Флавий вглядывался в окружающую темноту. Ни огонька, ни просвета. Только шорох, словно гигантская змея сжимает кольца. «Тук-тук! Тук-тук!» – послышался тихий ритмичный звук. Он медленно нарастал, становился четче и наконец оформился в приближающиеся шаги. Кованые набойки бряцали по граниту: с пятки на носок, с пятки на носок… Тьма впереди сгустилась, исторгнув из себя черную человеческую фигуру. Она быстро приближалась, неся за собой липкий осязаемый ужас. Позади Флавия вспыхнул яркий свет, как если бы зажгли корабельный фонарь. Черная тень отпрянула обратно в темноту. Флавий обернулся. В сажени от него высилась кукла, сложенная из березовых чурбанов. На ее груди ослепительно сиял отцовский медальон…

Сердце бешено колотилось. Флавий распахнул глаза и рывком сел на кровати. Через погруженную в полумрак комнату протянулась блеклая полоска лунного света. Из приоткрытого окна веяло ночным холодом. С улицы доносилось глухое уханье сыча. Флавий вытер пот со лба. Неделя минула с возвращения из Озерцов в Кобеляки, но по ночам ему продолжали сниться кошмары. Флавий твердил себе, что сны – всего лишь рефлекс спящего мозга, отрыжка дневных впечатлений, как писал великий Декарт в «Трактате о человеке», но уговоры не помогали. Стоило сонно сомкнуть веки, и Флавий снова оказывался в шуршащей темноте.

Он поежился, вспоминая концовку сна с чурбанным големом. А как еще называть найденную в Озерцах куклу? Конечно, Флавий считал подобное сказками, но в свое время, как и многие студенты, зачитывался писаниями Людвига фон Арнима, впитавшими верования еврейских каббалистов. Глиняную куклу, именуемую «големом», оживляло специальное слово, нанесенное ей на лоб. То ли «жизнь», то ли «истина» на иудейском, Флавий точно не помнил. У местной деревяшки, правда, никаких надписей на чурбанах не наблюдалось, но вела она себя как живая и нрава была спокойного. Селяне звали своего голема Егором. Кто и зачем дал кукле имя, сказать они не смогли, да и Флавий особо не допытывался.

– А что такого, пан? – разводил пухлыми руками староста. – Очень полезная в хозяйстве тварь: и огород вскопает, и борща сготовит… – Лицо толстяка лоснилось от пота, на губах застыла вымученная улыбка. – Видать, баба вместе с колобом и этого наворожила. – Он тыкал толстым пальцем в стоящую посреди двора чурбанную куклу. – Дети нашли его в канаве возле моего плетня. Не выкидывать же добро.

Флавию предстояло решить, что делать с этим «добром». Оставить в селе голема он не мог. Как-никак улика. Правда, чего? Убийств или ворожбы и чудес? Флавий не хотел разбираться. Мысли скакали, словно ведьмы на шабаше из крестьянских баек. Со старостой он условился о молчании. Слухи о ворожбе кому угодно могли навредить. Благо Егор сразу признал за Флавием нового хозяина и по первому приказу полез в купленную у крестьян телегу. Завалился в солому и рассыпался на груду березовых чурок. Местные молча толпились поодаль. Мужики зыркали из-под бровей, хмурились и недовольно играли желваками. Терять дармового работника им не хотелось. Флавий резво вскочил на облучок. Память у местных короткая. Избавление от колоба мгновенно забудется, и сам спаситель превратится в ненавистного злыдня. Флавий хлестнул вожжами по крупу кобылы. Та фыркнула, и подвода двинулась по накатанной деревенской дороге. Казенный конь потрусил следом.

Погода испортилась, ветер гнал по серому небу рваные лоскуты облаков. Хутор давно скрылся из виду, но Флавий все торопил лошадь, косясь на лежащие за спиной березовые обрубки. «Увяз я, увяз… – стучало в голове. – Как муха в киселе». Телега неслась, подпрыгивая на колдобинах, и Флавий не находил покоя. Если принять за правду случившееся, то как быть с науками, что он впитал за годы учебы? Как совместить математику и естествознание с ворожбой, верой в ведьм, в духов и в церковные чудеса? Одно исключает другое. Флавий чувствовал, как в нем сотрясается стройное здание, возведенное европейскими философами и университетскими профессорами. Трескается фундамент, выстроенный отцовскими штудиями и изысканиями. Если бы не поручение в Озерцы, то все было бы по-прежнему. «Вот бы все вернуть восвояси!» – в сердцах воскликнул про себя Флавий. Он будто с твердой накатанной дороги угодил в зыбкую трясину.

Словно в ответ на его терзания, впереди показалась голая зеленая равнина. Флавий натянул вожжи и привстал на облучке. Перед ним, сколько хватало глаз, тянулось болото, рассеченное дорогой надвое. На ровном полотне ряски блестели прогалины черной воды. От топи несло гнилью и резким запахом тухлых яиц.

– Вот и решение… – процедил Флавий сквозь зубы. – Я так просто не сдамся!

Он погнал лошадь вперед, натянул вожжи возле торчащей из воды высохшей кривой сосны, обернулся к телеге и зло крикнул:

– Вставай!

Чурбаны в соломе зашевелились. Рывками придвинулись друг к другу, скрепляясь в неказистое тело. Через полминуты телега скрипнула и на землю грузно спрыгнула деревянная кукла. Она на целую голову возвышалась над Флавием, если можно назвать головой березовое полено, прилаженное к коромыслу. Туловище голема состояло из трех толстых чурбанов, стоящих один на другом. Снизу к ним примыкало еще одно короткое коромысло – к нему крепились ноги, срубленные из стволов молодых березок. Такие же обрубки, только потоньше, заменяли голему руки, еще более тонкие – кисти и пальцы. Лицом кукле служил рисунок, небрежно вырезанный ножом на коре полена-головы: неровные круги на месте глаз, рот и нос – длинные надрезы.

Кукла замерла, вперившись во Флавия. Он сглотнул, чувствуя, как между лопаток катятся капли пота, попятился и, тыча пальцем в гущу болотной ряски, хрипло выкрикнул:

– Ступай туда!

Голем без колебаний шагнул в зеленую вязкую муть и побрел на глубину.

– Стой!

Кукла послушно остановилась. Флавий облизнул пересохшие губы, чувствуя, как в животе скручивается холодный жгут. «Доводи дела до конца», – вспомнил он отцовское наставление. Нахмурился, сжал кулаки и снова скомандовал:

– Иди!

Голем двинулся вперед. Флавий зажмурился, а когда открыл глаза, трясина над головой куклы с чавканьем сомкнулась. Зеленая жижа запенилась и забурлила. Флавий стер рукавом пот со лба и сдернул с шеи цепочку со змеевиком. Медальон показался необычно тяжелым и холодным. Копьеносец и Горгона на нем поблекли, словно покрылись слоем невидимой пыли. Помедлив мгновение, Флавий размахнулся, зашвырнул кругляш в болотную тину и, не оборачиваясь, зашагал к телеге.

– Пошла! – Он хлестнул кобылу, надеясь больше никогда не слышать о ворожбе, големах и прочих деревенских суевериях.

К позднему вечеру Флавий вернулся в Кобеляки, а поутру, едва придя в себя от ночного кошмара, он оседлал коня и поехал на службу в полицейскую управу. Накропал отчет, марая и комкая бумагу. Сочинил историю о шайке разбойников, промышлявших в окрестных деревнях, изведенной казаками под началом Флавия. Наемники сгинули на болотах, преследуя главаря бандитов Касьяна Черного. Тот тоже не выбрался из трясины. Флавий и сам еле спасся. Много смертей и крови, и никакого колдовства.

Заставить городничего и управских приставов поверить в эту байку – не фокус, но как самому забыть правду, Флавий не знал. В памяти то и дело всплывала разинутая пасть мучного чудища, пустые глаза живой деревянной куклы и ощущение странной силы, наполняющей тело у иконы Феодора Стратилата. Более всего не хватало выброшенного отцовского медальона – ниточки, тянущейся к родителям. «Пусть он хранит тебя», – раз за разом, как наяву, слышал Флавий прощальные слова матери…

За окном закричал сыч. Флавий встал с кровати, прошлепал по щербатым половицам к кадке с водой и жадно напился, проливая на сорочку. Комната за ночь остыла. Пришлось поворошить золу в печи и подкинуть пару поленьев. Он купил этот дом на отшибе сразу после приезда в Кобеляки. Места не много – просторная горница и крохотная спальня, холодная комора. В придачу: двор, огороженный добротным забором, дровяник и конюшня. Жить можно. Главное – подальше от незваных гостей и светской суеты.

Флавий подошел к окну. За стеклом, в темном небе, висела полная луна. В бледном свете колыхалось обширное поле лопухов, и за ним тянулась белая полоска дороги, выходящей на Екатеринославский тракт. Еще дальше поблескивала Ворскла, неся темные воды на юг, к Днепру. Над дорогой вилось легкое облачко пыли. «Не иначе лошадь…» – не успел подумать Флавий, как на крыльце загромыхали кованые каблуки.

– Флавий Александрович, просыпайся! – забарабанили в дверь.

Флавий зажег сальник и пошел открывать. Лязгнул засовом и потянул за ручку. На пороге стоял, ухмыляясь, Гузь, частный пристав из управы – красное щербатое лицо, мятый мундир, заляпанные грязью шаровары заправлены в пыльные разношенные сапоги. Флавий отступил, пропуская незваного гостя в дом.

– Собирайся, брат! – Пристав одним движением отстегнул от пояса саблю и уселся на лавку возле стола. – Общий сбор. На конокрадов облава. – Он покрутил головой, обшаривая взглядом горницу. – У крестьянина на прошлой седмице кобылу увели, а этой ночью жеребца из казенного стойла умыкнули, – Гузь хлопнул мозолистой ладонью по колену. – Сам понимаешь, такого спускать нельзя.

– Угу, – вздохнул Флавий и пошел в спальню одеваться.

Когда он уезжал из столицы, ему грезились погони и жаркие схватки с душегубами разных мастей. Он мечтал посылать Анне письма с рассказами, как он ловко расследует запутанные головоломки и ловит злодеев. Думал, потом будет чем похвастать при встрече, но жизнь уездного следователя обернулась унылыми буднями. Пьяные драки, мелкое воровство, угон скота – все, чем приходилось большей частью заниматься. Расследование убийств в Озерцах казалось благословением. Если бы только знать наперед, что из этого выйдет… Тут уж не до писем.

Надев мундир и сапоги, Флавий вернулся в горницу. Гузь развалился на лавке, опершись спиной о стол и вытянув ноги. Пристав курил кривую люльку, выпуская из ноздрей струи вонючего дыма. Сизое облако висело под потолком.

– Удивляюсь тебе, Флавий Александрович. – Гузь потянулся и зевнул. – Съездил на первое поручение, и сразу слава и почет. Селяне шлют благодарности. Видать, нынче толково учат в университетах. – Пристав нехотя поднялся. – Правда, всякую чертовщину про тебя балакают, но я-то не верю. Мужикам только дай волю, такого насочиняют, что и во сне не привидится.

Флавий пожал плечами. Староста действительно послал городничему благодарственное письмо, поддержав историю о разбойниках. Остальные озерцовские крестьяне помалкивали – по крайней мере, пока не переступали порог шинка, а пьяным байкам особо никто не верит.

– Пойдем, брат. – Гузь направился к дверям. – Начальство ждать не любит.

Они вышли из дома. Ночь оказалась прохладной. Светила яркая луна, на черном бархате неба горели россыпями звезды. По двору стелился легкий туман, обещая теплый день. Флавий оседлал коня и следом за Гузем проскакал по окраинам спящих Кобеляк.

Холодный осенний воздух бодрил. На стук копыт откликались лаем собаки во дворах. Вскоре по левую руку показались руины старой казацкой крепости, справа над крышами домов возвышался купол Петропавловского собора. «Надо бы свечку поставить», – машинально подумал Флавий, но он тут же одернул себя: «Забудь!»

* * *

На облаву городничий вывел всех управских и еще с десяток местных казаков. Три дюжины человек окольными путями стянулись в березовую рощу за старой мельницей на другом конце города. Через поле, в излучине реки, расположился цыганский табор. Флавий отыскал Гузя. Пристав развалился в седле гнедой кобылы и меланхолично уминал кусок сала. В таборе, несмотря на ночь, бренчали гитары, звенел бубен, раздавались возбужденные крики и взрывы пьяного хохота. В оранжевом свете костров между телегами и шатрами метались тени. По дороге, ведущей к табору, сновали брички. Горожане спешили насладиться разгульной жизнью.

