно, будто нехотя, развернулся и полез на солому. Его деревянное тело с тихим шелестом распалось на отдельные чурбаны. Флавий понаблюдал за процессом и снова повернулся к лесу. Между лопухами промелькнуло светлое пятно. Через полминуты из зарослей выбрался человек с корзиной в руках – по виду девочка лет десяти с длинными растрепанными волосами, одетая в бесформенную сорочку до пят.

Яркое солнце слепило глаза. Флавий приложил ко лбу ладонь. Девочка пошла, спотыкаясь, по пахоте. Время от времени она запускала руку в корзину, доставала пригоршню семян и сноровисто, размашисто бросала их в землю. Устав стоять, кобыла Флавия громко заржала. Девочка обернулась на звук. Флавий помахал ей. Ребенок выронил из рук корзину и бросился наутек. Светлая сорочка замелькала между салатовыми стволами и пропала.

Вздохнув, Флавий взял кобылу под уздцы и начал спускаться. Вскоре телега поравнялась с пашней. Жирная черная земля казалась просеянной через сито – ни одного комочка. Из брошенной плетенки веером высыпались округлые коричневые семена. Флавий поднял корзину и внимательно рассмотрел ее содержимое. Перевел взгляд на салатовые заросли и крякнул, поняв, что это вовсе не лопухи и не пальмы, а ботва репы. В подтверждение его догадки кое-где под салатовыми побегами из земли выглядывали желтые выпуклые бока гигантских корнеплодов.

Заросли зашевелились, из них вышли люди. Сначала появились два здоровенных пузатых детины в одних замызганных портках. За мужскими спинами прятались две дородные полуголые бабы. Они кутались в обрывки грязной ткани, едва закрывающей тяжелые, как коровье вымя, груди. Выглядела компания словно карикатура на австралийских аборигенов с картинок в энциклопедии. Одного из мужиков за руку вела та самая растрепанная девочка. Вблизи сорочка на ней уже не казалась светлой. Ткань потемнела от грязи, на груди расплылись желтые разводы.

Аборигены молча надвигались. Мужики, побагровев и выпучив глаза, тяжело ступали толстыми босыми ногами, сзади напирали бабы. На боках их трясся жир. Флавий попятился, свободной рукой шаря на поясе в поисках ножа. Лошадь за его спиной испуганно захрипела. В этот миг на пашню между Флавием и крестьянами выскочила черная собака. Она уперлась лапами в землю, оскалилась на аборигенов и зарычала. Те, глядя на пса с испугом, замерли.

Следом за псом прибежал запыхавшийся дед. Маленький, сморщенный, ростом по грудь вылезшим из репного леса мужикам. В отличие от них, старик носил добротную белую свитку с расшитым воротом, овчинный жупан, на ногах – широкие шаровары и лапти. На затылке болталась барашковая кучма.

– Стойте! Стойте! – старик замахал на аборигенов. – Это хороший человек. Он вам пло-хо-го не сде-ла-ет, – пропел он по слогам.

Крестьяне остановились. Вперед шагнул плечистый мордоворот с пузом локтя в четыре в обхвате, ведомый девочкой, словно поводырем.

– А-а-о-о! – загудел детина, указывая толстым пальцем на корзину.

Старик подбежал к Флавию.

– Дай сюды! – протянул он руку. – Они боятся, что ты семена у них умыкнуть хочешь.

Флавий отдал плетенку. Старик побежал обратно к аборигенам и всучил корзинку девочке. Та схватила ее и прижала к себе, как драгоценность. Люди, будто по команде, развернулись и двинулись в лес. Через полминуты перед зарослями остался стоять только дед. У его ног, навострив уши, сидел черный пес.

– Не обессудь, они як диты. – Старик обернулся и оглядел Флавия. – А ты как здесь? Заплутал?

– Я, собственно, в Солошино ехал. – Флавий выпрямил спину и откашлялся. – Ушаков, управский следователь, по поручению кобелякского городничего, – отчеканил он.

Старик поднял брови и еще раз недоверчиво осмотрел его с ног до головы.

– Одежду пришлось сменить, – поспешил оправдаться Флавий. – Казенная в дороге испачкалась.

– О-о! – Старик на глазах побледнел: видно, встречи с управским следователем он не ждал.

– Солошинские на ярмарку перестали ездить, – продолжил Флавий, – вот меня и отправили посмотреть, что да как. А ты кто таков? – нагнал он строгости.

– Здешний я, – старик суетливо стащил с головы шапку и поклонился. – Тарасом звать.

– Так где село-то?

– Вот оно, пан, – махнул Тарас на заросли репы. – Заросло все, только одна моя хата целой осталась.

– М-да… – процедил Флавий, разглядывая толстые стебли ботвы. Вопреки очевидному, он надеялся, что за салатовым частоколом найдутся целыми дома и улицы.

– Зря вы приехали, пан. – Старик переминался с ноги на ногу, он явно боялся. – Большой урожай, чай, не засуха, мы тут сами справимся. – Он изобразил подобие улыбки.

– Раз приехал, буду разбираться, – строго ответил Флавий и взял лошадь под уздцы. – Пойдем к тебе в дом. Расскажешь, что к чему.

Едва заметная колея вела вдоль репного леса. Впереди бежала собака. За ней семенил старик. Следом вел лошадь Флавий, размышляя о том, что управиться быстро уже теперь вряд ли получится. Понятно, почему солошинские не показываются на ярмарке. Снова пахнет чертовщиной. Опять, небось, придется слушать россказни про Касьяна Черного и его колдовские дары. «Прям дьявол какой-то! – зло усмехнулся про себя Флавий. – Испытывает людей разными игрушками, а человек слаб, не может устоять».

Процессия обогнула заросли и вышла к реке. В десяти саженях от воды, на свободной от репы излучине, стояла беленая хата с хозяйственными постройками. Крыши из желтой лежалой соломы, двор обнесен добротным плетнем. За домом – поле с темно-зелеными побегами. «Картошка», – отметил про себя Флавий.

Он завел лошадь в открытые ворота. Собака, радостно лая, припустила в амбар рядом с домом. Из-за дверей выглянула девушка лет восемнадцати. Смуглая, с двумя черными косами с вплетенными в них синими лентами. В длинной, ниже колен, сорочке, подпоясанной некогда красным, а теперь почти выцветшим широким кушаком.

– Жучка! – Крестьянка наклонилась, подзывая собаку.

Та подбежала, виляя хвостом, и у босых девичьих ног упала на спину, открыв на обозрение ряд полных сосков. Видно, недавно ощенилась. Девушка потянулась почесать подставленное брюхо, но, увидев гостя, замерла.

– Доброго дня! – она потупила взгляд и убрала за ухо выбившуюся прядь волос.

– Доброго! – улыбнулся Флавий, отметив, что смуглянка недурна собой: карие глаза, белые зубы, ямочки на щеках. Красота иная, нежели у рыжей цыганки или у Анны – не такая броская, но естественная и притягательная.

Девушка повернулась и побежала в хату. Флавий устыдился своих мыслей, по языку растеклась противная горечь. Зря ему вспомнились Анна и цыганка. В сердцах чертыхнувшись, он принялся распрягать лошадь. Кобыла нетерпеливо фыркала, переступая с ноги на ногу. Флавий сходил к колодцу, принес ей воды и кинул охапку сена. Похлопал по лежащим в телеге березовым чурбанам и неторопливо направился в хату.

В горнице вдоль стен тянулись широкие лавки, угол у двери занимала беленая печь. Пузатый закопченный горшок выпускал из-под крышки клубы пара. У противоположной стены под окном стоял грубо сколоченный стол. Над ним склонились две женщины: сухая старуха в глухом, завязанном на лбу платке и уже знакомая молодая смуглянка, успевшая подвязать волосы. Хозяйки раскатывали тонкий блин теста и чашками вырезали круглые основы для вареников. Проворные руки стряпух порхали над столешницей. Закончив с нарезкой, они принялись раскладывать по формам толченую картошку и скручивать тесто. От вида вареников Флавия замутило.

– Доброго дня вам! – произнес он, сглотнув.

Женщины замерли, повернув к нему раскрасневшиеся лица.

– Ну чого встали? – послышался сзади натужный голос Тараса. – Встречайте гостя. Казенный человек. Направили нам на помощь из Кобеляк.

Старик вышел из-за спины Флавия с мешком угля в руках, сбросил его у печи и зашагал к столу.

– Будьте знакомы, пан, – кивнул на женщин, – бабка моя Васса и внучка Олеся. Сынка нашего, Григория, дочка.

– Очень приятно, – кивнул Флавий. – Меня Флавием величать.

Смуглянка потупилась. Бабка бросила стряпню и вытерла о рушник испачканные в муке руки.

