Праздник должен был начаться в полдень.

Выйдя из своих комнат, гости увидели, что вся территория сахарного завода украшена флагами. На небольшой сцене играли музыканты, длинные столы ломились от блюд испанской, карибской и африканской кухни. Среди тарелок стояли бутылки с фруктовым соком и ромом.

Большинство из восьмидесяти рабов сахарного завода были из народа конго. Ни китайцев, ни белых тут не было. Одни занимались последними приготовлениями, другие в ожидании важнейшей новости в их жизни уже переоделись в свои лучшие наряды. У входа на сахарный завод собралось немало людей: рабы с других сахарных заводов воспользовались выходным, чтобы прийти к воротам «Санта Росы» и помечтать о том, что однажды их хозяева последуют примеру американца. Стояли там и несколько чернокожих, которых никто не знал: возможно, то были беглецы, рассчитывавшие смешаться с освобожденными рабами и вместе с ними добраться до Гаваны.

Мауро вышел из дома и стал прогуливаться среди собравшихся. Ему передалась общая радость. Интересно, дошли ли эти новости до Рикардо в Сьенаге-де-Сапата? Он знал, что у Рикардо семья в «Санта Росе», и хотел бы лично сообщить ему, что бояться больше нечего – обвинения в убийстве Амалии Бру в прошлом. Но пока Мауро не видел Рикардо среди людей, занятых приготовлениями, среди всей этой суеты, беготни и танцев. Каждый уголок сахарного завода дышал мечтами и счастьем. Возбужденная, лихорадочная атмосфера действовала на всех присутствующих. Мауро также не видел и Леонор, и это причиняло ему боль сильнее удара кнутом. Висенте Антонио де Кастро, куривший первую утреннюю сигару, жестом подозвал его к себе.

– Сеньорите Морелл стало нехорошо, они с мужем вернулись в Гавану, – сообщил он. – Ты успел расспросить ее про рукопись?

Мауро сказал, что алый секретер был нарисован на картине, за которой обнаружился тайник, но в нем было пусто.

– Уверен, что она не забрала рукопись? Ты ей доверяешь?

– Абсолютно.

Доктор глубоко затянулся сигарой и задумался. Он не был готов отказаться от своих подозрений, а Мауро с трудом справлялся со своим беспокойством за Леонор. Очевидно, Кандидо Серра решил как можно скорее увезти жену с сахарного завода. Он был собственником, привыкшим защищать то, что ему принадлежит, и мог обрушить свою злость на жену. Мауро опасался худшего. Он должен увидеть Леонор, убедиться, что она в безопасности… Он разрывался между желанием отправиться в Гавану вслед за Леонор и остаться здесь, чтобы стать свидетелем исторического события: первого массового освобождения рабов, которое, возможно, будет первым, но не последним на острове.

К полудню всеобщий ажиотаж достиг предела. Рабы, гости и любопытствующие ждали начала мероприятия, которое – как и любое другое на Кубе – предваряла месса. Ее служил пожилой священник, а другой, молодой мулат, помогал ему. Боада с презрением отнесся к слуху, который распространился среди плантаторов: будто священник-мулат – незаконнорожденный брат Амалии Бру, плод любви ее отца к рабыне. Кто-то заметил, что если бы это было правдой, то священник-мулат должен был стать наследником сахарного завода «Санта Роса». Боада презрительно сказал в ответ: «Став священником, он и так многого добился». После мессы выступил Освальд Пайк. Он поднялся на небольшую сооруженную по этому случаю сцену и заговорил о мировых достижениях, о свободах, обретенных после войны в Соединенных Штатах, о равенстве между белыми и черными и о стремлении своей кузины Амалии Бру освободить рабов – эту меру должна была бы ввести метрополия. Однако, учитывая, что Испания застряла в прошлом, именно они, плантаторы, обязаны сделать Кубу местом, где царит справедливость.

– Вот почему я собрал здесь работников сахарного завода, нескольких друзей моей покойной кузины и всех, кто захотел присоединиться к нашему празднику. Я хочу исполнить желание Амалии и освободить людей на этом заводе и всех плантациях. Я приказал адвокатам освободить рабов, как только будут выполнены все необходимые юридические формальности. Желающие получат деньги и смогут уехать в Гавану, а те, кто предпочтет остаться на этих землях, заключат трудовой договор и будут получать достойную плату – в зависимости от своих обязанностей.

Речь американца прервали радостные крики и аплодисменты. Рабы одновременно волновались и терялись в догадках: они знали о том, что́ должно произойти, и уже несколько дней колебались, не зная, что лучше: отправиться в столицу, навстречу неизвестности, или остаться на сахарном заводе, где они уже ко всему привыкли, где у них были друзья, знакомые обязанности, а теперь будут еще и деньги? Некоторые из гостей Пайка, приехавшие из столицы, также выразили радость. Лишь немногие, вроде Боады, оставались серьезными, хотя и старались не показывать своего недовольства.

Мауро увидел среди рабов человека, очень похожего на Рикардо, с такой же надменной, почти аристократической осанкой, несмотря на потертую одежду. Рядом с ним стояла женщина лет сорока – для рабыни она была уже довольно старой. Она выглядела уставшей, но в ее взгляде светилась надежда. Несмотря на морщины, темные круги под глазами и натруженные руки, женщина оставалась по-прежнему привлекательной. Мауро внимательно наблюдал за ними и пришел к выводу, что это, должно быть, мать и брат Рикардо. Он стал пробираться к ним сквозь толпу, чтобы дать им свой адрес в Гаване и предложить помощь, если они захотят отправиться в столицу. Оттуда им будет легче связаться с Рикардо, бывшим беглым рабом… и вдовцом Амалии Бру.