Всадники выстроились в шеренгу. Пеший казак раздал незажженные факелы, сабли сговорились не вынимать из ножен.

– Балакают, там одна рыжая гадалочка недурна собой. – Гузь наклонился к Флавию, обдав запахом крепкого табака. – Сам не видел, но народ к ней прет.

– Цыц! – раздался окрик.

Из темноты появилась грузная фигура городничего. Он стремительно прошагал вдоль шеренги, энергично размахивая руками. В свете луны его одутловатое лицо казалось белым, рыхлый нос заострился. Усы топорщились, густые брови сдвинулись к глубокой вертикальной складке на лбу.

Городничий славился тяжелым нравом. Пехотный капитан, дошел до Парижа. После возвращения в Россию его сослали в уездные Кобеляки. Поговаривали, из-за ссоры с генерал-губернатором и дуэли.

– Готовсь! – донеслась команда капитана, вскочившего на лошадь.

Из-за деревьев выбежал казак с зажженным факелом. Затрусил вдоль шеренги, и от его огня всадники зажгли паклю на своих факелах. Облавщики достали хлысты и нагайки, готовясь к атаке. Лошади фыркали и беспокойно топтались на месте, чуя возбуждение седоков.

Флавий ерзал в седле, сжимая поводья. Рука его потянулась к медальону на груди, но пальцы ухватили пустоту.

– Ату! – громогласно выкрикнул городничий.

Его фигура на коне с высоко поднятым факелом показалась в двух саженях впереди шеренги. Флавий вздохнул и пнул коня в бока.

Отряд выехал из рощи и тут же с гиканьем и свистом пустился в галоп. Огни рассыпались по полю, окружая табор. Флавий тщетно вглядывался в темноту, боясь угодить в овраг или яму. Оставалось только править за Гузем, стараясь не терять его из виду.

Цыгане заметили атакующих. Пронзительно заверещала женщина, музыка оборвалась, один за другим стали гаснуть костры. Облавщики ворвались в табор. Флавий скакал во весь опор. Его конь с ходу перемахнул через плетень. Едва копыта коснулись земли, из темноты наперерез выскочил бородатый цыган в разорванной красной рубахе и с обломком гитары в руке. От неожиданности он упал навзничь.

– Стоять! – Флавий судорожно дернул поводья, поднимая коня на дыбы.

Цыган метнулся под ближайшую телегу, выскочил по другую сторону и припустил к центру табора. Флавий поскакал следом.

Между шатрами метались цыгане, теснимые облавщиками к реке. Щелкали хлысты, ржание коней смешивалось с женскими криками и звоном стекла. Воздух пропитался гарью. До убегающего цыгана оставалось несколько саженей, когда рядом с Флавием вспыхнула кибитка. Жаркие языки пламени объяли холщовый тент. Конь с ржанием шарахнулся от огня и понес. Флавий вцепился в поводья и едва успел остановить животное, как мимо пронесся всадник на пегой кобыле. Низкорослый, в цветастой накидке, он прижался к шее лошади, правя прочь от цыганских шатров. Флавий рванул следом. Наездник заметил погоню и, выкрикнув звонкое «Но-о!», ударил босыми пятками кобылу по бокам.

Заметно посветлело, над полоской леса протянулась розовая предрассветная лента. Флавий отбросил догорающий факел. Беглец повернул на скошенное поле и поскакал между скирдами. Цветастое пятно то и дело исчезало из виду, но чутье вело Флавия в нужную сторону. Расстояние между ними сократилось до нескольких саженей, когда кобыла всадника дернулась и того выкинуло из седла в ближайший стог. Флавий натянул поводья, спрыгнул с коня и бросился в сено. На ощупь поймал голую лодыжку беглеца, дернул на себя и навалился, заламывая ему руки.

– И-и! – раздался тоненький детский писк.

От неожиданности Флавий отпрянул. Из сена выглянуло раскрасневшееся девичье лицо в обрамлении растрепанных рыжих волос. Девушка вылезла из стога и села. Накидка на ней оказалась шелковым халатом, расшитым алыми и голубыми цветами. Полы его вздернулись, оголив стройные белые ноги. Рыжеволосая, отдуваясь, стряхнула с себя солому.

– Поймал? – Она запрокинула голову и звонко рассмеялась.

Флавий достал из несессера огниво и подпалил пучок соломы. В свете пламени завороженно оглядел пленницу. Покрытое веснушками лицо, пухлые губы, глаза, наполненные золотистыми насмешливыми искорками. Девушка замолчала и пристально всмотрелась в лицо Флавия, будто тоже увидела в нем нечто особенное. Она схватила его за рукав мундира и потянула к себе. Лица их сблизились. Черные, как омуты, зрачки цыганки оказались совсем близко. Флавия окутал запах полевых цветов, смешанный с чем-то терпким и манящим. Рыжеволосая обхватила Флавия за шею и потянулась к его губам. Он сдался, с головой окунувшись в дурманящий аромат.

* * *

Флавий летел. Под ним тянулась белая перина облаков. В рваных просветах темнела вода, расчерченная пенистыми бурунами. То здесь, то там на волнах качались льдины, похожие на осколки фарфора. Флавий не видел ни рук, ни ног своих. Бестелесным духом несся над водами, влекомый неведомой силой. Его бросило вниз, под кромку облаков, и взору открылся широкий морской простор. Дуга горизонта ломалась и дыбилась, обрамляя бугристые очертания острова. Гигантские куски гранита вздымались над водой, словно нагроможденные друг на друга неведомым великаном. Флавий подлетел ближе. Остров оказался правильной круглой формы. В центре него блестела глянцем исполинская чаша, вдавленная по края в гранит, как в мягкую глину. На самом дне чаши чернел камень, похожий на жженый грецкий орех…

Холод пробрался под кожу, спина заледенела. Флавий лежал на гранитной могильной плите, над ним плакал мраморный ангел. С безбрежного серого неба валил густой снег, накрывая землю белым саваном. Двенадцать лет назад Флавий не попал на похороны матери. До Смоленского кладбища добрался лишь годы спустя. Не верил в ее смерть, но все, что ему досталось, – плачущий мраморный ангел у могилы. Словно дикий цветок, мать казалась чужой среди городских стен и улиц. Она любила природу и сторонилась людских толп и шумных компаний. Летом отец возил ее на Ладогу, на чухонский берег и на Балтику, но этого хватало ненадолго. Может, теперь душа безродной поморки отлетела в родные края к берегам Белого моря и там наконец упокоилась. А может, как считал дед, мать вернулась на свой одинокий остров. Где бы сейчас она ни жила, Флавию хотелось, чтобы мать обрела свободу…

Снежная пелена сгустилась, из нее выплыло лицо рыжеволосой цыганки – огромное, сажень в обхвате. Зеленые насмешливые глаза размером с блюдца. Лицо придвинулось вплотную, обдав жарким дыханием. Девушка фыркнула, открыла рот и широким скользким языком лизнула Флавию щеку. Он дернулся и открыл глаза. Конь склонился над ним и лизал лицо, обдавая горячим дыханием.

– Фу-у! – Флавий оттолкнул от себя слюнявую лошадиную морду. – Отойди!

Он сел, трясясь от утреннего холода. Энергично растер ладонями лицо. Розовый шар солнца висел над далекой полоской леса. По полю стелилась белесая дымка. Рыжая цыганка исчезла, будто ее никогда и не было. Флавий торопливо застегнул мундир и забрался в седло.

Туман быстро рассеялся, оставив в воздухе липкую промозглую сырость. Над полями разлилась тишина, лишь вдалеке щелкали бичи пастухов, гонящих скотину на выпас, да из города доносилось глухое дребезжание церковного колокола. Флавий отпустил поводья, предоставив лошади самой искать дорогу. «Как же Анна?» – бубнил он себе под нос, будто от бесчисленных вопрошений ответ мог прийти сам собой.

В кадетском корпусе старшие воспитанники крутили романы в городе, в Геттингене студенты тайком бегали в дома терпимости. Флавий же не заглядывался ни на одну женщину, храня верность Анне, и вот теперь переспал с первой встречной. Он чувствовал в себе пугающую перемену. Образ Анны поблек и отодвинулся в сторону, а его место заняла рыжеволосая девушка с горячим дыханием и юркими пальцами. Голова кружилась, словно с похмелья. Флавий чертыхнулся, чувствуя, как от воспоминаний о цыганке в нем закипает и поднимается сладкая волна возбуждения.

– Проклятое место! – Он хлестнул коня и понесся во весь опор.

* * *

Построение в управе началось после обедни, едва стих перезвон колоколов Успенского собора. Казаки и приставы неровной шеренгой растянулись посреди двора. Служивые зевали, переминались с ноги на ногу, ежились от порывов осеннего ветра. Флавий вскочил в строй последним. Городничий на него хищно зыркнул. Выбритый, в новом мундире и начищенных до блеска сапогах, капитан медленно шел вдоль строя, поигрывая желваками на бледных щеках. Останавливался, рассматривал очередного подопечного, хмурился и двигался дальше. Ночная облава провалилась. Табор разгромили, а казенного мерина не нашли. Под конец разъяренные казаки принялись лупить и хватать всех подряд. Десяток избитых цыган сидел в загоне управской конюшни.

– Бесполезный сброд! – наконец прорычал городничий, сплюнул и зашагал в канцелярию.

Настроение его не предвещало ничего хорошего. Того и гляди прикажет допросить инородцев с пристрастием и не мытьем так катаньем выбить, где они прячут краденое.

Только капитан скрылся за дверью, у ворот раздался стук копыт. Во двор въехала двуколка городского головы. Растрепанный седой старик в шароварах и длинном зипуне спрыгнул с подножки и, хмурясь, поднялся на крыльцо канцелярии. Ступал он крепко, рука его сжимала короткую плеть. Видно, в молодости старик обладал недюжинной силой, и она еще не вся ушла. Он зашел в дом, от души хлопнув хлипкой дощатой дверью. Изнутри донеслась громкая брань.

Через пару минут дверь распахнулась. На крыльцо вышел раскрасневшийся городничий, за ним – голова. Капитан обвел взглядом замерших в строю подчиненных.

– Вольна-а! – гаркнул он и вяло махнул рукой. – Отпускайте цыган!

Управские разбрелись по двору. Два казака во главе с городским головой направились в конюшню.

Флавий тоже засобирался. Дел хватало. Кто-то повадился каждую ночь по дворам резать кур, да не каких-нибудь, а исключительно рябых несушек. Мещане начали роптать, как бы до бунта не дошло. Флавий намеревался до обеда обойти всех пострадавших и уже отвязывал коня, когда услышал зычный окрик:

– Ушаков! – Городничий ждал на ступенях крыльца. Пришлось вернуться. – Читал я ваш рапорт, Флавий Александрович, – пробасил, нахмурившись, капитан. – Выходит, вы герой. Шайку душегубов извели и самого Черного Касьяна уморили.

– Рад стараться, – без энтузиазма ответил Флавий. – Это казаков в основном заслуга…

– Ну-ну, не скромничайте! – Городничий полез в карман, вытащил кисет, открыл его и сунул в каждую ноздрю по щепотке табака. – Хлопцев жалко. Знавал я их…

– Не щадили себя, – кивнул Флавий и внутренне содрогнулся, вспомнив предсмертные крики казаков.

– Но вот что странно… – Городничий покрутил ус. – В городе снова идет шепоток про безликого всадника, Касьяна этого. Балакают, видели его третьего дня возле Солошино, что на берегу Днепра.

Сердце Флавия екнуло. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – промелькнуло в голове, но вслух он выпалил:

– Напридумывали сказок и друг друга пугают!

– Может, и так. – Капитан посмотрел в упор. – А может, сказки нарочно придумывает кто-то другой.

Щеки Флавия вспыхнули, в висках застучало.

– Вы считаете, что я… – начал было он.

– На рынке уже как неделю, – перебил его городничий, – из Солошино нет ни одного возка.

Флавий поджал губы. Кровь отхлынула от лица, по груди растекся склизкий холод. «Неужели все повторяется? – заметались мысли. – Сам себя хотел перехитрить, да лишь больше запутался».