– Проходьте, пан. – Она поклонилась и указала на лавку у другого окна. Взяла ухват, вынула из печки горшок и сдвинула крышку, выпустив в горницу клубы горячего пара. Половником выбрала в макальник готовые вареники и залила шкварками. Следом засыпала в кипяток новую порцию. – От, как знала, що гости будут, – покачала она головой, вытирая со стола. – Наготовила впрок.

От печного жара вспотела спина. Флавий стащил с себя жупан и бросил его на лавку. Украдкой потер грудь под змеевиком, унимая зуд. На столе тем временем, кроме вареников, появились сметана и хлеб. Олеся расставила тарелки. В животе у Флавия засосало: в дороге он перебивался лишь куском копченого сала, найденным среди завалов горошкиного хутора.

– К столу, бабоньки! – скомандовал Тарас.

Как только все расселись, по рукаву Олеси проворно взбежала мышь, примостилась на плече и как ни в чем не бывало принялась умывать лапками мордочку. Девушка улыбнулась и пальцем погладила грызуна по спине.

– Ну куда ты ее за стол… – проворчал Тарас.

– Да ладно тебе, старый! – махнула на него бабка. – Никому тварь эта не мешает.

– Не взыщите, пан. – Тарас повернулся к Флавию, – к Олеське всякая живность липнет. Всех в дом тащит. Мышь и та пригрелась – что тебе подружка.

В подтверждение его слов с печи спрыгнула рыжая кошка. Вальяжно обогнула стол, с мяуканьем подошла к ноге Флавия и принялась тереться о его сапоги. Он нагнулся и погладил животное за ухом, получив в благодарность раскатистое: «Мр-р-р!» Но общение быстро прервалось. Олеся поставила на пол возле себя блюдце с парой вареников, и кошка переметнулась к хозяйке.

Перекрестившись, крестьяне принялись за еду. Флавий тоже вытащил из несессера ложку. Хозяева если и удивились, то не подали вида. Стряпня оказалась отменной: сладкая картошка, тонкое тесто, жирные шкварки. Даже кошка под столом урчала от удовольствия. У Флавия на лбу выступил пот, тепло истомой расползалось по телу. Подумалось, что вот так бы и жил простой крестьянской жизнью. Днем – нехитрая работа в поле, сытная еда и никаких забот, что надеть, как предстать в обществе. Детей опять же полная горница, жена красавица… Флавий посмотрел на Олесю и, смутившись, отвел взгляд. Мысленно второй раз за день чертыхнулся: не о том он думает. Целое село в джунгли превратилось, а он все о своем мечтает.

– Так, что у вас тут стряслось? – Флавий отложил ложку.

Сельчане перестали жевать.

– Так репа, пан, – заерзав, просипел Тарас.

– Да. Хорошая репа, большая. – Флавий облизнул губы. – Откуда она такая взялась?

– Весною засеяли. – Старик отвел взгляд. – Вот и уродилась…

– Сама она не могла такой вырасти. – Флавия начала раздражать упертость хозяина.

– Все по Божьей воле, – ответил тот. Голос его заметно дрожал.

– По Божьей? – Флавий нахмурился. – А может, кто другой вмешался? – Тарас заморгал. – Может, всадник черный тут побывал? – Флавий поднялся и навис над столом.

Крестьяне перекрестились.

– Який всадник? – Старик громко икнул. Лицо его побелело, руки затряслись, зрачки расширились, будто он воочию увидел черного всадника. Того и гляди забьется в припадке.

– Поди, напугал он вас? – смягчился Флавий.

– Вы бы его видели! – Тарас чуть не плакал. – Сущий дьявол!

Еще неделю назад Флавий бы не церемонился. Допросил бы старика с пристрастием, вытряс бы всю правду. Но теперь рвение улетучилось, его место заняла усталость человека, внезапно ставшего гостем в собственном доме. Что ни тронь, все оборачивается не тем, чем казалось раньше.

Олеся и Васса сидели, потупившись. Тарас всхлипывал и вытирал скупые стариковские слезы. Флавий молча поднялся из-за стола и вышел во двор.

День клонился к закату. За околицей темнел лес из репной ботвы. Местами гладкие стволы придвинулись вплотную к плетню, словно репа пыталась оттеснить и столкнуть дом в реку. Флавий опустился на скамью возле хаты, вдыхая свежий воздух, пропитанный речными ароматами. «В гигантской репе нет ничего нового, – думал Флавий. – Горошкины дети тоже росли как на дрожжах». Больше беспокоили жители села. С ними явно случилось плохое. Жирные нагие телеса, раздутые животы, немота и странные пустые выражения лиц. С такими людьми не хотелось еще раз повстречаться.

Послышались легкие шаги. К лавке подошла Олеся. Из амбара тенью метнулась Жучка и легла на землю неподалеку.

– Не серчайте на деда, – едва слышно проговорила девушка. – Мы все боимся.

– Понимаю, – Флавий поднялся с лавки.

Олеся оказалась ниже его на голову. Он в который раз отметил приятные черты ее лица, гибкое тело. Одеть ее в платье с кружевами, выучить манерам – и будет блистать в светском обществе. Жаль, образование местные позволить себе не могут, да и некогда им: заняты с утра до ночи в поле или по дому. Выдадут Олесю замуж, дети и тяжелая работа испортят ее кожу, огрубят тело. Не так уж она проста и идеальна, деревенская жизнь. Он-то точно с местными не сможет тягаться в их распорядке. Свалится без сил в первый же день.

– Ты сама этого Касьяна Черного видела? – Флавий посмотрел на Олесю.

– В селе он ко всем являлся, – вздохнула девушка.

– Как это?

– Во сне приходил, обещал одарить. – Олеся взяла в руки кончик косы. – Наутро у каждого порога горсточка семян нашлась.

В низ живота Флавия пробрался холод. Скрутил до боли кишки так, что не продохнуть.

– Какой он из себя, этот Касьян? – сглотнув, спросил Флавий.

– Так черный же. – Олеся нервно теребила косу. – Будто в темноте человек стоит, лица не разобрать, только шаги и голос.

– Шаги?

– Будто по камню кованые набойки стучат.

Флавий озадаченно потер подбородок, вспоминая свои кошмары. «Не может быть!» – вертелось у него в голове.

С реки подул влажный прохладный ветер. Листы репной ботвы за плетнем закачались, издавая странный звук, похожий на шипение. Над хатой, мелькая крыльями, пронеслась летучая мышь.

– Что же случилось дальше? – собравшись с мыслями, спросил Флавий.

– Посадили мы те семена. На следующий день репа из земли полезла, только успевай тягать. Завалили все амбары ею. Сытная оказалась, сладкая. Один раз поешь, и на весь день хватает.

Олеся замолчала. На ее плече снова появилась мышь. Грызун, принюхиваясь, смешно морщил нос. Жучка подползла к ногам хозяйки и перевернулась на спину, но девушка не обратила на нее внимания.

– Стало быть, репа сельчанам понравилась? – прервал паузу Флавий.

– Все веселились, мол, теперь ни работать, ни пропитание искать не надо, – опять вздохнула Олеся. – Хозяйство забросили… Только вот, если попробовал, отказаться уже невозможно. Жизнь не мила, если не съешь кусочек. Привязала к себе людей репа.

– М-да… – только и смог промычать Флавий.

Снова ожил змеевик. Кругляш потяжелел и нагрелся. Кожа под ним горела. Жучка, видно что-то учуяв, вскочила на лапы и навострила уши.

– А ваша хата почему к репе не пристрастилась? – Флавий через сорочку зажал медальон в кулаке, и жар ослаб.

– Дед сызмальства репу не ест, – натужно улыбнулась Олеся. – Живот у него от нее болит, а бабка заодно с ним. Они семена Касьяновы сажать не стали. Спрятали от греха подальше. Вот теперь трясутся, что Касьян к ним явится и накажет.

– Будет иметь дело со мной, – нахмурился Флавий. – Я давно с этим иродом встречи ищу… Репа эта и вправду такая вкусная? – сменил он тему.

– Да. Сладкая, не оторваться, – кивнула девушка. – Я тоже ее наелась, и батько мой, и мать. Дед хотел нас к себе забрать, но только меня смог силком уволочь. К лавке привязал, чтобы не убежала. Неделю мучилась, чуть не померла, но бабка меня выходила, – голос Олеси дрогнул, на глазах выступили слезы. – А батько с мамкой так у репы и остались в полоне.

– Ну-ну… – Флавий потянулся достать платок, но спохватился, что тот остался в мундире.

– Солошинские наши… – Олеся всхлипнула, слезы потекли по щекам. – Они все будто в рай попали. Не пашут и не жнут. Не печалятся ни о чем.

– Рай… – задумчиво повторил Флавий.

Он вгляделся в заросли, и ему почудилось, что меж стволами мелькнуло светлое пятно.

– А что за девочки в сорочках там хороводят?

– Дочка мельника, еще старосты, пятеро из крестьян… – Олеся поджала губы. – Репа их главными над взрослыми сделала. Они ей служат и всем заправляют.

