Первое, на что обратил внимание Мауро, придя в себя, – ужасающий хор голосов, доносившихся из барака. Огонь уже охватил его целиком, и рабы, запертые внутри, молили о пощаде. Мауро выстрелил в замок, почему же они не выходят? Сквозь дым он также различил волосы Леонор, ниспадающие как Адский водопад. Почему она стоит на коленях? Ветер откинул волосы с его лица, и глаза Мауро расширились от ужаса.

Леонор стояла в колодках точно так же, как он когда-то в «Магнолии». Ее голова и руки были зажаты между досками. На одном из запястий Леонор виднелось железное кольцо. Мауро рванулся, чтобы помочь ей, и тут оказалось, что он сидит на стуле, руки связаны за спиной, а на животе у него открытая рана, из которой льется кровь.

– Выпусти рабов! – закричала Леонор, обращаясь к Кандидо. – Умоляю, прошу тебя!.. Потом делай со мной что хочешь.

– Я и так могу сделать с тобой все, что захочу. Тебе нечего мне предложить.

– Прояви сострадание!

– Что такое сострадание? Ты знаешь, откуда я родом? Я был ребенком-беспризорником. Думаешь, хоть кто-нибудь испытывал ко мне сострадание? Сострадание – это слово, которое писатели используют в романах и пьесах, словно изображают красочную птичку из джунглей… Но для меня его не существует.

– Барак! – закричала Леонор, увидев, как огонь пожирает стены постройки.

Рабы пытались выбить дверь: изнутри барака доносились удары по дереву. Но дверь не открывалась.

– Дверь не заперта, твой галисиец сломал замок, – негромко заметил Кандидо. – Но рабы не выйдут. Они скованы цепями и будут гореть, поджариваясь заживо. Те, кто сидит дальше от огня, будут смотреть, как умирают товарищи. Потом огонь доберется и до них. Не знаю, что бы я выбрал – оказаться одним из первых или из последних…

Кандидо держал в руках какой-то портфель.

– Я бы с удовольствием сел и смотрел на все это, как когда-то смотрел на тебя, танцующую в театре… Но мне нужно заняться другими делами. – С этими словами он открыл портфель и начал доставать ножницы для резки металла и разные хирургические инструменты. – Смотри внимательно, Леонор. Будешь присутствовать на моей операции. Ты видела, что случилось с сеньоритой Бру. Точно так же умер и Лойнас. И Коллантес, этот болван Коллантес! Представляешь, мы познакомились еще детьми в Мадриде. Мы называли его Битой Губой. Здесь он привлекал слишком много внимания: никак не мог смириться с тем, что южане в Соединенных Штатах потерпели поражение… Он ненавидел чернокожих. Если бы я его не убил, он бы рассказал обо всем, чем мы занимались здесь, в «Санта Каталине де Баракоа». В Аду, как называл это место Тимотео. Еще один человек, который меня подвел. Такая вот у меня жизнь… Множество мужчин и женщин подводили меня, не оправдывали надежд, но самое большое разочарование – это ты, Леонор. Из-за тебя и твоих ошибок умрет и тот, кого ты любишь.

Мауро попытался заговорить, но не мог: он истекал кровью и чувствовал, как силы покидают его. Он понимал, что бороться с Кандидо бесполезно, и только хотел сказать, чтобы Леонор не возражала своему мужу-садисту в его звездный час. Ему хотелось, чтобы Леонор поговорила с ним, с Мауро, чтобы они простились с этим миром, как двое влюбленных.