– Отправьте меня туда! – Он шагнул к капитану.

– Выбора особого нет, – пожал плечами тот. – В городе сами видите, что творится. Каждый на счету. А вам сам Бог велел с Касьяном разобраться, раз уж отписались о его смерти. Не править же бумагу.

– Сейчас же еду! – Флавий вытянулся в струнку.

– Ступайте! – отмахнулся от него городничий и отвернулся к распахнутым дверям конюшни, откуда вслед за головой выходили избитые цыгане.

Флавий поспешил к лошади.

* * *

Солнце скатилось за лес, дорога погрузилась в синие сумерки. Вечерний заморозок пробрался под мундир, и Флавий поежился, ругая себя за поспешность отъезда. Стоило подождать до утра и уже после завтрака выдвигаться. До села еще не меньше двух часов, и, по словам Гузя, никакого жилья на пути не предвидится.

Свистнула ночная птица. Флавий повернул коня на ближайший пригорок. Куда ни глянь, повсюду тянулись плешивые поля с торчащими клоками низкорослого, еще не опавшего леса, в извилистых оврагах блестела в лунном свете вода. За кривым холмом Флавий разглядел белесую струйку дыма, дал шенкеля коню и припустил к спасительному очагу.

За холмом, походившим в темноте на застывшую волну, начался лес. Необъятные дубы и клены сплелись кронами, а корни их напоминали окаменелых гадов. Ветви терлись друг о друга, и скрип их походил то на шепот тысяч голосов, то на предсмертный стон гигантского зверя. Конь запрял ушами и попятился. Флавий спешился и, спотыкаясь, повел его под уздцы.

Наконец деревья поредели, и глазу открылась широкая убранная нива. Кое-где на ней виднелись пузатые скирды. На дальнем краю поля темнели очертания хутора – несколько хат, окруженных садом и высокими тополями, торчащими, словно пальцы великана. В одном из домов желтым глазом светилось окошко, над трубой тянулся в небо белый язык дыма.

Флавий подъехал к высокому, в рост, плетню и отыскал сквозные дощатые ворота. Забрехали, перекликаясь, собаки.

– Хозяева! – крикнул Флавий, приложив ко рту ладонь.

Послышался скрип двери.

– Хтось там? – заглушая лай, донесся зычный бас. – Кого на ночь глядя черти несут?

– Уездный следователь! – прокричал Флавий, напрягая связки. – Еду в Солошино по поручению кобелякского городничего!

К воротам подбежал невысокий крепкий мужик, остриженный под горшок. Шаровары заправлены в сапоги, из-под распахнутой свитки торчит белоснежная сорочка. Месяц осветил простоватое лицо крепыша с небольшим носом и пухлыми гладкими щеками, казавшееся почти детским. Крестьянин замер, удивленно уставившись на Флавия, но тут же спохватился и принялся отворять.

– Милости просим! – кланяясь, пробасил он. – Никого, пан, не встретили на дороге?

– Нет, – пожал плечами Флавий.

За воротами оказался двор с двумя крытыми соломой мазанками и несколькими хозяйственными постройками, разбросанными между темнеющих слив и яблонь.

Дверь жилой хаты распахнулась, из нее выскочил босоногий парубок в сорочке навыпуск и взял коня под уздцы. Флавий спешился и только сейчас заметил морщинистого старика, скорчившегося у овина. Дед дрожащими руками навалился на клюку. Флавий кивнул ему и хотел пожелать доброго вечера, но его отвлек крепыш.

– Просим в хату! – протянул он руку в сторону распахнутой двери.

Псы замолкли, как только Флавий вступил в сени. Он на ощупь обошел кадку с водой, задел плечом висящую на стене упряжь и толкнул дверь в горницу. Пахнуло печным теплом, ароматом свежего хлеба и вареного мяса. Комната оказалась не меньше четырех аршин в длину. Широкие лавки вдоль стен, стол, накрытый белой скатертью, над ним – завешенный иконами кут с рушниками и гирляндами бумажных цветов. Печь, измалеванная сине-красным орнаментом. За ней – настил с подушками и одеялами, залатанными разноцветными лоскутами.

У печи подбоченилась чернобровая баба лет сорока. Ее смоляные волосы были перехвачены платком, полные груди распирали вышитую цветами сорочку, клетчатая юбка с темно-синим фартуком перетягивала гибкую талию. На гостя женщина смотрела в упор, высоко подняв подбородок. Флавий знал этот местный бабий типаж. Такие и мужей выбирают из принципа: «Пошли, Боже, патлатого, чтобы было за что тягать!»

– Вечер добрый, хозяюшка! – Флавий смущенно откашлялся. – Дадите ночлег казенному человеку?

– Чего ж не дать? – пожала плечами баба. – Мы гостям рады. И накормим, и на свежее уложим. – Иван, – кивнула она вошедшему в горницу парубку, – иди печь растопи во второй хате. Сидайте на лаву! – Баба указала на место у стола. – Небось, притомились с дороги.

Флавий послушно снял плащ, сел и привалился спиной к стене. Тело ныло после скачки, домашнее тепло расслабляло, хотелось прикрыть глаза и вздремнуть, но в животе колючим червяком шевелился голод, разбуженный съестными ароматами.

Будто подслушав его мысли, хозяйка ухватом вынула из печи дымящийся горшок с жирными маслянистыми галушками. Следом на столе появилась крынка сметаны, расписные деревянные тарелки и ложки. Дверь отворилась, и вошли крепыш и парубок. За ними, кряхтя и шаркая, переступил порог скрюченный дед. Мужики помогли ему устроиться на лавке, обложили подушками и сели рядом по обе стороны.

Баба вытащила из печи миску с варениками, принесла из коморы свиной окорок на полпуда, несколько копченых куриц, шмат сала, яйца и колбасу. Последними встали на стол бутыль с горилкой и кувшин пива. Мужики ерзали и глотали слюну, Флавий мучился от голода, но терпел.

Хозяйка закончила подавать и уселась во главе стола.

– Чем богаты, панове! – кивнула она Флавию и осенила себя широким крестным знамением.

Мужики быстро перекрестились и набросились на еду. Флавий чинно заправил за воротник белый платок и вытащил из несессера серебряные вилку и нож. Едоки, глядя на него, замерли с набитыми ртами.

– Стынет! – наконец проскрипел старик, прерывая оцепенение, и дрожащей ложкой потянулся к галушкам.

Хуторяне бодро зачавкали, одобрительно мыча и причмокивая.

– Добрэ! Добрэ! – то и дело неслось над столом.

Крестьяне жевали, украдкой поглядывая, как Флавий вилкой накладывает мясо в тарелку, режет ножом и по кусочку отправляет в рот. После нескольких чарок горилки хозяева заметно повеселели, и даже баба заулыбалась и уже не казалась грозной.

Наевшись, Флавий присмотрелся к соседям по столу. Родство мужиков бросалось в глаза: одинаковые носы и уши, русые волосы и светлая кожа – типаж совсем не местный. В уезде сплошь загорелые да темноволосые. Стало быть, за столом собрались три колена: дед, сын и внук. «Баба – жена коренастого, а парубок – их отпрыск», – подытожил Флавий. Он перевел взгляд на смоляные локоны хозяйки и злорадно подумал: «Может, оттого она и злющая такая, что сын не в нее уродился?» – но тут же одернул себя: «Люди не виновны в причудах природы».

Одно казалось странным: Флавий мог поклясться, что, когда садился за стол, парубок был безусый, теперь же у него под носом блестела обильная светлая поросль, измазанная жиром.

– Отведайте, пан, кваса, – баба прервала мысли Флавия.

Она поставила перед ним глиняную кружку с рыжим напитком.

– Недурно! – отхлебнув, покачал головой Флавий.

Квас действительно оказался отменным: крепкий, на пахучих травах. Флавий приложился к кружке и осушил ее за несколько глотков. В Кобеляках он полюбил квас. В каждом доме его готовили на свой манер, но этот казался лучше всех.

Мужики тем временем приканчивали бутыль с горилкой – крякая, опрокидывали кружку за кружкой. Лицо крепыша раскраснелось, он вылез из-за стола и проворно скакнул в центр хаты.

– Подсоби! – крикнул он и пустился в пляс, ухая и размахивая руками.

Парубок колотил ладонями по столу, дед отрывисто свистел, засунув два пальца в рот. Во все стороны летела пыль и расстеленная на полу солома.

Флавия, несмотря на шумное веселье, тянуло в сон. Веки отяжелели, будто на них навесили гири.

– Спасибо за угощение! – зевнул он и поднялся. – Завтра рано в дорогу.

Его никто не услышал. Крепыш продолжал плясать, подпрыгивая, будто петух на раскаленной сковороде. Парубок и старик держали аккомпанемент. Только баба хмуро убирала со стола. «Что ж я не узнал их имен? – с досадой подумал Флавий. – Младшего, верно, Иваном, а остальных?»

– Как величать вас, хозяюшка? – спросил он, поравнявшись с бабой.

– Хивря. – Женщина отвела глаза. – Идемте, пан, покажу, где лечь. – Она поставила миски и поманила его из хаты.

От ночной прохлады Флавий немного взбодрился. Во дворе воняло прелой травой и навозом. Луна померкла, уступив небо звездам, щедро рассыпанным по черноте. В тишине лениво затявкали псы, но, почуяв хозяйку, замолкли.

Окошко второй мазанки слабо светилось, над трубой поднимался дымок. В крохотной горнице, не больше пяти шагов в длину, тускло горел сальник, выхватывая из темноты печь и лежак с толстым тюфяком.

– Чем богаты, пан, – сухо сказала Хивря. – Хай вам спытся спокийно!

– И вам добрых снов, – кивнул ей Флавий.

Как только баба ушла, Флавий скинул одежду, придавил фитиль сальника и плюхнулся на тюфяк, вдохнув пыльный запах соломы. Голова отяжелела, веки слиплись, убаюканные мерным треском отогревшегося за печкой сверчка. В жаркой темноте чудилось, что настил с тюфяком покачивается, будто плывет по тихой реке. Течение то ускоряется, то застывает, кружит, унося все дальше в неведомую непроглядную темень. Вода плещется и бьется о доски, в ее черной глубине лежат вповалку тела убитых солдат. В призрачном свете блестят на мундирах пуговицы и бляхи, мерцают штыки. Глаза мертвецов открыты, они провожают проплывающий плот долгими тоскливыми взглядами. Флавий всмотрелся, силясь отыскать тело отца, но вместо него разглядел сидящего на дне деревянного голема. Голова куклы дернулась, вода вокруг забурлила и пошла пузырями.

– Очнись! – прогремело у самого уха.

Перед Флавием возникло окошко хаты. Он заглянул в него и увидел себя за столом с мужиками-хуторянами. Хивря повернулась к ним спиной и с хищной улыбкой крошила в кружку с квасом желтые шишки хмеля.

Флавий открыл глаза и слепо уставился в полумрак крестьянской хаты. Сердце неслось галопом, пот тек по вискам. Через окошко пробивался бледный лунный свет. На земляном полу вытянулась крестообразная тень рамы. Флавий хотел было повернуться на бок и уснуть, но со двора донесся протяжный надрывный крик.

По спине Флавия пробежали мурашки. Он вскочил, двумя прыжками пересек горницу и в чем был – босиком, в сорочке и подштанниках – шагнул на крыльцо. Звук доносился из хлева. Время от времени там кто-то хрипло кричал, прерываясь на стон и невнятное бормотание. Ему вторили дворовые псы, куры испуганно кудахтали, выла скотина. Окно хозяйской хаты оставалось темным, будто там не слышали переполоха.

Флавий поежился от холода. Босые ноги окоченели, но он не стал возвращаться за одеждой. Подскочил к дверям хлева и, нащупав внушительных размеров навесной замок, рысцой побежал вдоль стены постройки. На углу обнаружился свежий подкоп, вырытый свиньей или собакой. Черные земляные комья обрамляли дыру локтя два в ширину. Поколебавшись мгновение, Флавий полез под стену.

В теплом хлеву в нос бил резкий запах воловьего пота, вонь мочи и навоза. В полутьме слышалось хриплое дыхание животных, фырканье и тихое похрюкивание. Флавий подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и прокрался вдоль стойла. В одном из загонов на полу тускло горела свеча. На куче грязной соломы лежал на боку дед. За прошедшее после ужина время он разительно изменился: похудел, будто высох, кожа потемнела и сморщилась, как скисшая слива, щеки впали в беззубый рот. Старик шевельнулся, судорога свела его тело, и он издал тот самый холодящий спину стон. Животные в загонах испуганно задергались, замычали волы, жалобно заблеяли овцы.