– Непорочные девы, значит… – грустно усмехнулся Флавий. – Как жрицы Артемиды…

Скрипнула дверь. На пороге хаты, подбоченясь, стояла бабка Васса и с прищуром смотрела на Флавия с Олесей. Не иначе заподозрила неладное.

– Мне пора, – прошептала девушка и скользнула в дом.

Как только дверь за хозяевами закрылась, зажатый в ладони Флавия змеевик мелко задрожал. Из кругляша в руку потек уже знакомый колючий жар. Пальцы прикипели к медальону. Горячая волна обволокла локоть и захлестнула плечо. Ноги понесли Флавия к реке. Дыхание сперло. Жар наполнил грудь, закрутился водоворотом под ребрами и объял пожаром все тело.

Флавий вбежал в реку, оттолкнулся и нырнул в темную муть. Вода вокруг него закипела, он поплыл в холодную глубину, отчаянно загребая руками и толкаясь ногами. Пальцы коснулись илистого дна, нашарили покрытый тиной валун и вцепились в него. Студеная вода, окружив плотной стеной, сбила невидимый огонь. Тело Флавия сияло призрачным белым светом, разгоняя тьму. Он не дышал, но не чувствовал удушья. Из сумрака выплыл огромный сом, не меньше сажени в длину. Плавники его едва заметно шевелились, усы двигались вразнобой, будто жили собственной жизнью. Рыбина проскользила вокруг Флавия и скрылась в темноте. Он отпустил камень, развел руки в стороны и безмятежно парил в толще воды, как птица в небе. Насладившись покоем, Флавий оттолкнулся от камня и всплыл.

На берегу сидел Тарас. Рядом с ним, высунув язык, примостилась Жучка.

– Я думал, рыба какая плещется, – усмехнулся старик.

– Да вот решил освежиться.

Флавий выбрался из воды, собираясь раздеться и высушить шаровары и сорочку. Но одежда неожиданно оказалась сухой. Даже сапоги не промокли, и сам он не чувствовал холода. От кожи на руках поднимался легкий пар.

Осмотрев себя, Флавий сел в траву рядом с собакой. Почесал у нее за ухом. Жучка положила морду ему на колени.

– Олеся-то уже на выданье, – повернулся он к Тарасу и кивнул на заросли репы: – Жених ее, стало быть, там?

– Мыкола, да, – проскрипел старик. – Така гарна пара была. Олеся свитку ему к свадьбе цветами вышила… – Тарас помолчал, нервно сглатывая. – Мыкола попервой приходил к плетню. Стоял там столбом. Потом и вовсе пропал. Видать, репу больше Олеси полюбил.

– Завтра разыщем родичей Олеси и жениха ее найдем. – Флавий поднялся, перемотал и затянул потуже разболтавшийся кушак. – Посмотрим, что там в лесу. Одному тебе несподручно пришлось, а вместе сладим.

– Боязно мне туда идти, пан, – замялся Тарас. – Кто знает, что там под листами…

– У меня пистоли при себе, – пожал плечами Флавий. – Я видел, солошинские Жучку боятся. Возьмем ее с собой.

Услышав свою кличку, собака радостно завиляла хвостом.

– Похоже, она согласна, – осклабился Флавий.

– Ей щенят кормить надо. Долго с нами не погуляет, – покачал головой Тарас. – Идите в хату, пан. Васса постелила вам у печи.

– Я в телеге переночую, – сладко зевнул Флавий. – Мне там привычней.

Они неспешно вернулись во двор. Флавий пожелал старику доброй ночи, забрался в телегу, нагреб сена и лег, завернувшись в дорожный плащ. Взамен подушки положил под голову мешок с вещами. Чурбаны рядом с ним зашевелились, освобождая место.

– Спасибо, Егор, – промычал Флавий, погружаясь в дрему.

Вокруг него заклубилась чернота. Свет погас, нечто огромное шевельнулось в кромешной темноте. Зашуршала невидимая бумага. Флавий вытаращил глаза, силясь рассмотреть источник звука. Шелест перешел в шепот, в неразличимое бормотание, потом послышалось тихое: «Тук-тук!» Рука Флавия сама собой потянулась к груди и нащупала змеевик. От прикосновения тот мелко завибрировал, передавая в пальцы колючую силу. Флавий напряг руку, мысленно толкнул горячий поток обратно в медальон, сорвал его с шеи и поднял над головой. Кругляш вспыхнул ярким серебряным светом.

Темень вокруг рассеялась. Флавий стоял в огромной пустой зале. На полу – гранитные плиты, потолок и стены теряются во тьме, далеко впереди из сумрака проступает каменная кладка с закрытой дверью посредине. Несмотря на расстояние, отчетливо виднелся рисунок, покрывающий дверное полотно. Сотни сплетенных друг с другом многоугольников закручивались спиралью вокруг огромного глаза в центре двери. Похожий узор Флавий видел в Озерцах на стене дома старухи, наворожившей колоба, только здесь рисунок выглядел намного сложнее.

Сердце бешено застучало. Флавий рванул к двери. Топот его ног заметался по залу гулким ритмичным эхом. Флавий бежал изо всех сил, от скорости в ушах свистел воздух, но дверь не приближалась. Казалось, пол крутится под ногами, а сам Флавий – зверек в игрушечном колесе – сучит лапками на одном месте, мчится за подвешенным сахарком, не в силах остановиться. От отчаяния Флавий дернулся, ухнул куда-то вниз, так что дух захватило, и проснулся.

С реки веяло прохладой, пахло тиной. На небе сверкали звезды – тысячи ярких точек. Казалось, протяни руку и зачерпнешь горсть серебра. Флавий вгляделся и нашел на черном бархате Большую медведицу и в ее хвосте – Полярное светило. Еще ниже – Пояс Ориона. Как различать созвездия, объяснял отец, потом Флавий и сам изучал звездные атласы в университете и рассчитывал движения небесных тел. Скорость и траектория – ничего сложного, в сущности. Местных спроси, так скажут, что по небу рассыпана соль. Млечный путь они зовут Чумацким шляхом – по названию пути торговцев, идущих караваном в Херсон. Отец же рассказывал о звездных спиралях и кольцах. Возможно, оттуда, из невообразимой дали, в незапамятные времена прилетел камень и упал на острова в Русском море, в Студенец, как говорят поморы. Отец полжизни отдал, чтобы найти его, мать по пути встретил. Мысли Флавия текли вяло и путались. Он опустил отяжелевшие веки и тут же провалился в глубокий сон без сновидений.

Утро выдалось ясным. По двору, кудахча, гуляли куры, в свинарнике возились, хрюкая, свиньи. Из трубы хозяйской хаты валил дым. Несло жженым кизяком. Флавий слез с телеги, стряхнул с одежды солому и отправился к реке. Подбежала Жучка и засеменила рядом. Флавий погладил собаку. Пока умывался, над ним с курлыканьем пролетела стая гусей. Он проводил их долгим взглядом, вздохнул и отправился в хату.

Хозяева, видно, встали давно. Олеся и бабка Васса возились у печи. Тарас сидел за столом. На белом рушнике громоздились тарелки, горшки и миски.

– Ну что, готов? – с порога спросил старика Флавий.

– Давай, пан, только поедим сперва, – кивнул Тарас на стол. – На голодный живот ноги не ходят.

– Куда вы собрались? – обернулась Олеся.

– Да мы пройдемся до репы и обратно, – смутился Тарас.

– Я с вами! – Олеся вытерла о рушник испачканные в муке руки.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Флавий. – Может, родителей твоих отыщем и жениха.

Тарас только крякнул, но перечить не стал, а бабка схватила внучку за руку:

– Батько с мамкой сгинули, и ты туда же!

– Пойду! – Олеся вырвалась и состроила грозную мину.

Васса ударилась в слезы.

– Одно у нас дитятко осталось! – заголосила она, упав в ноги Флавию. – Не губите!

– Репа скоро вас всех погубит. – Флавий поднял бабку с пола. – Нужно в этом деле разобраться, а Олесю я в обиду не дам.

Он сходил к телеге за пистолями, сел за стол и неторопливо, дабы внушить хозяевам спокойствие, смазал механизм, засыпал свежий порох и затолкал пули.

Бабка вытащила из печи горшок и разлила по мискам уху. За еду принялись без охоты. Олеся и вовсе не притронулась к ложке. Флавию тоже есть не хотелось. Общее волнение передалось и ему. Он посербал наваристой юшки и отставил тарелку.

Все тут же встали из-за стола и засобирались. Флавий засунул заряженные пистоли за пояс и вместе с Олесей и Тарасом вышел во двор. Васса не пошла провожать, бухнулась на колени в красном углу, истово молясь на потемневшую икону Богоматери.

– Где пойдем? – Флавий вгляделся в заросли за плетнем.

Гигантская ботва высилась плотной стеной. Ни просек тебе, ни тропинок.