– Прошу, Кандидо! – продолжала умолять Леонор. – Я дам тебе все, что ты захочешь, если ты отпустишь рабов и Мауро. Я буду такой женой, какой ты захочешь…

– Какой я захочу? – Он улыбнулся, извлекая из портфеля буравы, скальпели, пилы, шприцы, коронки с алмазным напылением… – Ты не можешь дать то, что мне нужно, Леонор. Я слеп и не вижу сострадания, но так же я не различаю вину, сочувствие, ненависть, злобу. Любовь… разве в твоих силах подарить мне ее? Хм-м… Может быть, да, но… Как ты думаешь, почему я так люблю театр? Потому что там я становлюсь свидетелем тех эмоций, которых никогда не испытывал. Я сижу в партере и наблюдаю за актерами, как за животными в зоопарке. Знаешь, одно время я перестал сюда приезжать. Не ездил на восток с тех пор, как мы вернулись на Кубу. В Мадриде, на улицах, где когда-то я был так несчастен, свершилось чудо. Я посетил театр… Давали «Молодого Телемаха», и я увидел тебя. Внезапно во мне пробудилось какое-то чувство… Оно переполняло меня, когда я находился рядом с тобой. Тимотео рассказывал мне о нем, он был романтиком. Любовь… Я подшучивал над ним, пока и сам не встретился с ней. И произошло это благодаря тебе, какой-то сурипанте! Думаешь, я не видел, что ты используешь меня, чтобы оплачивать гулянки со своими друзьями? Видел, конечно, но это не имело значения. Я хотел быть рядом с тобой, и неважно, какой ценой. Но однажды я совершил ошибку, захотев большего. Захотел, чтобы и ты меня полюбила. Помнишь того полицейского с фиолетовым пятном на лице? Как ты думаешь, кто навел его на твой след? Меченый, сержант Викунья – это я дал ему должность. Ты даже не заметила, как я загнал тебя в тупик, и сама пришла ко мне за помощью. Сама решила, что должна выйти за меня замуж. На корабле, овладев тобой, я видел, как отвратительно тебе мое тело. Я пытался набраться терпения и ждать… как бы ни было мне больно из-за той стены, которую ты возвела между нами. А потом появился он. Ты выставила меня на посмешище, Леонор. Причинила мне вред. Очень много вреда. Сначала я ненавидел тебя, но теперь я должен быть тебе благодарен: ты смогла убить мою любовь. Я знаю, все кончено, мы вернулись к тому, с чего начали. Вся власть у меня, а ты – всего лишь проститутка, которая возомнила себя актрисой… Пардиньяс был прав, когда назвал тебя так в театре.

Кандидо упомянул о Пардиньясе, и Леонор вдруг подумала, что не видела того мертвым. Неужели он испугался и сбежал? Леонор огляделась – может быть, он внезапно явится им на помощь? Но писателя нигде не было видно.

Кандидо сделал Мауро укол.

– Твоему возлюбленному сейчас станет легче. Я ввел ему обезболивающее. Это нужно, чтобы он не умер раньше времени от боли. Но вскоре действие лекарства пройдет. И когда я займусь его мозгами, ему будет очень больно. Сейчас я вскрою ему голову. Не знаю, понравится ли тебе такое или нет, но это необходимо. У меня хорошо получается, я учился ремеслу у слепого зубодера, на нем я и практиковался в первый раз.

Боль Мауро немного уменьшилась, и он смог выговорить:

– Леонор…

Он обращался к ней так, будто Кандидо не было рядом, будто он не готовил инструменты, которыми собирался убить его. Он говорил так, будто они были одни на чердаке в Мадриде.

– Мауро! – закричала Леонор.

– Я люблю тебя, сурипанта.

– И я тебя.

– Заткнись! – крикнул Кандидо и ударил Мауро по лицу.

– Ты называла меня недоучкой, помнишь? Мне это нравилось.

– Да заткнись ты, наконец! – Кандидо пнул стул, и Мауро упал на землю. Упал и продолжил говорить так, будто оставался наедине с женщиной, которую любил.

– Ты лучшее, что со мной случалось, – сказал он, прежде чем Кандидо снова его ударил.

Леонор заплакала, но поняла, что суть игры заключалась в том, чтобы говорить так, будто они находятся не здесь, превращать ад в Эдем. Настало время прощаться.

– Я люблю тебя, недоучка.

Мауро улыбнулся. Кандидо поднял стул вместе с ним и ускорил приготовления. У Мауро участился пульс, когда Кандидо обрил его наголо, а потом просверлил четыре отверстия в его голове. Это была медленная, ужасная пытка. По лицу Мауро полилась кровь, и он понял, что больше не может говорить. Ему хотелось кричать о своей любви, но он не мог.