– Боже, подсоби! – застонал дед. – Избавь от мучений!

Он вяло перекрестился дрожащей рукой и снова забился в припадке. По хлеву растекся тошнотворный смрад. Старик на глазах иссыхал, клоки волос спадали с его головы, кожа чернела, покрываясь волдырями и язвами. Он вздрогнул всем телом, выгнулся и с тихим хлопком обратился в облако серой пыли. На соломе остались лишь смятые портки и сорочка.

Флавий замер, не в силах сдвинуться с места. Рука его в который уже раз потянулась к отсутствующему медальону и безвольно упала. «Опять это! Опять!» – металась в голове испуганная мысль. Флавий сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Его разозлила собственная робость. Что бы ни случилось, наука все может изучить и исследовать. «Отец бы точно не растерялся», – упрекнул себя Флавий.

Сжав кулаки, он шагнул к загону, но тут же отпрыгнул и притаился за изгородью. На другом конце хлева скрипнула невидимая дверь, из темноты выплыл дрожащий огонек, осветив стоящих волов и несущую свечу Хиврю с распущенными волосами и в длинной сорочке до пят. Глаза бабы блестели, и все лицо ее, вытянутое, со сведенными бровями, походило на морду хищного зверя.

Хивря зашла в загон, где недавно лежал старик, поставила свечу на пол, положила рядом нож и принялась шарить в разбросанной по сену одежде. Наконец нашла что-то в складках сорочки и поднесла к свету. Между ее пальцев виднелось нечто маленькое и круглое, похожее на горошину.

Хозяйка хутора выпрямилась, быстрым движением засунула горошину глубоко в рот, громко сглотнула и замерла. Живот ее начал разбухать. Сорочка натянулась и затрещала. Флавию почудилось, будто под белой материей обозначилось два ряда грудей. Хивря заохала, по-куриному переминаясь с ноги на ногу. Лицо ее побагровело. Она задрала подол, присела на корточки, скривилась и низко, по-звериному зарычала. В унисон ей замычали волы, заблеяли овцы, завизжали свиньи, со двора донеслось неистовое кудахтанье и петушиные вопли, будто в курятник забралась лиса. Между ног у бабы полилось, следом показалась крохотная головка, и на сено вывалился скукоженный, измазанный в крови младенец.

Крики враз смолкли, как по велению невидимого дирижера, и хлев огласил тоненький детский писк. Флавий на ослабевших ногах опустился на землю. Хивря подхватила ребенка, дотянулась до ножа и резким взмахом перерезала пуповину. Из бабы с чавканьем извергся на пол кровавый мешок, она завернула новорожденного в стариковскую сорочку и, пошатываясь, побрела в темноту. Хлопнула дверь. В объявшей хлев тишине одиноко потрескивал огонек забытого огарка свечи, отражаясь в растекшейся по полу луже крови.

Флавий жадно вдохнул. Казалось, с момента появления бабы он вообще не дышал. Привалился к доскам загона и долго сидел в оцепенении, не в силах о чем-либо думать. Наконец встряхнулся, нашарил в темноте свиной лаз и нырнул обратно под стену. Пробравшись в хату, рухнул на тюфяк и тут же уснул, словно ушел с головой в бездонный омут. Перед самыми петухами ему снова приснился утопленный в болоте Егор, будто тот выбрался из топи и бродит вокруг хаты, оставляя мокрые следы.

* * *

Проснулся Флавий с тяжелым похмельем. Ночные события казались далекими и нереальными. «Может, и вправду баба хмеля подсыпала, да и наснилось всякого?» – подумал он с надеждой, но испачканное исподнее и саднящие царапины на руках и коленях говорили сами за себя. «Кого я обманываю?» – вздохнул Флавий. Ему вспомнился отцовский кабинет в Кунсткамере. За окном по серому небу ветер гонит плотные свинцовые тучи. На стекле дрожат дождевые капли. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – качает головой отец, облокотившись на стол. «Знаю! – Флавий зажмурился, прогоняя видение. – И правда, хватит бегать и прятаться. Завела сюда судьба, так разбирайся». Он сжал кулаки и поморщился, вспомнив городничего и обещание справиться с поручением в Солошино за два дня.

Флавий умылся, достал из дорожной сумки свежее белье, почистил мундир. Пока он одевался, в памяти то и дело всплывал предсмертный хрип старика и писк новорожденного младенца. Флавий натягивал сапоги, когда в дверь постучали.

– Кто? – крикнул он.

– Доброго утречка, пан! – донесся бодрый голос Хиври. – Я вам в дорогу галушки принесла!

В памяти Флавия возникли события минувшей ночи: исчезновение старика, раздувшийся живот бабы и отражение огня свечи в луже крови на полу. «К черту городничего!» – махнул он рукой, пинком распахнул дверь, чудом не сбив бабу, и зашагал через двор в хозяйскую хату.

В горнице привычно пахло стряпней. От жара растопленной печи у Флавия на лбу выступил пот. Он осмотрелся, ища люльку или детскую кроватку, но ничего похожего не заметил. Зато за столом сидели трое незнакомцев: белобрысый малец лет семи, широкоплечий здоровяк с бугрящимися под сорочкой мышцами и поседевший крестьянин в сером жупане. Перед ними дымились миски с борщом, в плетенках лежал нарезанный хлеб, в тарелках – вареные куры, на отдельном блюде – свиной окорок. Все трое молча смотрели на Флавия.

Он прошелся вдоль лавок, поворошил одеяла на лежаке, заглянул за печь, прислушался, не слышно ли детского писка. В горнице стояла тишина, лишь во дворе кудахтали куры и мычали в хлеву волы, ожидая выпаса.

Стукнула дверь, на пороге показалась Хивря с кувшином сметаны в руках.

– Где дитя? – Флавий шагнул к бабе.

– Яке? – подняла она брови. – Привиделось вам, пан, со сна что? Сидайте, покушайте.

«В прятки играть вздумала? – зло усмехнулся про себя Флавий. – Что ж, поиграем!» – Он как ни в чем не бывало уселся на лавке рядом с мальцом.

– Угощайтесь, пан, – проскрипел крестьянин в жупане и улыбнулся щербатым ртом.

Несессер остался во второй хате, так что Флавий взял поданную Хиврей деревянную ложку. Потянулся к горшку с борщом, не выпуская из поля зрения мужиков. Они казались знакомыми и, как болванчики из матрешки, походили на сидевших здесь накануне парубка, крепыша и старика: та же бледная кожа, светлые волосы, носы, разрез глаз и уши. Только выглядели лет на двадцать моложе.

– А где, Хивря, супруг твой? – Флавий повернулся к бабе.

– Так вот же он, – после секундной паузы кивнула она на мускулистого здоровяка. – Не признали?

– Мы же вчора с вами горилку пили, – осклабился новоявленный муженек и засобирался. – Скотину пора выпускать! – пробасил он, вставая. – Иван, иди запряги пану коня, – кивнул он мальцу.

– Если теперь выехать, до Солошино к обеду доберетесь, – елейным голосом подхватила Хивря.

Крестьяне поднялись из-за стола. У Флавия засосало под ложечкой: «Час от часу не легче, но я так это не оставлю!»

– А примете меня еще на ночь? – небрежно бросил он. – Хочу окрестности осмотреть. Может, и поохотиться.

Хозяева замерли, переглядываясь.

– Воля ваша, пан, – вяло ответила баба.

– Вот и славно! – во весь рот улыбнулся Флавий.

* * *

Флавий накинул на коня седло, затянул подпруги. Животное фыркало и беспокойно топталось на месте, косясь на распахнутые двери хлева. Из них с мычанием выходили волы и коровы. Младший из хуторян гнал скотину на выпас, благо, травы на полях еще хватало. Сорочка на мальце сидела в обтяжку, короткие штаны едва закрывали щиколотки. Оба старших крестьянина на другом конце двора снаряжали телегу под сено. В курятнике оживленно кудахтали куры. Там прибиралась Хивря.

Скотина наконец вышла из хлева. Флавий надел на коня узду, проверил и перезарядил пистоли. Он решил изобразить выезд на охоту, а на деле – издали понаблюдать за хутором.

– Пан! – К нему подбежал мальчонка. – Далече не ходите.

– А что? – Флавий снисходительно улыбнулся. – Волки тут вроде не водятся.

– Волков нет… – малец замялся. – Норка-зверь шастает.

– Норка, говоришь… – Флавий поморщился. – Ты его сам видел?

– Не-ет, – с досадой протянул малой.

– Понятно, – кивнул Флавий.

Малец развернулся и припустил во двор. Там уже в телеге ждали остальные мужики. Как только мальчонка забрался, подвода тут же тронулась со двора следом за стадом. Флавий подождал, пока они скроются из виду, вскочил в седло и направил коня к чернеющей вдали полоске леса с кривым холмом посередине.

В утреннем свете лес не казался таким угрюмым, как в вечерних сумерках. На деревьях шелестела пожелтевшая, но еще не опавшая листва. По веткам с веселым щебетом порхали птицы. Воздух пропитался запахами прелости и земляной влаги. Конь шел спокойно, лишь изредка косился на темные кусты и буреломы. Вскоре показалась широкая наезженная тропа. Флавий свернул на нее и через четверть часа въехал на холм.

Внизу разноцветными кляксами растеклись кроны деревьев. За ними тянулись поля. Посреди них сгрудились белые мазанки хутора, окруженные тополями. Едва Флавий спешился, облака разошлись, выглянуло солнце, и осень обернулась бархатным летом. Он разгрузил походную сумку, разнуздал коня и отправил его пастись, сам же расстелил на траве плащ и сел, подставив лицо теплым лучам. Для пущего удовольствия вынул из сумки сверток с припасами и, обозревая окрестности, принялся жевать солоноватые дольки сала с ржаным хлебом.

Заполненная сеном телега стояла у края скошенного поля. Рядом с ней трое крестьян работали граблями – ладно, без передышки, словно заведенные. На хуторе Хивря сыпала зерно курам и гусям – пастораль, достойная кисти живописца. Будто и не случилось странной смерти старика, чудесного рождения ребенка и перемены среди хуторян. «В сущности, что есть чудо?» – Флавий осмотрелся и, заметив ползущего в траве жука, взял его и перенес на два локтя в сторону. «Вот я этой твари сотворил чудо», – продолжил он свою мысль и прикинул, что для него самого сейчас все выглядит так, будто вчерашние мужики ушли с хутора и унесли с собой чудесно рожденного младенца, а им на смену явились трое других. «Нелепица, – скривился Флавий. – Я, как тот жук, не вижу полной картины».

Солнце поднялось еще выше и начало припекать. Флавий расстегнул мундир и лег на спину, подложив под голову сумку. Наслаждаясь теплом, он позволил дреме смежить ему веки. Солнечный свет поблек. В серой мгле кружились быстрые тени. Слышались тяжелые шаги, ржала и хрипела лошадь. Флавий метался, силясь разорвать невидимую паутину, и не мог сдвинуться с места.

Проснулся он от озноба. Погода переменилась. По низкому небу ветер гнал темные облака, то и дело срывался мелкий дождь. Холодные капли падали на лицо. Флавий встал и огляделся. Конь с пригорка исчез.

Флавий надел плащ, закинул на спину сумку и спустился к лесным зарослям. Он зашагал вокруг холма, выискивая следы пропавшей лошади. Ветер качал верхушки деревьев, листва беспокойно шелестела, словно перешептывались сотни голосов. Флавий описал почти полный круг, прежде чем заметил смятый куст боярышника. Сквозь него тащили нечто крупное и тяжелое, сломав и прижав к земле ветки. Флавий наклонился и поднял рыжий клочок лошадиной шерсти. Он вынул из сумки пистоль, взвел курок и шагнул под темные кроны.

Лес погрузился в безмолвные сумерки. Казалось, воздух отяжелел. Ни щебета птиц, ни шелеста листьев, лишь хруст валежника под сапогами. Флавий прошел с полверсты, когда заметил на стволе столетнего дуба несколько глубоких порезов. Зверь, оставивший их, имел на лапе пять длинных и острых когтей, способных вспороть кору в палец толщиной. Такую отметину мог оставить крупный медведь, но в местных краях косолапые не водились.