– Сейчас! – Олеся побежала обратно в хату и через минуту вернулась с барашковой кучмой в руках. «Осталась от Мыколы», – догадался Флавий.

Девушка свистом позвала Жучку, поводила шапкой у ее носа и звонко крикнула:

– Шукай!

Собака тявкнула, сорвалась с места и стремглав помчалась в репные кущи. Флавий с Олесей и Тарасом поспешили следом.

* * *

В лесу стоял жаркий влажный полумрак. Пучки гладких зеленых стволов поднимись на высоту трех-четырех саженей и сплетались вверху плоскими листами. Флавий с трудом дышал душным воздухом, пропитанным кислой вонью. Лицо покрылось испариной, спина взмокла. Его спутники страдали не меньше. Сорочка на Олесе вымокла и прилипла к телу, очертив полные груди с крупными розовыми сосками. Флавий пошел вперед и старался не смотреть на девушку. Отцовский медальон нагрелся, и от его жара духота стала невыносимой.

Жучка бежала впереди, то скрываясь между стволами, то возвращаясь и поджидая хозяев. Репа становилась все крупнее. Желтые корнеплоды выпирали из земли необъятными круглыми боками, достигая десяти, а то и двадцати аршин в обхвате.

Гигантские корнеплоды поглотили крестьянские дворы, раздавив дома и пристройки. Местами в зеленом сумраке еще виднелись остатки беленых стен, пучки соломы с крыш и разбросанные по земле прутья сломанных плетней. Но бывшие сельчане, похоже, не унывали. В репной мякоти зияли глубокие норы. Из них торчали грязные босые ноги новоявленных постояльцев.

Чем дальше отряд углублялся в лес, тем чаще встречались аборигены. Потные голые тела то и дело мелькали за стволами. Несколько раз Флавий замечал репных жриц – девочек в сорочках, они держались на расстоянии, следуя за непрошеными гостями.

Возле одной норы они наткнулись на голого крестьянина с копной черных растрепанных волос. Он потерянно бродил вокруг своего жилища, с трудом передвигая жирное тело на толстых слоновьих ногах. В руке абориген сжимал кусок репной мякоти, то и дело откусывал от него и жадно жевал, невнятно бормоча. Желтый густой сок тек по необъятному животу.

Завидев Жучку, крестьянин остановился, выпучил глаза и попятился. Репной шмат выскользнул у него из руки и шлепнулся на землю.

– Петро! Петро! – Олеся подбежала к толстяку.

Абориген перевел на нее взгляд. На миг показалось, что в его пустых глазах промелькнуло нечто осмысленное, но он неуклюже развернулся и, мыча по-воловьи, засеменил прочь.

– Это кузнец наш, Петро. – Тарас тронул Флавия за локоть. – Красивый был хлопец…

Старик принялся нахваливать солошинского кузнеца, вспоминая, какие подковы тот делал и какая модница у него жена. Флавий кивал и украдкой посматривал по сторонам. С боков, подминая траву, надвигались аборигены. Грузные голые мужские и женские тела медленно приближались, заполняя пространство между репами. Загонщиков вели за руки все те же девочки в замызганных сорочках.

Жучка ощетинилась.

– Ищи Мыколу! – крикнул ей Флавий.

Собака, по обычаю, звонко тявкнула и ринулась вглубь леса. Флавий кивнул Тарасу, схватил за рукав застывшую Олесю и потащил ее за псом. Через десяток саженей они уткнулись в шеренгу аборигенов.

– Ы-а-а! – жирные мужики шли на них, раскрыв рты и растопырив руки.

Пот тек по их багровым от напряжения лицам. Глаза выпучились, того и гляди вывалятся из орбит. Флавий толкнул Олесю в щель между смыкающимися телами, направил туда же Тараса и сам едва успел проскочить, задев потное пузо одного из загонщиков.

Жучка, почуяв след, припустила. Флавию и Олесе пришлось взять Тараса под руки. Старик хоть и хорохорился, но явно выдохся. Поспешить же стоило: загонщики развернулись и шли следом. Каждый раз, когда Флавий оборачивался, в просветах между стволами виднелись голые телеса. Двигались они медленно, но дорогу назад отрезали. И кто знает, какие сюрпризы ждут впереди?

По пути начали встречаться другие солошинцы, такие же толстые, с необъятными животами, только эти стояли неподвижно и непрерывно жевали репу, молча провожая путников отрешенным движением глаз. Испражнялись они тут же, не сходя с места, как вьючные животные. Под их толстыми ногами, покрытыми коростой, скопились зловонные кучи кала.

Пару раз Флавий замечал, как к застывшим аборигенам подбегают девочки-жрицы и подносят к их ртам куски желтой мякоти. Он тщетно утешал Олесю, узнающую в уродливых телах бывших односельчан. Она кидалась то к одной, то к другой застывшей фигуре, но аборигены оставались безучастными и равнодушно пялились на девушку пустыми глазами.

Лес пошел под уклон и заметно поредел. Стало светлее, дышалось легче. Только змеевик продолжал греться, не давая расслабиться.

Отряд спустился в широкую ложбину, заполненную особенно большими репами. Желтые корнеплоды выпирали из земли на высоту в три-четыре человеческих роста. Сверху из них торчали толстые, с два пальца толщиной, темно-зеленые листы ботвы. Жучка скрылась из виду, но Флавий и так уже знал, куда идти. Между репными побегами открылась круглая проплешина, усыпанная древесной корой. В центре круга торчал кривой обрубок дерева с двумя разведенными в стороны ветками. Вокруг него, поскуливая, металась Жучка.

– Мыкола! – Олеся выскочила на поляну.

Девушка подбежала к дереву и замерла, спрятав лицо в ладони. Плечи ее затряслись от рыданий. Флавий пригляделся. То, что он принял за древесный ствол, когда-то было человеком. Кожа его потемнела и покрылась коричневыми струпьями, словно корой. Он замер в нелепой позе, выпятив огромный живот и разведя в стороны руки с растопыренными пальцами, будто хотел обнять кого-то. На его перекошенном лице застыл оскал, широко распахнутые глаза заволокло белесой пленкой. Сквозь нее темными пятнами проглядывали огромные, во всю радужку, зрачки.

– Э-эх! – горестно вздохнул Тарас за спиной Флавия.

Старик засеменил к Олесе и обнял ее.

– Ничего-ничего, – ласково утешал он внучку. – Вернемся домой, соберемся и поедем в Кобеляки. Братца моего там разыщем, лудильщика Андрейку. Чай, не выгонит. Парней в городе полно. Найдется тебе жених…

«Ну и что, помог? – обругал себя Флавий. – Думал прогуляться налегке и вернуться победителем?» От досады он закусил губу и тут же вскрикнул от боли: змеевик обжег грудь и запульсировал, словно второе сердце. От медальона в солнечное сплетение волнами потек колючий жар. Флавий напрягся: до реки не добежать, и в округе он не приметил воды. Ему вспомнился сон, где он заставил медальон светиться. Флавий представил, что толкает жар обратно в змеевик. Горячий ток замедлился, остановился и начал всасываться обратно в кругляш. В голове Флавия прояснилось, будто разбросанные вещи разложились по полочкам, и он понял, что хочет от него сила, заключенная в змеевике.

Флавий оторвал от земли затекшие ноги и подошел к Мыколе. Мысленно сжал медальон и приказал жару снова течь в руки. Горячие волны хлынули из груди к плечам, потекли вниз в пальцы. Флавий потянулся к голове Мыколы, коснулся его висков и заставил колючую силу перетекать в тело жениха Олеси.

Через секунду тот дернулся, раскрыл рот и шумно вдохнул полной грудью. Одеревеневшее лицо парня ожило. Кожа посветлела, щеки налились краской. Мыкола часто заморгал. Глаза его прояснились и оказались ярко-голубыми.

– Ну вот! – улыбнулся Флавий, отступив на два шага.

Парень осмотрелся, щурясь, словно спросонья. Уперся взглядом в Олесю. Губы Мыколы дернулись. Казалось, он пытается заговорить, но по лицу его прошла судорога, и вместо слов изо рта вырвался протяжный натужный хрип.

Жучка заскулила и, поджав хвост, спряталась за ноги Флавия. Мыкола затрясся, осыпая землю ворохом коричневых струпьев, и резко выгнулся. Безразмерный живот его вздулся, кожа на нем натянулась и с чавканьем лопнула. Из рваной дыры на землю хлынул поток круглых коричневых семян. Спутники Флавия с испугом отпрянули. Мыкола еще раз дернулся, до хруста разинул рот и замер. Глаза парня остекленели. Только семена продолжали с шуршанием сыпаться под ноги.

– О-о! – застонал Тарас.

Олеся, зажав рот, опустилась на землю. К ней, скуля, подбежала Жучка и уткнулась мордой в колени. Флавий тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Подошел к Олесе и опустился рядом.

– Прости, – он обнял девушку за плечи. – Мыколе нельзя было помочь.