– Мауро! – закричала Леонор, понимая, что их время на исходе.

– У тебя прекрасный голос, – успел пробормотать Мауро, чувствуя, как в горле булькает кровь. – Твоя песня… я будто слышу ее сейчас…

С помощью небольшой пилы Кандидо соединил отверстия, проделанные сверлом. Затем он поднял крышку черепа Мауро. Леонор, скованная колодками, не могла отвернуться, поэтому закрыла глаза, чтобы не видеть этого.

– Открой глаза, иначе все упустишь… Если не откроешь, я сделаю ему еще больнее. Не веришь?

Леонор открыла глаза и увидела, что Мауро смотрит с пылом влюбленного студента, каким он был, когда они только познакомились. Он собрал последние силы, чтобы посмотреть на нее со всей любовью, которую к ней испытывал. Леонор улыбнулась. Кандидо был не в силах разорвать связь между ними. Он мог лишь ускорить смерть Мауро. Кандидо достал две палочки и связал их шпагатом, придав им форму распятия. Он наслаждался происходящим и объяснил, что это его фирменный прием, который он придумал, когда убивал капитана корабля. Но Леонор его не слушала. Она тонула в глазах возлюбленного, голос Кандидо стих и словно затерялся в глубине колодца. Огонь постепенно угасал, сахарный завод погружался во тьму, в которой лишь Леонор с Мауро могли видеть друг друга.

Леонор была не в силах сдержать слезы, но все равно запела песню, о которой напомнил Мауро:

Эфир, в котором Мауро плавал, будто в океане, исчез, когда Кандидо вонзил распятие ему в мозг.

– Не расстанусь…

Эти слова были словно золотой канат, который Леонор бросала ему; канат, который навеки связывал их, даже теперь, когда она осталась в мире живых, а он отправился в мир мертвых.

– Он тебя уже не слышит.

Кандидо собрал орудия пытки и ушел – беспокойный, нервный, чувствуя, что не получил столько удовольствия, сколько рассчитывал. Мауро лежал перед Леонор – останки, удерживаемые нитью, которая оборвалась с первым порывом ветра. Однако, несмотря на мучения, которые ему пришлось вытерпеть, на его лице застыло выражение счастья, как будто песня Леонор убаюкала его, помогая погрузиться в последний сон.

Леонор закрыла глаза, и все вокруг слилось в нереальный, странный кошмар. Смерть Мауро, крики чернокожих в бараке, а затем – пугающая тишина, прерываемая лишь потрескиванием приближающегося огня. Внезапно Леонор почувствовала, что кто-то пытается открыть колодки. Пардиньяс… Писатель возник из ниоткуда и пытался ее освободить. Ему удалось поднять верхнюю доску, но разомкнуть железное кольцо, сковывающее ее запястье, он не мог.

– Где ты был? – спросила Леонор.

– Никак не удается снять с тебя эту штуку…

В голове Леонор постепенно прояснялось. Пардиньяс без конца извинялся и повторял: из-за пожара упало несколько деревьев, он потерял сознание, очнулся слишком поздно… Леонор видела, как приближается пламя. Видела распростертое на земле тело Мауро. Его лицо было теперь искажено жуткой гримасой.

В ее сознании вспыхнуло одно слово: месть.

– Сумка…

Пардиньяс бросился за ней, достал пилу и попытался распилить цепь, но пила, не предназначенная для металла, сломалась. Свободной рукой Леонор вытащила другую пилу, но и она не помогла. Единственный инструмент, который мог их спасти, – ножницы по металлу, – унес Кандидо. Огонь должен был вот-вот охватить их, но Леонор не могла сдаться, не могла позволить себе умереть. Не сейчас.

Пардиньяс побледнел, увидев, что она делает. Стиснув зубы, Леонор стала пилить свою руку, чтобы освободиться. И с ее губ не сорвалось ни одного стона.