Из порезов сочился сок, оголенная древесная мякоть еще не успела почернеть. Разумней было вернуться, но на Флавия накатила злость. Не пасовать же перед очередным «чудом»? Он сжал вспотевшей ладонью рукоять пистоля и двинулся дальше, стараясь ступать как можно тише.

Толстые дубы сменились стройными осинами. Флавий вышел на небольшую прогалину и замер. В двух саженях от него на плоском камне аккуратной стопкой лежали седло, стремена и подпруги. Флавий крадучись обошел находку, присел на корточки и осмотрел землю вокруг. Рядом с камнем в жирной грязи виднелся заполненный водой отпечаток звериной лапы – трехпалый след, раза в два больше человеческой ступни.

Сердце Флавия похолодело и сжалось. Он поднялся и, озираясь, вскинул пистоль. «Как он его называл? – пронеслось в голове. – Норкой-зверем, кажется…» Сбоку затрещал бурелом. Флавий резко повернулся на звук и, не целясь, нажал на спуск. Грохнул выстрел, отдачей больно дернуло плечо, оружие выпало из руки. Флавий развернулся и побежал.

Ветки хлестали по лицу. Флавий несся в сторону холма. Если уж столкнуться со зверем, то на свету и на открытом месте. Через полверсты лес не закончился. Вокруг, сколько хватало глаз, чернели толстые стволы дубов, небо закрывали массивные кроны. Флавий остановился, выхватил второй пистоль и взвел курок, ожидая нападения трехпалой твари. Но вокруг царили спокойствие и безмолвие. Слышалось только хриплое дыхание самого Флавия.

Он постоял, вглядываясь в лесную темень. Наконец, не заметив ничего подозрительного, поспешил в сторону, где просветы между деревьями казались больше.

Но выйти из леса не удалось. Сумрак сгустился и напитался холодом. Флавий двигался быстрым шагом, все еще надеясь найти дорогу к холму. Один раз ему показалось, что саженях в пяти от него за стволами мелькает бесформенная тень, но как только он обернулся, мгла рассеялась. Через десяток саженей на краю зрения снова возникло черное пятно. Флавий резко повернулся и выстрелил. Из темноты, молотя крыльями воздух, выпорхнул тетерев. Пролетел над кустами и снова сгинул в сумраке.

Сплюнув от досады, Флавий зашагал наугад, лишь бы не стоять на месте. Похолодало так, что изо рта пошел пар. Через четверть часа дубы сменились березовым сухостоем. Далее дорогу преграждал овраг с вонючей стоялой водой, за ним начались ровные стволы осин. Под сапогом что-то звякнуло. Флавий наклонился, пошарил в листве и поднял пистоль. Одного взгляда хватило, чтобы узнать свое собственное оружие, оброненное после первого выстрела. Через десяток саженей показалась освещенная солнцем прогалина. В центре нее на плоском камне лежала стопкой сбруя. Трехпалый след тоже остался на месте, только вода в нем затянулась белесой коркой льда.

Флавий, озираясь, перезарядил пистоли и заткнул их за пояс. Осмотрел мох на окрестных деревьях и, как учил его в детстве отец, определил направление на север. Охотничьим ножом вырезал на стволе дуба подобие карты – отметил, в какую сторону шел, откуда вернулся и где находится кривой холм.

– Меня не проведешь! – громко произнес Флавий для храбрости.

Он поправил на плече сумку и зашагал в выбранном направлении.

Холод не отступал. Листья и стволы побелели от инея. Чтобы согреться, Флавий побежал. Снова замелькали вереницы дубов и осин, захрустел валежник под ногами. Флавий перепрыгивал через корни деревьев, пробирался сквозь заросли. Желудок свело от голода, пришлось на бегу доедать остатки сала и хлеба. По расчетам, лесу надлежало уже закончиться, но прошло не меньше часа, а холм так и не появился. Флавий продолжал двигаться, лишь бы не стоять на месте. Спустя еще час он перебрался через вонючий овраг и, собрав последние силы, вышел на прогалину со сложенной на плоском камне сбруей.

Сумрак сменился промозглой теменью. Флавий на ощупь собрал валежник и сложил костер. Достал из несессера огниво, зажег серник и поднес огонь к куску коры под сушняком. Смола вспыхнула, едкий дым ударил в ноздри. Оранжевые языки пламени с гулом рванулись вверх, объяв кучу хвороста. Флавий поднес к огню окоченевшие руки. «Леший крутит», – так бы сказали местные крестьяне, узнав о его злоключениях. Насоветовали бы вывернуть одежду и пятиться задом, дабы обмануть лесного хозяина.

«Смех смехом, а надо как-то выбираться», – размышлял Флавий, подкидывая в огонь ветки. Не замерзнешь, так с голоду умрешь или попадешь в лапы трехпалого, кем бы тот ни был. Флавий вдруг вспомнил, как его наполняла сила отцовского медальона и как он припечатал им колоба. С таким оружием никакой монстр не страшен. Флавий вздохнул. Змеевика на груди нет, и нужно рассчитывать только на себя.

Он скрючился, пытаясь согреться, устало прикрыл глаза, но тьма под веками внезапно просветлела. Лицо его обдало влажным морским ветром, над головой пронзительно крикнула чайка, повеяло запахом водорослей и вяленой рыбы. Флавий огляделся. Он стоял на берегу небольшого полукруглого острова: песок, камни, скудная трава, едва заметная дорожка, петляющая на пригорок. На его вершине врос в землю приземистый сруб с подклетом из серых, покрытых мхом валунов. Вокруг острова, сколько хватало глаз, тянулось море. Быстрыми барашками пенились волны. Лишь на горизонте чернела тонкая полоска земли. Может, материк, а может, еще один остров, только побольше. Над водой простиралось тяжелое свинцовое небо. Табунами неслись чернильные тучи, лишь на западе сквозь рваные проплешины пробивались солнечные лучи. Гигантские столбы света опускались в воду, заставляя ее сиять и искриться.

Метаморфоза приключилась и с самим Флавием. Он стал выше и шире в плечах. На нем были высокие ботфорты, кожаные штаны и мундир военного кроя с двумя рядами блестящих медных пуговиц, с пояса, оттягивая широкий ремень, свисала сабля. Он привычным движением потянулся к лицу, пригладил невесть откуда взявшиеся усы и бороду и зашагал к срубу.

Саженях в пяти от крыльца тянулась плоская поляна с выложенными на ней белыми камнями с пол-локтя высотой. Приставленные друг с другом, они образовывали правильную спираль, похожую на пружину часового механизма. Каменный серпантин кругами сходился в центр фигуры. Флавий невольно залюбовался рисунком, словно уловив в нем неведомый доселе смысл, но тут же спохватился – не за этим он сюда приехал – и направился напрямик к дому, перешагивая через камни.

– Елена! – позвал он, потянув за ручку крепко сколоченной двери.

В полумраке сеней пахло травяной пылью. Флавий толкнул вторую дверь и переступил высокий порог горницы. Свет проникал в нее через три небольших оконца в бревенчатых стенах. Косые голубоватые лучи пересекали комнату и соединялись в центре, высвечивая на земляном полу блеклые квадраты. По правую руку от двери стояла беленая печь, расписанная угловатым орнаментом: вокруг объятого пламенем камня гарцевали красные кони. От печи, как водится, тянулись широкие полати. У дальнего окна примостился стол на толстых ножках, рядом с ним – пара табуретов и единственный добротный стул с высокой спинкой. Красный угол украшали свежие цветы, с потемневшей иконы смотрела семистрельная Богородица. Поперек горницы в несколько рядов тянулась конопляная пенька. С нее гроздьями свисали пучки засушенных трав. Флавий узнал только мать-и-мачеху, зверобой, полынь и пижму – редкое сочетание для берегов Белого моря. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти к дальней стене.

– Елена! – Он осторожно отворил дверь во вторую комнату.

Она оказалась небольшой, шагов пять в длину. Под единственным окном за прялкой сидела девушка лет восемнадцати в красном сарафане, расшитом золотыми цветами. Шею ее обвивали несколько рядов бус из крупного жемчуга, волосы скрывал кокошник, украшенный вышивкой и бисером. С висков к щекам свисали рясны из медных фигурок в виде птиц и животных.

У Флавия защемило в груди. Среди всех женщин эту он узнал бы в любой одежде и в любом возрасте. Юная мать выглядела нежнее и тоньше той, которую он запомнил при расставании. Флавий хотел броситься к ней и обнять, но чужое тело не дало ему сдвинуться с места. Он словно смотрел спектакль глазами одного из актеров.

– Елена! – шепотом повторил Флавий, шагнул к матери и опустился на колени. Дыхание сбилось, тот, кому принадлежало тело, мучительно подбирал слова. – Я не могу без тебя! – наконец произнес он хрипло.

Мать отложила пряжу, и ее тонкие пальцы взъерошили волосы Флавия. Он потянулся к ней. Рука его провалилась в пустоту, он дернулся, ища равновесие, и открыл глаза.

Костер почти догорел, едва тлеющие угли не давали тепла. Флавий поднялся и зябко поежился. Холод не думал отступать. Пальцы снова начали замерзать, при выдохе изо рта вырывалось белесое облачко пара. Флавий, хмурясь, вывернул плащ наизнанку и натянул на себя. Расправил плечи и шагнул спиной назад, потом еще раз и еще. На десятом шаге он споткнулся и чуть не упал. «Глупость какая!» – Выпрямился и снова осторожно попятился.

Через полчаса рачьего шага воздух заметно потеплел и добавилось света. Флавий отшвырнул головешку. Руки его больше не мерзли, иней исчез со стволов деревьев, из листвы доносился птичий свист. Флавий задвигался быстрее и в очередной раз споткнулся. Взмахнув руками, он перекатился через куст боярышника и выпал на край вспаханного поля.

* * *

Солнце красным яблоком висело над лесом. Дул теплый ветерок. На другом конце пахоты пальцами великана тянулись в небо тополя. Под ними желтыми огоньками светились окна хутора, словно глаза гигантского зверя. Флавий, шатаясь, добрел до плетня, вцепился в ивовые прутья и перелез во двор. Собаки подняли крикливый гвалт. Дверь хозяйской хаты скрипнула, на пороге появилась Хивря в платке с узлом на лбу и с руками по локоть в муке. Лицо ее удивленно вытянулось.

– Нагулялися? – Хозяйка наконец изобразила улыбку. – Скоро хлопцы вернутся, будем ужинать. – Она завертела головой. – Ой! А где же, пан, ваша коняка?

Флавий молча нырнул в дверь своей хаты. Не зажигая сальника, скинул на пол плащ и, не разуваясь, плюхнулся ничком на тюфяк. Застонал, наслаждаясь домашним теплом и нехитрым уютом. Тело болело, будто он попал в жернова. Голод не давал закрыть глаза и уснуть, не думая о случившемся и о том, что делать дальше. Флавий уже понимал: с хутора он не уедет, пока во всем не разберется. Не хотелось чувствовать себя жуком, носимым неведомой силой. Даже у чуда есть причины, а если так, то его можно изучить и понять. Флавию представился отец за рабочим столом. Старший Ушаков одобрительно кивал, мол, «Я в тебя верю».

Со двора донеслось многоголосое мычание, глухое позвякивание ботала, крики, смех и звонкие щелчки кнута. Хуторяне гнали скотину домой. Когда шум стих, Флавий рывком поднялся, стряхнул с мундира налипшую солому и зашагал в хозяйскую хату.

Хивря, как обычно, стояла у печи, за столом сидели трое, но вовсе не те, кого Флавий ожидал увидеть. Место мальца занимал безусый парубок. С другого угла подбоченился стриженный под горшок сорокалетний крепыш, а между ними – дряхлый старик с трясущимися руками. Казалось, Флавий перенесся в прошлый вечер, когда только приехал на хутор. То, что дед жив, больше всего сбивало с толку.

– Пожалуйте, пан, к столу, – знакомо пробасил крепыш.

Флавий сбросил оцепенение и сел на свое обычное место, будто ничего не случилось. Хивря принялась накрывать на стол. Вынула из печи миски с варениками и галушками, принесла из подклети вареных кур и свиной окорок.