Олеся уткнулась Флавию в грудь и зарыдала. Не найдя слов утешения, он крепче прижал девушку к себе.

– Вот он какой – здешний рай, – глухо сказала она, отстранившись. – Выходит, со всеми такое случится?

Флавий сглотнул. Змеевик на его груди пульсировал, готовый снова выплеснуть жар. Усилием Флавий заставил кругляш уняться.

– Не случится. – Флавий поднялся на ноги. – Я этого не допущу.

У края поляны качнулась репная ботва. Из-за зеленых стволов показались загонщики. Раскрасневшиеся, потные, зубы оскалены, из глоток с хрипом вырывается воздух. Видно, погоня далась им тяжело. Аборигены заполняли свободное пространство между репами, отрезая пути к отступлению. Тарас ойкнул. Жучка зарычала.

– Сюда! – Флавий потащил Олесю и Тараса к дальнему краю поляны, где еще оставался свободный проход.

Как только они отошли, из-за спин аборигенов выскочили две репные жрицы с корзинами в руках. Девочки принялись сгребать неровную горку семян из-под ног Мыколы. Работали они молча и деловито, кропотливо собирая каждое зернышко. Подбежала их третья подруга, проворно залезла рукой в развороченный живот жениха Олеси и ловко выгребла остатки семян. Выпотрошенный труп зашатался и опрокинулся, подняв облако рыжей пыли. Он развалился на куски, превратившись в труху, подобную той, что толстым слоем покрывала поляну.

Олеся снова зарыдала.

– Пошли! – Флавий потянул ее прочь.

Он решил возвращаться. Искать родителей Тарасовой внучки смысла не имело. Аборигенов становилось все больше. Несколько бочкообразных тел вывалились на поляну и медленно шагали к ее центру, громко сопя и пуская воздух. Такие же звуки слышались за ближайшими корневищами. Жучка зашлась лаем.

– Ну ладно, – зло протянул Флавий и выхватил из-за пояса пистоль. – Идем! – кивнул он Тарасу и потащил Олесю в проход между репами.

Через дюжину шагов дорогу им преградили три крестьянки, ведомые девочкой в сорочке. Аборигенки хоть и боялись Жучки, но упорно шли вперед, понукаемые малолетним поводырем. Глаза девочки хищно блестели, на губах выступила пена, изо рта вырывалось злобное шипение.

Флавий поднял над головой пистоль и нажал на крючок. Под репным покровом выстрел прогремел глухим раскатом грома, сверху посыпалась труха. Девочка-поводырь бросилась наутек. Одна из женщин дернулась, оступилась и завалилась на спину. Не в силах подняться, она неожиданно громко завизжала, суча руками и ногами, словно опрокинутый жук-навозник. На лицах двух ее подруг злоба сменилась страхом. Они попятились, рискуя тоже упасть. Олеся скомандовала Жучке:

– Домой!

Собака рванула мимо упавшей крестьянки. Флавий, Олеся и Тарас поспешили следом. Завидев впереди очередной аборигенский заслон, Флавий выхватил второй пистоль и, не раздумывая, пальнул в воздух. Как и в первый раз, звук выстрела ошеломил лесных обитателей. Если бы они могли бежать, то бросились бы со всех ног, но им оставалось только по-рачьи пятиться, спотыкаясь и падая.

Флавий взвалил Тараса на спину, чтобы не отстать от Жучки. Собака явно нервничала из-за нерасторопности хозяев – видно, уже скучала по щенкам.

* * *

Они еще час блуждали по репной чаще. Тарас совсем ослабел, приходилось останавливаться и отдыхать. Духота усилилась. Пот тек по лбу, капал с ресниц, заливая глаза. Из-за одышки двигались шагом.

Сквозь щели между листами ботвы пробивались яркие лучи солнца, время шло к полудню. Флавий пожалел, что не взял съестного. Некстати проснулся голод и червем сосал в желудке, постоянно напоминая о себе. И еда, как назло, была рядом. Казалось, чего проще: протяни руку, оторви сладкую репную мякоть и засунь в рот. Голод пройдет, исчезнут тревоги, боль и терзания. Незачем спешить, можно остаться здесь, под крышей из зеленых листов, рядом со вкусной едой… Флавий с трудом отгонял навязчивый морок и поглядывал за Олесей, не кинется ли она жевать корнеплоды, но девушка не обращала внимания на репу. Лицо ее побледнело и осунулось, глаза покраснели от слез.

К счастью, репные кущи закончились. Жучка с лаем рванулась в показавшийся впереди просвет. Все поспешили за ней и выбрались из леса рядом с воротами дома. Мокрые, грязные и едва живые от усталости, они свалились на землю, глотая свежий воздух, словно выброшенные на берег рыбы. К ним, охая, подбежала бабка Васса. Похоже, все время, пока они бродили по лесу, она караулила у ворот. Заплакала, запричитала, словно курочка над цыплятами.

– Будет тебе, старая! – прохрипел Тарас. Он оперся на руку старухи, кряхтя, поднялся, и они поковыляли в хату. Флавий помог Олесе встать на ноги. Она оглядела себя и, смутившись из-за мокрой сорочки, поспешила в дом. Из амбара выскочила Жучка и побежала рядом с хозяйкой. Видно, успела уже покормить щенков.

Флавий забрался в телегу. Березовые чурбаны сами собой сдвинулись, чтобы ему было удобно сидеть. Все тело ныло, будто по нему пробежал табун лошадей. Флавий порылся в вещах Ивана и нашел свежую сорочку и шаровары. Переоделся, лег, наслаждаясь долгожданной передышкой, и закрыл глаза.

Он снова оказался в кромешной темноте. Шуршала змеиная кожа, перешептывались невидимые голоса, стучали стальные набойки. Как и в прошлый раз, Флавий сдернул с шеи медальон, и тот вспыхнул ярким белым светом. Тьма отпрянула. В стене на прежнем месте виднелась резная дверь. Флавий, не раздумывая, побежал, но как ни старался, не приблизился к ней ни на пядь. Он со всей силы сжал в кулаке змеевик, колючий жар потек вниз по руке через плечи и грудь в ноги, наполняя их силой и легкостью. Флавий оторвался от пола и полетел. Дверь начала приближаться. Узор на ней становился все четче. Линии, квадраты и ромбы двигались, дробясь и множась. Глаз в центре рисунка ожил и, словно ища кого-то, шарил пустым зрачком по сторонам. Флавий вытянул из змеевика еще колючей силы и полетел быстрее. Белое пламя охватило его целиком, он закричал от боли и очнулся на сене в телеге.

На дворе смеркалось. Над рекою свистела ночная птица, в свинарнике возились, хрюкая, свиньи. Запах тины мешался с навозной вонью. Флавий поправил под головой мешок с вещами. Многое хотелось обдумать. Не давала покоя незавидная судьба солошинцев, превращенных Касьяновой ворожбой в луковицы с семенами. Флавий читал о подобном. Паразит размножается в теле жертвы, питая ее веществом с опиатом. Правда, наездник обычно не убивает лошадь. Что случится, когда все солошинцы переведутся? Захватит репа другое село, потом переберется в следующее, и так, пока всю Малую Русь не заполонит? Флавий крякнул, представив берега Днепра, покрытые зарослями гигантской ботвы. Давало надежду хотя бы временное, но оживление Мыколы силой змеевика. От нее же засох и рассыпался колоб. Есть, значит, управа на ворожбу Касьяна.

Одно плохо – медальон подчинялся собственной воле и оживал по своему разумению. Рядом с ворожбой или когда Флавию грозила опасность. Возле Егора, правда, змеевик вел себя спокойно. Флавий сжал кругляш в кулаке, мысленно потянул колючую нитку жара и не получил ответа. Медальон лежал в кулаке холодным куском металла.

– Идите, пан, к столу! – позвала бабка Васса с порога хаты.

Несмотря на ломоту в теле, Флавий заставил себя подняться. Подкрепиться не мешало. Голод давно уже сменился тупой болью в животе.

В хате топилась печь и пахло съестным. На столе выстроились миски с галушками, мясом и рыбой. В красном углу, перед иконой Богородицы, потрескивала восковая свеча. Бабка с заплаканными глазами сидела с краю стола, возле нее, сгорбившись, примостился Тарас. Перед ним возвышалась пузатая бутыль с мутной брагой. Олеся в белой сорочке и клетчатой юбке возилась у печи. Косы она расплела, как делали все местные девушки в трауре. На плече ее сидел грызун. Видать, соскучился по хозяйке.

«…Лучше мышке отдай, – вспомнились предсмертные наставления Ивана Горошка. – Он ведь еще что-то про репу говорил?» – напрягся Флавий.

– Садитесь, пан, – прервала его мысли Олеся.

Он послушался. Перед ним поставили миску с вареной картошкой и мясом. С печки спрыгнула знакомая рыжая кошка и благодарно заурчала, получив от хозяйки порцию еды.