Речь Освальда Пайка закончилась призывом к просвещению, взаимопониманию и радости. Музыканты заиграли одну из африканских мелодий, а рабы, теперь уже свободные люди, начали танцевать…

Пробираться сквозь праздничную толпу было непросто. Кроме того, мать и брат Рикардо выбрались из нее и пошли к выходу с территории сахарного завода. Мауро вышел с завода вслед за ними и увидел, как из густой зелени неподалеку вышел… Рикардо. Он бросился к матери и обнял ее, а потом со слезами на глазах приветствовал брата.

На востоке показалось несколько всадников, которые стали окружать территорию сахарного завода. Мауро удивился, заметив у них ружья. Толпа во главе с Боадой и Освальдом Пайком направилась по дорожке туда, где стоял Рикардо с матерью и братом, взволнованный воссоединением. Может быть, их объятия стали важным символом освобождения и плантатор хочет увидеть этих людей вблизи? Но лица мужчин были напряженными, в их взглядах светилось предвкушение насилия. Мауро почувствовал тревогу, которая сменилась ужасом, когда он увидел низкую шляпу с красной лентой. Во главе всадников верхом на лошади ехал Бидаче. Он направился к чернокожим, держа в руке пистолет.

– Рикардо! – крикнул Мауро, но его голос потонул в грохоте выстрелов.

Женщина пыталась подхватить сына, но тот упал, как сахарный тростник, срубленный мачете. На блузе расплывалось кровавое пятно, жизнь угасала в его глазах, еще полных надежды.

– Убийца! – Мауро набросился на Бидаче, но тот поднял лошадь на дыбы.

Рамирес, чернокожий надсмотрщик «Магнолии», и другие помощники Бидаче набросились на Мауро, ударили по лицу прикладом ружья.

– В чем дело, докторишка? – насмешливо спросил Бидаче. – О, как я мечтал снова с тобой встретиться! Пришло твое время.

Он целился в Мауро из пистолета. Безутешные рыдания женщины, которую пытался успокоить сын, смешались с криками рабов, которые не понимали, что происходит.

Мауро подумал о Леонор. Он не сможет ей помочь, она останется с Кандидо… Он никогда не увидит Лопе – ребенка, который мог быть только его сыном. Бессилие оплетало его, как лоза. Он думал, что еще успеет разобраться со всем этим, но сейчас его жизнь могла прерваться в любое мгновение. Он не успел сказать Леонор всего, что должен был. Ствол пистолета, еще горячий после выстрелов, унесших жизнь Рикардо, уперся ему в лоб.

– Бидаче, остановись! Мы договаривались только насчет Рикардо, и он уже мертв.

Услышав голос Боады, Бидаче опустил пистолет.

– Этому галисийцу лучше умереть, Боада.

– Только Рикардо. Такое у нас было соглашение, – вмешался Освальд Пайк. – Мы добились того, чего все хотели: справедливости.

Бидаче убрал пистолет за пояс. Боада объяснил собравшимся, что представление с освобождением рабов сработало именно так, как и было задумано. Он всегда говорил, что чернокожие слабоумны, и вот доказательство: они даже не поняли, что стали приманкой для Рикардо.

Поднявшиеся крики о свободе прозвучали скорее как мольба, чем требование. В ответ Бидаче с помощниками несколько раз выстрелили в воздух. Мауро еще не до конца осознал, что происходит. Дрожа от ярости, он обратился к американцу:

– Рикардо был невиновен! И вы это прекрасно знаете!

– Не бывает невиновных чернокожих, – ответил Пайк, которому больше не нужно было притворяться.

– Вы приказали отпустить рабов на глазах у множества свидетелей, назад пути нет, – возразил Мауро.

– Послушай моего совета, Мануэль Сантоме, вернее, Мауро Москейра, – усмехнулся Арсенио Боада и, склонившись к его уху, чтобы никто больше не слышал, проговорил: – Я оставлю тебя в живых, но настоятельно рекомендую уехать, и как можно скорее. Ради твоей же безопасности. А кроме того, ты точно не захочешь видеть, что будет дальше.

На территории сахарного завода раздались звуки выстрелов. Стреляли в воздух. Люди кричали, началась давка. Охотники за рабами на лошадях начали теснить чернокожих, возомнивших себя свободными, к баракам. Мауро двинулся на крики, будто продираясь сквозь кошмар. Путь ему преградил Висенте Антонио де Кастро.

– Это безумие, несколько человек уже погибло, – обеспокоенно произнес он. – Они давят их, как клопов…

– Мы не можем этого допустить, Висенте!

Доктор успел схватить Мауро за руки и удержать. Он посмотрел ему в глаза, чтобы придать вес своим словам:

– Послушай внимательно: нужно убираться отсюда.

– Мы не можем так оставить рабов…

– Очень скоро мы покончим с этим, даю слово. Но сейчас нам опасно здесь находиться.

Мауро почувствовал, как его захлестывает ярость – подобная той, что заставила его совершить убийство в Суточао. Он хотел пристрелить Пайка, Боаду, Бидаче и Рамиреса, хотел превратить «Санта Росу» в кладбище работорговцев, предать их огню, слушать, как они кричат, смотреть, как они корчатся от боли… И даже это было бы недостаточным наказанием за то, что они творили. Рабы метались, не зная, куда бежать, спотыкаясь о тела своих друзей и близких. Их убивали с большей жестокостью, чем зверей на охоте…

Но у Мауро не было ружья, он был бессилен помешать происходившему. И когда Висенте Антонио де Кастро потащил его прочь от сахарного завода к ожидающему их экипажу, единственное, что он мог сделать, – это разрыдаться.