События прошлого вечера повторялись, словно в заезженной пьесе. Флавий жадно принялся за еду. Хозяева не отставали: рвали руками свиные шматки и куриные ноги, чавкали и крякали от удовольствия, как если бы ели в последний раз. Хивря принесла пива и горилки. Поставила перед Флавием кружку с квасом.

Когда крепыш выскочил из-за стола и пустился в пляс, Флавий тоже поднялся, демонстративно зевнул во весь рот, сонно кивнул хозяйке и, пошатываясь, вывалился из хаты.

Во дворе совсем стемнело. Солнце провалилось за деревья, оставив слабый розовый отблеск. На темно-синем небе одна за другой загорались звезды. Флавию вспомнились питерские ночи с их влажным запахом Невы. Отец привез домой телескоп, и они смотрели в него. Дух захватывало от осознания, что каждая звезда – шар в тысячи верст в обхвате и весом в миллионы пудов. Флавий усмехнулся. Местные за горилкой балакают, под Рождество черт стащил с неба Луну. Знали бы, какого размера Луна на самом деле. Что с крестьян взять, кланяются Коляде… Касьяна вот придумали. Хотя в том, что последний – плод фантазии крестьян, Флавий уже сомневался.

Он свернул за угол своей хаты, засунул пальцы в рот и выблевал ужин с хмельным квасом. Зашел в дом и в темноте сел на лавку возле окна. Сквозь мутные стекла виднелись дворовые постройки. Дверь хозяйской хаты распахнулась, из нее вышли парубок и крепыш. Они вели под руки старика. Тот сгорбился и еле волочил ноги. Его помощникам приходилось то и дело останавливаться, чтобы дед мог перевести дух. Наконец они добрались до хлева и скрылись в темном дверном проеме. Через пару минут провожатые вышли. Крепыш хлопнул дверью и повесил на нее амбарный замок.

Ближе к полуночи над хутором разнесся знакомый тягучий стон. Флавий выскользнул из хаты, пробежал в темноте вдоль стены хлева и нашел вырытую свиньями дыру. Он расширил подкоп охотничьим ножом и пробрался в хлев.

В одном из загонов тускло горела свеча. Дед сидел на куче соломы, привалившись спиной к стене, и шарил помутневшим взглядом, будто чего-то искал. Голова его мелко тряслась, на растрескавшихся губах выступила пена.

Флавий приблизился. Старик заметил его.

– Освободи! – прохрипел он беззубым ртом. Потянулся дрожащей рукой к Флавию, но тут же скривился, выгнулся и протяжно застонал. Вторя ему, беспокойно замычали волы и заблеяли овцы. Раздался хлопок. Старик исчез, оставив после себя облако серой пыли.

Флавий закашлялся, слепо пошарил по земле. Нашел стариковскую сорочку, сунул в нее руку, и пальцы нащупали упругий шарик. Горошина обожгла, словно нагретая на сковороде. Шипя от боли, Флавий сжал находку в кулаке и успел прыгнуть за перегородку соседнего загона, прежде чем скрипнула потайная дверь.

Из темноты появилась Хивря – как в прошлую ночь: в сорочке, со свечой и ножом в руках. Она вошла в стойло и долго шарила в лежащей на сене одежде, бормоча что-то себе под нос. Внезапно ее голос стих, и по хлеву разнесся дикий, полный отчаяния вопль. Баба начала лихорадочно рыть сено в загоне. Выскочила в проход между стойлами и подняла над головой свечу, вглядываясь в темноту. Лицо Хиври перекосилось, выпученные глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Она по-звериному водила носом из стороны в сторону, с шумом втягивая воздух.

Флавий забился в угол и следил за хозяйкой хутора сквозь щель между досками. Он едва дышал, с трудом сдерживая боль в обожженной ладони. Горошина остыла и мерно пульсировала, будто миниатюрное сердце.

Хивря снова взвыла и разом обмякла, словно из нее выпустили воздух. Сгорбившись, побрела к выходу, невнятно бормоча и причитая. Свеча в ее руке погасла. Из темноты донесся скрип и стук двери.

Флавий немного выждал, отыскал лаз и выбрался наружу. Выйдя на освещенное место, он с нетерпением поднес горошину к глазам. Она, словно крупный светляк, пульсировала слабым зеленоватым светом и на ощупь походила на незатвердевшую глину.

Спрятав добычу во внутренний карман сюртука, Флавий осторожно пробрался к хате. Двор погрузился в гнетущую тишину – ни мычания коров, ни лая собак, ни свиста птиц. У дверей Флавий оглянулся. Ему почудилось, что в сумраке за плетнем мелькнула огромная мохнатая тень, задела ветви старой яблони и исчезла.

Флавий поспешил в хату. Засунул обожженную руку в кадку с водой и облегченно выдохнул, когда боль отступила. Он промыл рану, разрезал хозяйский рушник и забинтовал ладонь. Устало плюхнулся на лавку и привалился спиной к стене. Веки его отяжелели, в накатившей дреме ему привиделся отцовский медальон, поблескивающий среди ила на дне болота. Флавий тянулся к змеевику сквозь зеленую муть, напрягая изо всех сил невидимые руки, но так и не смог дотянуться: рядом хрипло заголосил петух.

* * *

Флавий разлепил веки. Горницу наполнял бледный утренний свет. Петух сидел на жердине за окном и самозабвенно прочищал горло. Пришлось встать и стукнуть по запотевшему стеклу, чтобы крикун убрался восвояси.

Прогнав птицу, Флавий оправил помятый мундир и сполоснул лицо. Обожженная ладонь ныла, но уже не так сильно. «Надо хоть подорожник приложить», – подумал он, сменяя повязку, но вместо этого полез в карман. За ночь горошина затвердела. С ноготь величиной, идеально круглой формы, она весила как свинцовая пуля. Свет внутри нее погас, поверхность окрасилась в темно-зеленый цвет. Флавий спрятал добычу обратно в карман, с трудом уложил растрепанные волосы и вышел из хаты.

В натопленной горнице Хивря, как повелось, стряпала у печи. Баба будто увяла: щеки впали, темные тени растеклись под покрасневшими глазами. Она зло зыркнула на перевязанную руку Флавия. Он кивнул и повернулся к столу. За ним расположились широкоплечий здоровяк с мощными, как у кузнеца, руками и седой крестьянин в сером жупане. Для полноты картины не хватало семилетнего мальца.

Флавий довольно крякнул от осенившей его догадки. Осталось только дождаться вечера и доподлинно убедиться. Он уселся на свое привычное место и принялся за еду. Стол, как обычно, ломился от блюд. Мужики жадно уплетали завтрак, будто не ели неделю.

Хивря тоже подсела к столу, но к еде не притронулась. Исподлобья смотрела на Флавия, теребя край плахты. Флавий сделал вид, будто не замечает ее взгляда.

– Пора скотину выводить, – наконец пробасил здоровяк, вытирая ладонью рот.

– Я еще денек у вас погощу, – как ни в чем не бывало произнес Флавий, вытащил из кармана бумажник и положил на стол пять рублей ассигнацией. – Это за постой и харчи. И нужна лошадь. – Он накинул еще десятку.

Побледневшая Хивря молча смахнула деньги со стола и принялась убирать посуду, всем видом показывая: завтрак закончен. Флавий не возражал, у него и самого имелись дела. Он вернулся в свою хату, достал из кармана горошину и положил ее на край стола. Следом вынув из несессера лупу, пинцет и скальпель. Под увеличительным стеклом на горошине просматривался мелкий ворс. Тонкие волоски непрерывно двигались, словно водоросли в подводном течении.

Флавий осторожно провел острием скальпеля по зеленой поверхности. Лезвие прошло сквозь горошину и разделило ее пополам. Обе половинки, подобно мокрицам, свернулись в упругие шарики, покатились друг к другу и с тихим чпоком слились вместе, вернув горошине первоначальный вид.

Флавий продолжил экспериментировать. Резал горошину на кусочки и разносил их по краям стола. Зеленые частицы оживали и с завидным упорством двигались друг к другу, восстанавливаясь в единое целое.

Через два часа Флавий поднялся из-за стола и прошелся по горнице, разминая затекшую спину. В голове царила сумятица. Никакими законами физики увиденное не объяснить, но и в «чудо» не хотелось верить, памятуя о перенесенном по воздуху жуке. «Просто есть законы, еще не известные науке, – успокоил себя Флавий. – Может, именно мне суждено их открыть». Тем более кое в чем он уже разобрался.

Флавий накинул сюртук и вышел на свежий воздух. День выдался ясный. Слепящий солнечный еж медленно взбирался по синему небосклону. Лишь у горизонта растеклась серая дымка, предвещая смену погоды. По пустому двору, гогоча, прохаживалась стайка гусей. Из трубы хозяйской хаты валил едкий угольный дым. Не иначе как Хивря снова стряпала гору вареников и галушек, варила и жарила мясо.

– Чтобы дети быстро росли, они должны хорошо питаться, – едва слышно процедил Флавий.

Словно подслушав его, из дверей курятника вынырнула хозяйка хутора с парой обезглавленных птичьих тушек в руках. Флавий кивнул ей, но Хивря даже не посмотрела в его сторону.

Он сунул руку в карман и нащупал горошину. Казалось, она снова едва уловимо пульсирует. Флавий неторопливо пересек двор и вышел за ворота. Прошел вдоль тына, постоял у небольшого ставка с грязной водой. Ноги сами несли дальше: вокруг хутора, мимо тополей и зарослей одичавшей смородины. Показалась поляна со старой разлапистой яблоней посредине. Флавий поморщился. Намедни ему тут привиделась мохнатая тень. Он обошел поляну по кругу. Трава на ней пожухла и местами сошла на нет. У одной из проплешин Флавий замер. На жирной земле виднелся знакомый трехпалый след. При дневном освещении хорошо просматривались отпечатки мощных перепончатых пальцев, покрытых чешуйчатой кожей, с длинными когтями на концах.

В висках у Флавия зашумело. Он порывисто огляделся и припустил обратно к воротам хутора. Гулять расхотелось.

В хате Флавия ждала еще одна неожиданность. Кто-то копался в его вещах. Неискушенный глаз не заметил бы, но Флавий помнил, где оставил каждый предмет. Вмятины на тюфяке выглядели по-другому. Лавка слегка сдвинулась. Дорожный мешок на полу сместился на дюжину вершков. Флавий вытряхнул его содержимое на пол, перебрал каждую вещь. Ничего не пропало, даже кошель с деньгами не тронули.

В несессере тоже копались. Из него на пол выпал жестяной футляр с оловянным солдатиком. Флавий вытащил игрушку, положил на ладонь. Тут же накатили воспоминания: хлещет дождь, он несется по мостовым в дедовом экипаже, мысленно прощаясь с городом, матерью, Анной… с детством… Флавий зажмурился – не хотелось об этом думать. Поспешно завернул оловянного гвардейца в платок и спрятал в мешок. Футляр оставил: пригодится для дела.

Проверив остальные вещи, Флавий устало опустился на лавку. Ночные похождения не прошли даром. Сон накатил мутной волной. Флавий прислонился к стене и увидел чурбанного голема. Деревянная кукла замерла в углу комнаты, сверля Флавия мертвыми глазами.

Он мотнул головой, прогоняя видение, и с трудом разлепил отяжелевшие веки. За окном уже завечерело. Горница погрузилась в сумрак, со двора донеслось мерное позвякивание ботала и многоголосое мычание скотины. Загавкали наперебой собаки, встречая идущее с выпаса стадо. Флавий с трудом поднялся, разминая затекшее тело, и вышел на крыльцо. Вереница коров и мулов медленно тянулась через двор в открытые двери хлева. Животных направлял крепыш верхом на кобыле.

– Идыть! Идыть! – покрикивал он на скотину.

За день крестьянин заметно изменился. Бугрящиеся мышцы сдулись, тело будто высохло и уплотнилось, только выражение лица оставалось по-детски простецким. Точно таким Флавий встретил крепыша в первый вечер, въезжая в ворота хутора.

Последней во двор въехала пегая кляча, запряженная в телегу. На сене сидел дряхлый дед с трясущимися руками. Крепыш помог ему слезть и дал в руки клюку, стоявшую у дверей хозяйской хаты.

Флавий удовлетворенно качнул головой. «Стало быть, час за год у них идет, – прикинул он. – В первый день длится молодость, во второй – зрелость, в третий – старость».

– Пожалуйте, пан, на ужин, – прервала его размышления проходившая мимо Хивря.