Все дружно перекрестились.

– Помянем Мыколу и всех, кого репа пожрала. – Тарас потянулся к бутыли с брагой. Плеснул в чашку Флавию, потом себе, бабке и Олесе.

По хате расползлась противная сивушная вонь. Флавий не стал отнекиваться. Не хотел обидеть хозяев в их горе.

– Земля им пухом! – поднял он чашку и вместе со всеми залпом выпил.

Язык обожгло. Горячий ком скатился по горлу и упал в желудок. Флавий украдкой смахнул слезы и поспешил закусить картошкой.

– Еще по одной, – услышал он над ухом.

Тут же в его кружку снова плеснули браги.

– Ладно! – сдался Флавий и, задержав дыхание, снова выпил.

Внутри головы ударил колокол, стены горницы пошатнулись. Флавий схватился за лавку и, как только головокружение немного унялось, жадно принялся за еду. Приятное тепло расползалось по телу, ноги отяжелели. Пол слегка раскачивался, будто хата сползла в реку и медленно плыла по течению. Флавий ел и украдкой смотрел на Олесю. С распущенными волосами и утончившимися от горя чертами лица она выглядела милее прежнего. Хоть тотчас под кисть живописца и портрет на стену императорского дворца. Мышь на плече девушки смотрелась пикантной деталью, добавляя своеобразного шарма. Флавию сделалось хорошо и спокойно, тревоги улетучились, как утренний туман под первыми лучами солнца. Репной лес с оскотинившимися солошинцами казался нереальным. Колоб, норка-зверь, волшебный горох, стук стальных набоек в темноте – все стало далеким и неважным. Флавий с трудом отвел взгляд от девушки, но тут же скривился от зуда под лопаткой. Вспотевшая немытая кожа на спине нестерпимо чесалась.

– А что, Тарас, – повернулся он к старику, – есть тут у тебя банька?

* * *

Низкий глиняный сарайчик прятался за амбаром у самой воды. Топилась баня по-черному: от печи угольный дым поднимался к закопченному потолку и выходил в круглое оконце в стене. Пришлось ждать, пока угар выветрится. На низких полатях громоздилась куча березовых и дубовых веников, но Флавий слишком устал для парилки. Он попросил Тараса поливать из ведра, а сам тер себя лыком и мыльным корнем. Вымывшись до красноты, Флавий ухнул с мостков в реку. Дыхание перехватило, но хмель ушел без остатка.

Тарас отправился кормить скотину. Флавий накинул на плечи висевший у двери овчинный тулуп, вышел из баньки и сел на лавку у берега реки. Совсем стемнело, небо отражалось в темной воде, словно в зеркале. Казалось, звезды бриллиантовыми россыпями лежат под ногами, а может, это из худого мешка просыпалась соль. Встать бы и пройти по сияющей дороге на другой берег в тридевятое царство. Флавий прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и покоем. Послышался всплеск. Флавий приоткрыл веки. Олеся медленно заходила в воду. На траве белела небрежно брошенная сорочка. Голое девичье тело будто светилось.

В груди Флавия защемило, тоска комом поднялась к горлу. В который раз захотелось забыть прошлую жизнь, городскую суету и остаться здесь – в излучине тихой реки. Каждый день смотреть на звезды, вдыхать запахи тины и прелых трав. И чтобы Олеся жила рядом. Флавий словно воочию увидел двухэтажный сруб с резными наличниками и коньком под крышей. На широкой террасе резвятся дети-близняшки – мальчик и девочка лет десяти. И сам он, Флавий, дымя трубкой, сидит в кресле-качалке, рядом за шитьем примостилась Олеся. Он протянул руку, тронул девушку за плечо. Она подняла голову и улыбнулась…

Флавий встрепенулся и протер глаза. Перед ним тянулся пустынный берег. Из воды показался плавник гигантского сома. Рыбина проплыла пару саженей и с всплеском ушла на глубину. Неровные круги расползлись по речному зеркалу, всколыхнув звездное небо. Флавий покосился на лавку. Рядом с ним сидела мышь и спокойно умывала мордочку. Осторожно потянувшись к зверьку, Флавий взял его двумя пальцами и посадил на ладонь. «Репу не ешь… лучше мышке отдай, – второй раз за вечер вспомнил он слова Горошка. – От горошины рожают бабы… Остальные… Растут».

«А ведь верно! – Флавий поднялся и зашагал в предбанник за одеждой, – в сказочной стране надо жить по сказочным законам». Он переоделся в свежее, подпоясался ремнем с прикрепленным к нему несессером и вернулся во двор, неся мышь на плече на манер ее хозяйки. Заглянул в хату:

– Выходите! Дадим бой Касьяновой репе.

Флавий встал у телеги. Через минуту к нему подтянулись встревоженные Олеся с дедом и бабкой.

– Что ж мы впотьмах стоим! – Тарас сбегал в хлев и принес два факела.

Чиркнуло огниво, пахнуло дымом. Огонь жадно охватил промасленную паклю и заиграл на лицах оранжевыми отсветами.

– Ничего не бойтесь, что бы вы ни узрели. – Флавий постучал по березовым чурбанам в телеге: – Егор, вставай!

Чурбаны зашевелились и принялись собираться в тело голема. К коромыслу приклеилось полено с вырезанными на нем ртом и глазами. Ниже подтянулись чурбаны, составляющие грудь и живот, и еще одно коромысло для крепления ног. Последними прилепились березовые руки. Егор дернулся и рывком сел.

– Господи, помилуй! – вскрикнула бабка Васса и засеменила в хату.

Тарас и Олеся замерли как вкопанные, осеняя себя крестными знамениями. Егор перемахнул через борт телеги и замер рядом с Флавием, глядя на крестьян пустыми глазницами.

– Это Егор, мой помощник, – попытался успокоить Флавий.

Он расстегнул несессер и нашел там жестяной футляр. Осторожно открыл его. Две горошины лежали в целости и сохранности, отражая отблески пламени зелеными глянцевыми боками. Змеевик под сорочкой тут же завибрировал, его дрожь передалась в руки.

– Ничего… Должно сработать, – пробурчал себе под нос Флавий, стараясь унять тремор. – Что бы ни случилось, не пугайтесь, – объявил он громко, словно фокусник на представлении.

Флавий вынул из футляра одну из горошин. Спустил мышь с плеча на землю, положил зеленый шарик перед зверьком и отошел в сторону. Грызун оживился, розовый носик задергался. Мышь обнюхала горошину, обхватила ее лапками и впилась зубами. Добыча не поддалась. Не ослабляя хватки, зверек уперся задними лапами, напрягся и все-таки отгрыз от горошины крошку величиной со спичечную головку. Засунул ее в рот, разжевал и проглотил.

В воздухе запахло электричеством, как во время грозы. Мышь затряслась, пискнула и рывком увеличилась до крысиных размеров. Флавий с Олесей и Тарасом попятились. Шерсть на холке у Жучки встала дыбом. Собака глухо зарычала. Мышь высунула язык в пол-локтя длиной и слизнула остаток горошины. Снова затряслась и вмиг выросла до размеров хорошего теленка. Флавий увидел свое отражение в ее огромных вишневых зрачках и отступил еще на пару шагов, прикинув, что, если зверь кинется, спастись не удастся.

Снова запахло грозой. Грызун клацнул похожими на бивни зубами и начал расти, будто его накачивали воздухом. За пять минут он увеличился до слоновьих размеров. Шерсть – как канаты, когти – костяные клинки.

Флавий и крестьяне отбежали на другой край двора. Жучка замерла у ног хозяев. Мышь встала на задние лапы и принюхалась, поведя носом из стороны в сторону. Флавий поежился, слыша, как воздух, словно в дымовой трубе, ходит в зверином горле. Учуяв репу, грызун развернулся к лесу, присел на задние лапы и прыгнул, подмяв под себя плетень. Земля вздрогнула, когда зверь приземлился возле самых зарослей. Он вцепился когтями в ближайшую репу и потянул. В земле что-то лопнуло с глухим стоном. На поверхность выскочил желтый шар корнеплода. Под ним червяком извивался длинный волосатый отросток. Зверь сунул добычу в пасть вместе с ботвой. Репа, брызнув соком, захрустела у него на зубах. Мышь зарычала от удовольствия и потянулась к следующему корнеплоду.

Змеевик перестал вибрировать и нагрелся. Флавий чувствовал, как внутри него плещется жар, готовый вылиться наружу.

– Пошли! – Флавий махнул Егору и двинулся к лесу, слыша за собой тяжелую поступь деревянной куклы.

– Я с вами! – крикнула Олеся. Вторя ей, тявкнула Жучка.