Флавий не заставил себя ждать – умылся, пристегнул к поясу несессер и пошел к столу. Крепыш налегал на мясо, дед жевал мягкие галушки. Флавию кусок в горло не лез, но чтобы усыпить бдительность Хиври, он грыз куриные ноги. Под конец опрокинул в себя кружку хмельного кваса, услужливо поданную хозяйкой.

Крепыш, как по сценарию, напился горилки и пустился в пляс. Флавий поднялся, вышел, покачиваясь, из хаты и, засунув пальцы в рот, избавился от хмельного ужина. Побежал налегке к себе и затаился в засаде у окна.

Солнце скрылось за тополями, дверь в хозяйскую хату распахнулась, и на пороге показался крепыш, ведущий под руку деда. Они медленно добрели до хлева и скрылись в дверях. Спустя минуту крепыш навесил на них замок.

Флавий выскользнул из дома и через лаз пробрался в хлев. Старика он нашел на привычном месте. Тот лежал на спине, хватая ртом воздух. Грудь его вздымалась и опадала, как у загнанной лошади, лицо лоснилось от пота.

Флавий приблизился.

– Освободи! – завидев его, захрипел дед.

– Как звать тебя? – Флавий склонился над ним.

– Иван… Иван я… – Старик пожевал беззубым ртом. – Мы все Иваны… горошкины дети…

– И всего три дня живете… – кивнул Флавий.

– Три дня растем, зреем, увядаем и в горох возвращаемся… – Дед поморщился. – Устали мы от такой жизни. Баба совсем замучила. Властвует над нами, продыху не дает. Не отдавай нас Хивре.

– Не беспокойся. – Флавий тронул тонкую кисть старика. – Она вас не получит.

Дед закатил глаза и притих. Дыхание его выровнялось. Казалось, он заснул. Флавий нагреб соломы и сел рядом. В дрожащем свете свечи кожа на лице старика начала темнеть, на лбу и щеках проступили извилистые морщины, волосы седыми клочьями опали на пол. Он дернулся, захрипел, выгнулся колесом, и из его груди вырвался дикий нечеловеческий крик. Вторя ему, в хлеву завыла скотина.

Флавий вскочил на ноги и тут же увидел Хиврю. Баба стояла в двух саженях от загона, как прежде – в одной сорочке, с распущенными волосами, ножом и горящей свечой в руках.

– Мое! – глухо зарычала она, завидев Флавия.

Старик продолжал кричать, по потолку хлева метались беспокойные тени. Флавий, не спуская глаз с бабы, потянулся к ножу в голенище сапога. Раздался хлопок, воздух наполнился пылью, и Флавий пропустил момент, когда Хивря прыгнула. Ее перекошенное лицо возникло в двух локтях от него, и тут же в грудь ему будто кузнечный молот ударил. Флавия перебросило через кучу соломы, и он со всего маха врезался в столб в углу загона.

Хивря по-кошачьи метнулась к одежде старика, схватила сорочку и, рыча, разорвала надвое. Скрюченные пальцы ее тряслись, глаза выпучились. Флавий поднялся, кривясь от боли в ушибленной груди, разбежался и прыгнул. Он сбил Хиврю с ног, они вцепились друг в друга и покатились по залитому навозом полу. Хивря зажала Флавия бедрами, словно стальными тисками, и потянулась к его шее. Он извернулся, прижал ноги к груди и с силой оттолкнул ими бабу. Та отлетела, с треском врезалась в стену загона и обмякла, уронив голову на грудь. Флавий подполз к разорванной стариковской сорочке, запустил в нее руку и тут же нащупал горошину.

Хивря пошевелилась и застонала. Флавий сунул раскаленный шарик в припасенный жестяной футляр, сдернул со стены пеньковую веревку, и примотал бабу к столбу. Закончив, устало опустился на солому. Руки тряслись, грудь и ребра болели.

Через минуту Хивря очнулась и задергалась, вырываясь из пут.

– Касьяново решил забрать? – зашипела она на Флавия. – Он свое не отдаст!

– Пусть попробует! – Флавий покрутил в руках нагретый горошиной футляр. – Я его буду ждать.

Флавий выбрался из хлева. Постоял, вдыхая прохладный воздух. В тишине звонко стрекотал сверчок. По ночному небу тянулась звездная россыпь, будто просыпанная по черному бархату соль. Флавий потер ушибленную грудь и побрел в хозяйскую хату.

* * *

В горнице за накрытым столом одиноко сидел крепыш.

– Хиврю повязал? – пробасил он, едва Флавий переступил порог.

– Повязал. – Флавий плюхнулся рядом на лавку.

Ноги его ослабли, руки подрагивали. Он взял из миски куриную грудку и откусил шмат.

– Раз ты бабу одолел, теперь я служу тебе. – Крепыш улыбнулся, показав белоснежные зубы. – Нет больше у Хиври власти над горошкиными детьми! – Он широко потянулся, будто проснулся от крепкого сна. – Мы у тебя в долгу, пан…

– Тебя Иваном звать? – Флавий проглотил жирный кусок.

– Так, пан, – кивнул крепыш. – Все трое мы – Иваны, горошкины дети.

– Иван… – Флавий на миг задумался. – Хивря балакала, Касьян за своим добром придет…

– Вот оно что… – Крепыш нахмурился, покачал головой. – Касьян самолично не придет. Пришлет слугу своего – норку-зверя.

– Хм… – Флавий перестал жевать, бросил кости обратно в миску и обтер ладони рушником. – Похоже, эта тварь моего коня сожрала, – процедил он. – Следы трехпалые по округе.

– Все так, пан, – пробасил крестьянин. – Не выпустит норка тебя с хутора.

– И как с ним справиться? – Флавий скосил глаза на окно.

Ему почудилось, будто что-то большое и темное шевельнулось за мутными стеклами.

– Ты лишил себя силы. – Иван указал на грудь Флавия, где раньше висел отцовский медальон. – С ней бы одолел норку.

Флавий коснулся груди и ясно ощутил, что и вправду потерял нечто важное, будто кусок отрезали от целого пирога.

– Не горюй, пан. – Иван, видно, почувствовал смятение Флавия. – Есть другой способ. – Он придвинулся ближе. – Заправь горошину в пистоль. Если поранишь ею зверя, то он издохнет.

– А как же?..

– Горошине ничего не сделается, – осклабился Иван. – Ты ж сам ее кромсал и резал.

– Так вы, Иваны, настоящей смерти не ведаете? – смутился Флавий.

– Отчего ж… – Крепыш хлопнул себя по колену. – Умри я, покуда горошиной не обернулся, и конец мне. – Он поднялся с лавки. – Пойдем, построим силки. Сам я супротив Касьянова слуги не пойду, но ты, пан, справишься.

Они вышли во двор. В небе луна наливалась розовым цветом, звезды тревожно мерцали. Иван нырнул в темноту и вернулся с киркой и лопатой в руках. На плече он тащил скрученную рыбацкую сеть.

– Копать будем здесь. – Он прочертил в центре двора неровный круг сажени три в поперечнике. – Как солнце встанет, выйдешь, пан, с горошиной за ворота. Норка на запах придет. Завидишь зверя, беги обратно.

– Куда? – Флавий оглядел двор.

– Через яму. – Иван указал на прочерченный круг. – Норка в силках запутается и покуда рвать их будет, ты из пистоля стреляй.

– Хороший план… – протянул Флавий. – Значит, всего один шанс представится.

Он взял из рук крепыша кирку и с размаху всадил ее в центр круга.

* * *

Работали они до самого рассвета, сменяя друг друга. Мягкая и податливая земля источала кислую вонь перегноя, смешанную с резким запахом сока разрубленных корневищ. Садовые деревья сплелись под хутором в подземную паутину. То и дело приходилось браться за топор.

Флавий сбросил наземь сюртук и сорочку, по вискам стекал пот. Руки и спина болели, голову заполнил вязкий туман. Когда небо на востоке осветилось, в центре двора чернела яма в десять локтей глубиной. Иван перекинул поперек нее несколько жердей, натянул поверх сеть и присыпал землей.

– Вот тут, пан, беги. – Он прокинул через яму доску шириной в локоть. – Дальше прыгай в хату. Пистоль у окна приладь.

Флавий кивнул. До хозяйского дома было сажени три. Он вполне успеет добежать и пальнуть из нацеленного на яму пистоля.

Они наспех позавтракали холодным мясом, хлебом и сыром. Солнце осветило двор, и Флавий отметил, как изменился за ночь Иван. Волосы его поседели, спина ссутулилась. Мускулистый крепыш превратился в седого крестьянина. Будто уловив его мысли, горошкин сын надел серый жупан и соломенную шляпу с широкими полями.

– Погодь еще… – просипел он.

Флавий кивнул, устало опустился на лавку под окном хозяйской хаты, привалился спиной к стене и тут же забылся тяжелым тревожным сном. Снилось, будто он пришел в старый особняк Анны на Васильевском острове, но дверь ему открыла рыжая цыганка. Она, смеясь, манила за собой. Он погнался за ней и внезапно оказался на заснеженной улице небольшого городка. Над покатыми крышами ползла, извиваясь, фиолетовая туча, а наперерез ей поднимался исполинский богатырь. Копье в его руке сияло ярче солнца. Дорогу Флавию преградила пестрая толпа. Люди широко открывали рты, но вместо слов из глоток вырывались громкие блеяние и мычание. Во главе процессии шагал толстый мужик в воловьей шубе. На шее у него колыхалось медное ботало. Язык его стучал в самое ухо. Все громче и громче…

Флавий открыл глаза. Мимо него к воротам хутора тянулась вереница волов, меж ними семенили овцы и бараны. В нос бил терпкий мускусный дух, смешанный с запахом пота животных.

– Идыть! Идыть! – Иван лупил прутом по воловьим бокам, следя, чтобы скотина не свалилась в присыпанную землей яму. – Отгоню в поле! – крикнул он, поравнявшись с Флавием. – Целее будут.

Как только Иван скрылся за воротами, Флавий поднялся и зашагал в опустевший хлев. Хивря сидела бледная, щеки на некогда румяном лице впали, глаза опухли, кожа покрылась морщинами. Баба постарела, будто ей накинули лет двадцать.

Пока Флавий поил Хиврю с руки, она не проронила ни звука. Воду приняла, а от еды отказалась. Лишь когда он уходил, за спиной послышался всхлип и тонкое щенячье поскуливание.

В хозяйской хате Флавий засыпал в пистоль порох и затолкал горошину. Закрепил оружие на рогатине так, чтобы дуло целилось в центр ловушки.

– Готов, пан? – В дверях появился Иван.

– Угу, – вздохнул Флавий, вытирая вспотевшие ладони.

Он вышел из хаты, перебрался по доске через яму, прошел по двору и, немного помедлив, шагнул за калитку. Солнце ползло к зениту, лицо обдувал теплый ветерок, в кустах наперебой щебетали птицы. За взбороненным полем темной массой высился лес. Флавий вытащил футляр со второй горошиной и вытряхнул ее на раскрытую ладонь. «Видел бы меня сейчас отец, – промелькнуло у него в мыслях. – Он бы оценил эксперимент».

С минуту все оставалось как прежде, только птичий гомон притих и воздух потяжелел. Над лесом с карканьем вспорхнула стая ворон. Черные птицы закружились у верхушек сосен. Кусты в подлеске с треском раздались, и на кромку поля выскочил зверь. Не меньше полутора саженей ростом, он двигался на двух огромных куриных лапах. Еще две лапы, похожие на медвежьи, молотили когтями воздух. Черный мех зверя лоснился на солнце, из хищной пасти торчали два белых клыка.

Норка приближался рывками. Не прыгал, не бежал, но с каждым мигом оказывался все ближе. У Флавия скрутило живот. Рука его дрогнула, он чуть не выронил горошину и суетливо запихнул ее обратно в футляр.

Налетел ветер, поднимая коричневую земляную пыль. Зверь, потеряв след, остановился, заводя носом из стороны в сторону. Наконец, снова учуяв добычу, протяжно завыл и двинулся к хутору.

Флавий оцепенел, сорочка прилипла к спине, в висках зашумело. Казалось, ноги его вросли в землю и он не сможет сделать ни шагу. Когда до зверя оставалось саженей двадцать, в голове Флавия прояснилось, будто с окна сдернули занавесь. Он крутанулся на месте и припустил обратно во двор. Пронесся по доске над ямой, заскочил в хату и бросился к пистолю.

Зверь приближался к хутору. Вблизи норка выглядел устрашающе. Под шерстью вздымались толстые, как канаты, жилы. Маленькие глазки светились углями, из открытой клыкастой пасти извергался утробный раскатистый рык.

Флавий дрожащими пальцами вздернул курок, положил палец на спусковой крючок. Норка ворвался во двор, без заминки перепрыгнул ловушку и ринулся к хате. Флавий бросил пистоль и, не раздумывая, сиганул в окно, выходящее в сад. Кубарем пролетел пару саженей, больно ударившись коленом, вскочил и побежал. За спиной ревел зверь, с хрустом крошились стены хаты.

Флавий петлял между кустов и деревьев. Ветки лупили по рукам и лицу, но он не чувствовал боли. Сердце металось в груди, воздуха не хватало. Сам того не заметив, Флавий обогнул сад по дуге и снова заскочил во двор. Зверь гнался, утробно рыча и ломая хуторские постройки. Силы иссякали. У развалин хозяйской хаты Флавий споткнулся и распластался в пыли, снова ушибив пострадавшую ногу. Не в силах подняться от боли, он перевернулся на спину, схватил с земли острый обломок доски и выставил перед собой, словно пику. Зверь медленно приближался. Из его распахнутой пасти вырвался победный рык, и Флавия окатило дождем вонючей слюны. «Прости, отец, не оправдал надежд, – пронеслось у него в голове, – И ты, Анна…» От мысли, что он никогда не увидит Анну, к горлу подступил горький ком, а перед глазами предательски возникло лицо рыжеволосой цыганки. Флавий вдруг понял: он хочет еще раз прикоснуться к ее белой коже, покрытой веснушками, и почувствовать дурманящий поцелуй.

На краю зрения мелькнуло светлое пятно. Флавий скосил взгляд. Из-за развалин хаты выскочил Иван с вилами в руках и бросился с отчаянным криком на норку. Зверь, даже не посмотрев на него, отбросил ударом куриной лапы, словно тряпичную куклу, но шагнул в сторону, чтобы удержать равновесие, и наступил на край ловушки. Сеть ушла вниз, увлекая за собой зверя. Норка взмахнул лапами и рухнул в яму. Оттуда донесся визг, переходящий в хрипы, и раздраженный рев.

Затрещала и лопнула сеть. Флавий отбросил импровизированную пику и начал отползать к развалинам хозяйской хаты. Рев оборвался. Из ямы показались две когтистые лапы, а следом – голова зверя. Норка, пялясь на Флавия красными глазками, вытянул шею и клацнул зубами.

Флавий рывком сдвинулся назад, слепо зашарил вокруг себя, и его пальцы нащупали гладкую рукоять пистоля. Норка по грудь выбрался из ловушки. Он мощными ударами вгонял когти передних лап в землю и подтягивал туловище. Флавий схватил оружие и направил на зверя. Задержал дыхание, унимая дрожь, прицелился и потянул за крючок. Раздался выстрел. Между глаз норки вспыхнуло алое пятно. Зверь дернулся, задрал лапы и с громким всхлипом рухнул в яму.

Прошло несколько минут. Из силков не доносилось ни звука. Флавий подполз к краю ямы и осторожно заглянул. Зверь лежал на дне, завалившись на спину. Бока его вздымались и опадали, лапы подергивались, шерсть посерела и на глазах продолжала светлеть. По туше побежали языки синего пламени, и она начала истлевать, превращаясь в белесый пепел. Из ямы пахнуло жаром. Флавий отпрянул, а когда снова посмотрел вниз, от зверя не осталось и следа.

Вдалеке замычала корова, ей ответили несколько басистых голосов. Флавий, кряхтя, поднялся. Его окружали разрушенные хаты, смятые кусты, сломанные деревья. Передняя часть хлева обвалилась, обнажив ряды пустых стойл. В развалинах замерла привязанная к столбу Хивря. Глядела выпученными глазами на превратившийся в руины хутор.

Флавий заковылял к Ивану. Горошкин сын лежал на спине, широко раскинув руки, будто хотел обнять весь мир. Вокруг него растеклась бордовая лужа. Кровь сочилась из рваной раны на груди крестьянина. Из-под разорванной плоти белели сломанные ребра. Иван хрипло дышал, открытые глаза его неподвижно смотрели в небо.

– Мне жаль… – Флавий упал на колени возле распростертого тела.

Иван моргнул, перевел взгляд на Флавия и неожиданно улыбнулся.

– Ты, пан, репу любишь? – прохрипел он.

В горле его забулькало, с уголка губ по подбородку потекла струйка крови.

– При чем тут репа? – Флавий сглотнул, сдерживая подступающий слезный ком. – С детства ее не ем.

– Добрэ… – протянул Иван едва слышно, – Вот и не ешь… Лучше мышке отдай… От горошины рожают бабы… Остальные… Растут… – Взгляд его помутнел, он всхлипнул и затих.

* * *

Солнце выкатилось в зенит, но его тепло уже не прогревало землю. В воздухе витал влажный запах осени. Пожелтевшие листья срывались с веток и обреченно парили над хутором. Флавий нашел две доски и скрепил их гвоздями. Выкопал под старой вишней яму и перетащил в нее тело Ивана. Перед тем как засыпать могилу, Флавий прочитал, как мог, по памяти заупокойный чин. Закидал яму землей и воткнул в земляной горб самодельный крест.

«Обязательно вернусь и поставлю гранитный памятник», – пообещал он себе. Спустился в силки и под истлевшей рыбацкой сетью отыскал убившую зверя горошину. Спрятал ее в жестяной футляр.

В разрушенном хлеву взвыла Хивря. Флавий поморщился и побрел к ней. Баба всхлипывала, слезы обильно текли по ее щекам.

– Чего мне не жилося? – запричитала она. – Зачем Касьяну клялася?

– Теперь ты свободна от клятвы. – Флавий не нашел для Хиври других слов утешения.

Он развязал ее и предоставил самой себе, сам же вышел за ворота и привел с выпаса пегую кобылу. Пока впрягал ее в телегу, она вздрагивала и испуганно косилась на развалины хутора. Флавий кинул на солому походный мешок и кое-что из найденной одежды, оставшейся от горошкиных сынов. Мундир его совсем изорвался.

– Но-о! – выкрикнул Флавий, забравшись на облучок.

Лошадь фыркнула и побрела к воротам. Хивря понуро сидела на бревне у разбитой хаты. Если бы Флавий случайно встретил эту старуху, то ни за что бы не узнал в ней некогда властную хозяйку хутора. «За все надо платить, – подумалось ему. – Пора убираться отсюда… Давит это место».

И вправду, чем дальше он отъезжал, тем легче дышалось, будто в груди таяла ледяная пробка. Флавий подгонял лошадь, покуда усталость не взяла свое и он не начал клевать носом. Пришлось свернуть в небольшую рощицу возле покрытого ряской пруда и сделать привал. Флавий забрался в телегу, положил мешок с вещами под голову и мгновенно уснул.

* * *

Ледяные брызги летели в лицо. Парус раздуло пузырем, карбас на саженных волнах бросало из стороны в сторону. Флавий уперся ногами в шпангоут, руками вцепился в тросы. Борода и усы его и покрылись льдом, но от дикого холода спасал поморский совик из тюленьей кожи, меховые перчатки и шапка с длинными, в локоть, ушами из шкуры молодого оленя.

Флавий будто раздвоился. Он знал, что спит в телеге на берегу пруда, и одновременно в чужом теле, более взрослом и крепком, несся по волнам в карбасе. Человек, которым он стал, неотрывно смотрел на нос судна. Там, держась за ванты, стояла мать в таком же, как у него, тюленьем совике. Казалось, качка и холод ее не волнуют. Шапка сброшена, с непокрытой головы к поясу спускаются две тугие русые косы. Волосы схвачены обручем, на ветру развеваются медные рясны.

Мать, вытянув шею, пела. Из-за дикого рева ветра до Флавия долетали лишь отдельные фразы: «…укажи дорогу…», «…расступись океан…». Волны накатывали одна за другой. Пенные брызги водопадом летели во вцепившихся в такелаж матросов-поморов. Рулевой правил на север – к закрывшей горизонт стене из тумана. Такого густого и плотного, что казалось, небо опустилось к воде вместе с облаками.

Голос матери стал настойчивым и призывным. В руке ее что-то блеснуло. Флавий сощурил глаза и рассмотрел медную рыбину с зубастой пастью. Мать подняла ее на бечевке над головой, та заметалась и вдруг замерла, будто схваченная чьей-то невидимой крепкой рукой. Ветер завыл с новой силой. Через стену тумана, куда указывала хищная морда рыбы, прошла вертикальная темная полоса – туман там редел и таял, образуя широкий проход. В конце него горело синевой чистое, без облачка, небо. Под ним волны бились о крутой берег острова. Граненые каменные плиты громоздились одна на другую, будто сваленные в кучу неловкой рукой великана…

Флавия разбудили громкие лягушачьи трели. Квакши облюбовали берег пруда и закатили концерт. Солнце зависло над горизонтом. Тени деревьев кривыми колбасами растянулись по земле. Флавий с силой растер лицо, прогоняя остатки сна. Он разделся догола и залез в воду. От холода свело судорогой пальцы, но он все же вымылся. Пучками сухой травы растер докрасна тело. Чистая Иванова сорочка пришлась впору. Флавий заправил в сапоги шаровары, подпоясался кушаком, поверх надел ремень с несессером, натянул жупан, нахлобучил на голову каракулевый клобук. Истрепанный мундир вместе с дорожным плащом кинул в телегу.

На березе не ко времени ухнул сыч. Флавий цокнул языком и хлестнул вожжами по крупу лошади. Если повезет, к середине ночи доберется до места. Через пару часов дневной свет померк, уступив власть луне и звездам. Теплая ночь пахла сыростью и пряным поздним цветением. Кобыла бодро трусила вперед, позвякивая упряжью. Скрип колес разносился над окрестными полями, телега тряслась и подпрыгивала на ухабах.

Мысли текли, неторопливо сменяя друг друга. Минула всего пара месяцев с приезда Флавия в Кобеляки, а кажется – пролетели годы. В призрачном прошлом он хотел стать настоящим ученым, разить суеверия линейкой и циркулем, хранил верность Анне. Теперь же орудует волшебным горохом против сказочных тварей и жаждет встречи с цыганкой из табора. Что бы на это сказал отец? Флавий представил родителя, сидящего за столом в кабинете: слегка наклоненная голова, с укором сощуренные глаза. «Тебя рядом не было!» – Флавий заерзал на облучке и тут же устыдился своей мысли. Отец не виноват в их разлуке. Нахлынувшая злость сменилась горечью.

– Пошла! – выкрикнул он, торопя перешедшую на шаг кобылу.

К рассвету горизонт на востоке окрасился розовым. Воздух просветлел. Придорожная трава блестела от росы, в небе свистел жаворонок. Флавий дернул вожжи и поднялся на облучке. Впереди тянулась покрытая ряской равнина, рассеченная надвое блеклой полоской дороги. Знакомая кривая сосна торчала в четверти версты от телеги. Флавий спешился и зашагал вдоль кромки болота.

У сосны он сбавил шаг. Зеленая жижа едва заметно колыхалась, то и дело вспучиваясь мутными пузырями. Они раздувались и лопались с глухим чпоком, наполняя воздух смрадной вонью.

– Выходи! – крикнул Флавий, приложив ладони ко рту.

Звук получился негромким, будто прошедшим сквозь ватное одеяло. Над болотом пополз туман. Флавий беспокойно вглядывался в серую муть.

– Прости меня! – выкрикнул он, напрягая связки. – Ты мне нужен!

Трясина в трех саженях от берега забурлила. Над ряской показался покрытый тиной березовый чурбан, следом – коромысло-плечи и деревянное туловище. Голем выбрался на берег и шагнул к Флавию, обдав его болотной вонью.

– Егор! – Флавий облизнул пересохшие губы и робко улыбнулся.

Голем вытянул руку. На березовом обрубке блеснул серебряный кругляш. Флавий взял медальон, стер тину краем сорочки. Показалось, будто фигурка воина вспыхнула синим пламенем и тут же погасла. Флавий спрятал змеевик под одежду. Теплая волна растеклась по груди. Флавий вздохнул и расправил плечи.

– Пойдем! – кивнул он Егору.