* * *

Они отошли подальше от поедающего репу зверя и углубились в заросли. Тусклые факелы почти не давали света. От духоты и влаги огонь быстро погас. Вокруг разлилась непроглядная вязкая тьма. Казалось, воздух застыл и едва попадает в легкие. В тишине слышался только мерный хруст, доносившийся из пасти мыши, сопение и утробное рычание. Флавий достал из-за пазухи змеевик, и тот вспыхнул резким серебристым светом, как в давешнем сне. Горячая волна потекла вниз по руке, заполнила грудь, устремилась в ноги. Флавия захлестнула мощная, казалось, безграничная сила, требующая немедленного выхода.

– Жучка! – Он поднял над головой змеевик. – Ищи местных!

Собака завиляла хвостом и потрусила в заросли. Флавий двинулся за ней. Егор и Олеся поспешили следом.

Аборигены нашлись в самой глубине леса, возле круглой проплешины. Голые тела замерли в проходах между репными боками. Флавий подкрался к ближайшей неподвижной фигуре, оказавшейся бочкообразным мужиком с заплывшим жиром лицом. Тот положил пухлые руки на необъятный живот, будто пытался на ощупь определить его границы. Глаза аборигена закрывала уже знакомая белесая поволока.

– Это дядько Борис, – подошла к нему Олеся. – Шинкарь.

Флавий тронул крестьянина за шею. Сквозь твердую, одеревеневшую кожу пульс не прощупывался.

– Ладно, – Флавий повесил змеевик на грудь, освободив обе руки, и заставил жар течь в пальцы. Зашел к аборигену со спины и приложил ладони к его вискам. Колючие струи ударили крестьянину в голову. Тот дернулся, обмяк и упал на колени, издав длинное: «О-о-х!» Выпучив глаза и ошалело озираясь, шинкарь встал на четвереньки, и его стошнило желтой кашей, обильно сдобренной коричневыми шариками семян. Тело крестьянина снова и снова содрогалось от рвоты. Из разинутого рта на землю с шелестом сыпались семена. Наконец поток иссяк, шинкарь упал на бок и громко захрапел.

К аборигену шагнул Егор, наклонился и легко поднял на руки, словно невесомого.

– Тащи его к реке! – приказал Флавий.

Голем развернулся и понес дядьку Бориса прочь.

Следующей подвернулась женщина, на голову ниже Флавия. С толстым отвисшим задом, слоновьими ногами и таким огромным животом, словно она носила под сердцем тройню. Флавий приложил ладони к ее голове, и чудо оживления случилось снова. Олеся помогла крестьянке избавить желудок от семян и заснуть, дожидаясь Егора.

Дальше пошло по накатанной. Флавий бегал от одного крестьянина к другому и возвращал их к жизни. Олеся помогала им мирно уснуть и не захлебнуться в семенной рвоте. Егор таскал обмякшие тела к реке. Жучка с лаем носилась за големом туда и обратно.

Минуло часа три, прежде чем Флавий добрался до самой поляны. Пот тек по лицу, спина взмокла, но змеевик наполнял колючим жаром, не давая обессилеть. Времени на отдых не оставалось. Совсем рядом без остановки пожирала репу гигантская мышь. Из темноты доносился лязг ее зубов и хруст сминаемых корнеплодов.

В центре поляны, плечо к плечу, замерли семь девочек в грязных сорочках. У ног каждой стояла корзина, доверху наполненная семенами. В отличие от остальных солошинцев их поводыри не впали в ступор и намеревались защищать свою хозяйку-репу. Щурясь от резкого света змеевика, репные жрицы с шипением скалились, выставив перед собой руки со скрюченными пальцами.

– Разберись! – бросил Флавий подошедшему Егору.

Голем, не мешкая, зашагал к девочкам, сгреб первую попавшуюся и засунул под мышку. Репная жрица дергалась, плевалась и рычала, словно одержимая, царапала березовые чурбаны, но вырваться из хватки шагающего Егора не могла. Флавий приложил ладонь к ее темечку, и она забилась в конвульсиях. Глаза девочки закатились, на губах выступила желтая пена. Флавий продолжал вливать колючий жар в ее тело, пока она не обмякла. Бывшая жрица сползла с рук Егора на землю и, закрыв лицо ладонями, зарыдала. Флавий погладил ее по голове, даруя спасительный сон.

С остальными жрицами справились таким же манером. Потом еще долго искали по лесу заблудших аборигенов. Закончили к рассвету. Последней к реке Егор отнес Олесю. Она вымоталась до бессилия и вряд ли сумела бы сама добраться до дома. У ворот их встретили дед с бабкой. Васса уже не боялась Егора и приняла из его рук внучку. Как потом узнал Флавий, старики всю ночь ухаживали за односельчанами. Отпаивали их спящих, следили, чтобы те сами себя не покалечили.

Ветер отогнал утреннюю дымку. Флавий присел на лавку у хаты. Егор истуканом замер рядом. У его ног улеглась Жучка. За плетнем, где раньше плотно росла репа, теперь тянулось голое поле, изрытое ямами. Лишь в дальнем его конце еще торчала репная ботва. Возле нее горой возвышалась мышиная туша. Зверь продолжал пожирать репу. Над полем разносились чавканье, хруст и утробное рычание. Время от времени мышь переставала жевать. Из ее пасти вываливался гигантский язык и слизывал рассыпанные по земле семена.

В другой стороне, на речном берегу, вповалку лежали солошинцы, словно павшие в бою воины. Флавий прислушался к себе. Жар ушел, змеевик перестал греться, будто почувствовав, что работа сделана. Волнами накатывала усталость, руки подрагивали, голова кружилась. Флавий собрался с силами, поднялся и добрел до колодца. Егор ожил и бодро потопал следом. Словно прочитав мысли хозяина, голем набрал ведро воды. Флавий стащил с себя свитку, умылся и попросил полить на шею и голову.

Холодная колодезная вода взбодрила. Флавий оделся, махнул Егору, и они вместе вышли за ворота. Мышь уже сжевала последнюю репу и зло озиралась в поисках еды. Гигантский хвост грызуна подрагивал и нервно бил по земле.

Завидев гостей, зверь зарычал и двинулся им навстречу. Флавий на ходу сдернул с шеи змеевик, и когда мышь разинула пасть, с размаху швырнул в нее кругляш, надеясь, что тот разрушит колдовские чары. Пахнуло холодом, зверь с шипением окутался клубами пара. Земля на десяток саженей вокруг покрылась белым налетом. Флавий коснулся его рукой, и пальцы заскользили по инею. «Видно, при обратном превращении поглощается окружающее тепло», – выдвинул Флавий гипотезу, как учил отец и университетские профессора.

Спустя минуты две шипение стихло, порыв ветра развеял клубы пара. На месте зверя блестела на солнце льдина сажень в обхвате. На ней лежал медальон. Рядом, дрожа, сидела мышь прежних размеров. В лапках она сжимала целую горошину.

Флавий спрятал зеленый шарик в футляр, надел на шею змеевик. Зверька отогрел в ладонях и посадил на плечо, как это делала Олеся.

Тарасова внучка ждала у ворот. Девушка переоделась, подвязала волосы лентой, но бледность лица и тени под глазами выдавали усталость. Флавий протянул ей мышь, и та по руке забралась хозяйке на плечо.

Сил почти не осталось, сапоги казались отлитыми из свинца. Флавий кое-как добрался до телеги. Закутавшись в плащ, он рухнул на сено, но вдруг оказался стоящим на краю круглого покатого поля. Тело сделалось более взрослым, жилистым и крепким. Мороз обжигал нос и щеки. Благо согревал тюлений совик, меховая шапка и унты на ногах. Под ними сквозь морозный иней поблескивало стекло. Когда-то здесь бушевало пламя такой силы, что расплавился камень, превратившись в подобие кварца. Трудно представить, что могло стать тому причиной. Может, и правда помахала крыльями огненная птица Гагана из поморских сказок. Флавий погладил заледеневшие усы и бороду. Стеклянное поле походило на гигантскую чашу, в центре нее на плоском донышке покоилась черная и круглая глыба, сажень в диаметре. Было в ней что-то пугающе неправильное. Хотелось отвернуться, но Флавий через силу напускал на себя беспечный вид и смотрел на мать. Закрыв глаза, она двигалась вокруг глыбы в медленном танце, тихо напевая. Распущенные волосы ее покрылись инеем, изо рта выпархивали струйки белесого пара.

Мужики-поморы из команды карбаса сбились в плотную кучку шагах в десяти. Некоторые, сняв шапки, молились, осеняя себя широкими крестными знамениями. Остальные молча смотрели на танец матери. В руках моряки сжимали веревки и деревянные колья.

– До берега камень дотащим, спускать придется на лебедках, – вслух подумал Флавий, но не успел закончить мысль.

Мать остановилась и шагнула к камню. Зашептала что-то скороговоркой, поглаживая черную поверхность, будто уговаривая. Потом замерла и кивнула, мол, теперь можно.

– Давай! – против воли хрипло крикнул Флавий, энергично махнув рукой.

Поморы ожили и нехотя двинулись к центру чаши. Голова Флавия закружилась, он снова оказался в телеге на соломе. Оранжевый диск висел над лесом на другой стороне реки. Солнечные лучи бликовали в воде и яркими полосами тянулись по постройкам двора, скрытым фиолетовыми тенями. Цвета казались нереальными, как на картинках доморощенных богомазов. Александр Ушаков, одетый в поморский совик, сидел на облучке и с прищуром глядел на развороченное поле на месте репных кущей, поглаживая усы и бороду.

– Пап, я был тобой, видел маму и… черный камень. – Флавий приподнялся на локте. Телега под ним скрипнула.

– Разве это важно? – усмехнулся в усы отец.

– Я спас людей от репы. – Флавий сел. – Правда, это не совсем наука…

– Вот это действительно важно. – Ушаков-старший повернулся и посмотрел на Флавия в упор. Отцовские голубые глаза светились. – Наука лишь инструмент, сынок.

– А почему же… – хотел возразить Флавий, но отец жестом прервал его.

– Ты не думал, на что будет походить наука через двести-триста лет? – Ушаков-старший улыбнулся одними губами.

– Я думал о жуке и чудесах, – хмыкнул Флавий в ответ и, холодея, вспомнил, что отец-то пропал двенадцать лет назад.

Будто пелена спала с глаз. Дыхание сперло. Флавий заметил ржавые пятна на отцовском совике. Белые склизкие черви шевелились в рваных дырах. Лицо отца потемнело, глаза ввалились в глазницы, на скулах из-под лопнувшей кожи виднелась белая кость.

Флавий дернулся и ударился темечком о скамью телеги. Сел, потирая ушибленное место. Солнце бельмом проглядывало сквозь серую вуаль облаков. По пустому двору ветер гнал земляную пыль.

* * *

Над двором снова с криками пролетели гуси – не иначе собрались в Тавриду или еще южнее – к османам. Флавий откинулся на солому и прикрыл глаза. Если бы отец был рядом, они бы вместе распутали клубок местных загадок. Изловили бы Касьяна, разобрались в истоке его ворожбы. Если бы… Первые месяцы после пропажи отца Флавий еще верил в его возвращение. Бросался в парадную при каждом дребезжании дверного колокольчика. В имении у деда часами сидел у окна, глядя на дорогу. Надеялся, вот-вот появится вдали знакомая фигура, а может, и вести о смерти матери окажутся неправдой. Хуже всего приходилось ночами. В детских снах отец как ни в чем не бывало возвращался со службы домой. Мать встречала его в дверях, и вдвоем они под руку шли в отцовский кабинет. Сидели там за столом, перебирая книги, шептались, будто боялись разбудить Флавия. А он как бы и не спал, подглядывал в щель между створками двери. Ему начинало казаться, что за дверью вовсе не кабинет, а огромное необъятное пространство. Шепот родителей шелестом крыльев, эхом разносился под невидимыми сводами. Потом Флавий просыпался, с горечью понимая, что действительно видел лишь сон.

На лицо Флавия легла тень. Он приподнял веки. Егор наклонился над телегой, закрыв солнечный свет. На лице голема появились глиняные глазные яблоки с серыми камушками вместо зрачков, нарисованные углем брови, рельефный нос, вымазанные красным губы застыли в улыбке. На голове куклы красовалась соломенная шляпа с широкими полями, чурбанное тело прикрывала праздничная вышиванка, на ногах болтались бордовые шелковые шаровары.

– Смотрю, ты принарядился. – Флавий зевнул и потянулся.

Он сел, сбросив с себя плащ. Мышцы немилосердно ныли, напоминая о прошедшей ночи. Тарас сидел на пороге хаты, у его ног лежала Жучка, на коленях пригрелась кошка. В поле за околицей крестьяне рылись в земле, выискивая пожитки на месте разрушенных хат. Кое-кому удалось найти остатки одежды, и они натянули на себя рваное тряпье. Некоторым искать было уже нечего. Полуголые фигуры сгрудились вокруг небольших костерков и сидели неподвижно. Другие же, как сомнамбулы, бродили между земляными ямами. С поля несло смрадным дымом. У реки дюжина крестьян растягивала сеть. Слышались окрики и матерки.

Флавий порылся в дорожном мешке, слез с телеги и поковылял к старику.

– Вот, людям на пропитание. – Он протянул Тарасу несколько ассигнаций. – Как приеду в город, буду требовать, чтобы к вам направили помощь.

– Не тревожьтесь, пан, – старик взял деньги, – картопли и рыбы всем хватит. – Кивнул на Егора: – Гарный у пана помощник. Нам бы такого.

– Достаточно на вас чудес, – грустно усмехнулся Флавий. – Кто его так разукрасил?

– Внучка, – протянул старик и вздохнул. – Батьки ее так и не нашлись. Сгинул сынок мой, Григорий. – Он еще раз вздохнул. – Отдала Егору одежду, что жениху на свадьбу шила.

Флавий оглядел двор, но Олеси не увидел.

– Я вам, пан, телегу сладил, – улыбнулся Тарас щербатым ртом. – Теперь не скрипит.

Флавий не успел поблагодарить старика: в дверях хаты показалась бабка Васса.

– Еда готова, пан, – кивнула она.

– Возьму с собой, – нахмурился Флавий. – В Кобеляках меня уже заждались.

Он представил себе гневное лицо городничего и усмехнулся: «Ну и черт с ним! Тут дела поважнее…» Правда, про поимку Касьяна доложить нечего и о местных чудесах лучше помалкивать. Слишком многое придется объяснять, притом что самому ничего не понятно.

За спиной звякнула упряжь. Флавий обернулся. Егор вывел кобылу из хлева и принялся впрягать ее в телегу. Со спины голем вполне походил на здоровяка-крестьянина, но если приглядеться, несуразность фигуры становилась слишком заметной.

Вернулась бабка с объемным узелком в руках. Под холщовой тканью звякнула посуда. Видно, Васса собрала все, что стояло на столе.

Флавий оттащил провизию в телегу.

– Господи, помилуй! – перекрестил его подошедший следом Тарас.

Голос старика дрожал, нижняя губа тряслась. Флавий обнял его, помахал застывшей в дверях Вассе. Та концом платка вытерла покрасневшие глаза.

Егор закончил с упряжью, проворно влез на козлы и замер, зажав вожжи в березовых обрубках.

Флавий снова оглядел двор. Так и не увидев Тарасовой внучки, забрался в телегу.

– Трогай! – скомандовал он.

Голем шлепнул клячу по крупу. Кобыла нехотя пошла. Подвода медленно выехала со двора. Мужики на берегу бросили сеть и замерли. В поле за плетнем крестьяне повскакивали со своих мест. Солошинцы молча провожали странных гостей. В тишине бряцала упряжь и фыркала лошадь.

Егор неспешно правил вдоль реки. Налетел холодный ветер с мелким дождем. Флавий натянул жупан, нахлобучил на голову ермолку. Он досадовал, что не попрощался с Олесей. Еще раз увидеть девушку казалось важным. Вспомнилась их первая встреча, вылазки в репной лес и грезы о счастливой семейной жизни. В воспоминания о смуглой крестьянке незаметно пробрались мысли об Анне, а потом и о кобелякской цыганке.

Телега дернулась и остановилась. Флавий отвлекся от раздумий и растерянно огляделся. Сердце его екнуло. У переправы возле самой воды стояла Олеся. Девушка распустила волосы, надела под легкий кожух белую сорочку. На плече у нее сидела мышь. Грызун встал на задние лапки и старательно принюхивался. В руках Тарасова внучка держала корзинку, прикрытую расшитым цветами рушником.

Олеся улыбнулась, подошла к телеге и протянула плетенку:

– Вот… Это подарок.

Флавий приподнял рушник. В корзине среди скомканных тряпок свернулся клубком черный лохматый щенок. Он поднял мордочку, посмотрел на свет подслеповатыми глазами и весело застучал хвостиком по плетеному дну.

– Как его звать? – Флавий погладил пса и заметил за его правым ухом крохотное белое пятнышко.

– Жучок, – пожала плечами Олеся. – Жучкин сынок. Там еще молоко для него.

В корзине рядом со щенком стоял глиняный горшочек, замотанный матерчатой крышкой.

– Спасибо! – Флавий аккуратно поставил плетенку в телегу на солому. – Теперь будет кому напоминать мне о здешних местах и людях. – Он посмотрел на Олесю.

Девушка отвела взгляд и промолчала. Флавий тоже не знал, как продолжить разговор.

– Прощай! – Он запрыгнул на козлы рядом с Егором.

Тот поддал кобыле вожжами, и телега двинулась через реку по мелководью.

На другом берегу Флавий обернулся. Олеся стояла на прежнем месте и смотрела им вслед. Он помахал, девушка ответила. «Ты не должен…» – обругал себя Флавий и больше не оглядывался. Впереди до горизонта тянулась рыжая степь.