Мы рождаемся и растем, движимые желаниями. Мы верим, что стремимся к любви, богатству и признанию, пока в зрелом возрасте не осознаем, что на самом деле ни к чему подобному не стремимся. Наши дни – это всего лишь бегство от смерти, от которой мы ускользнули при рождении и которая может поджидать нас за любым поворотом.

Честность не избавляет от страха.

Никто не захочет снова стать никем.

Моя трусость – и рассудительность, проклятая рассудительность! Почему мне не дано стать безумцем? – не позволили мне лишить себя жизни.

Я остался наедине с воспоминаниями о том жутком вечере в «Санта Каталине де Баракоа», с ощущением, как мозг несчастного раба прилипает к моим пальцам. Сколько бы я ни мыл руки, сколько бы ни натирал их мылом, на коже навсегда отпечаталось прикосновение той чудовищной массы.

Я пытался думать об Эрмелинде, радоваться ее спасению, но даже этого не мог: наступали новые вечера, и как я мог быть уверен, что она все еще жива? Вдруг она уже стала жертвой извращенного разума моего друга?

Демон по-прежнему оставался на острове.

Собака тоже. Много ночей подряд я просыпался, как отец Бардо, весь в холодном поту, не в силах открыть глаза, и в густой темноте моей комнаты, где пахло телом больного человека, слышалось дыхание животного. Я знал, что собака ждет у моей постели. И никуда не уйдет.

Меня поражает выносливость моего организма: я топил себя в бренди, почти не ел, не следил за собой… Ногти и волосы начали выпадать, но сердце продолжало биться. Жизнь стала моим приговором.

Я мечтаю о смерти, после которой не будет ни бога, ни рая, ни чистилища, ни ада. Мне снится звездное ничто, я будто растворяюсь в лице Эрмелинды.

Мой единственный друг, который некоторое время успокаивал меня легендами и историями, – отчасти правдивыми, отчасти выдуманными, – прекратил попытки облегчить мои страдания своими рассказами. Он понял: это не поможет. И мне нечего было предложить ему в благодарность за его общество.

Я знал, что я убийца, и не мог смириться со своим существованием.

Демон всегда выполняет свои обещания, теперь я это знаю. Сколько месяцев прошло с того ужасного вечера на «Санта Каталине»? Я потерял счет времени. Дни тянулись как годы, я терзал себя, пока не засыпал от изнеможения. И даже если мне снились кошмары, это все равно было лучше, чем бодрствовать…

Иногда меня навещала та очаровательная супружеская пара. Я знал их со времен моего успеха в Гаване, когда деньги и успех прорастали повсюду, окружая меня как волшебный сад. Мы встречались в кафе, в театре, но так и не сблизились.

Они никогда не указывали мне на беспорядок и грязь, в которых я жил. Она открывала окно – полагаю, у нее перехватывало дыхание от спертого воздуха, – а он предлагал прислать горничную, чтобы она прибрала в моем жилище и приготовила еду. «Ты слишком худой», – говорил он. Не знаю, что послужило причиной этой внезапно проснувшейся дружбы, что побуждало их заботиться обо мне. Мне хотелось попросить их не приходить больше, но я так ослаб, что сил защищать свое одиночество у меня не было.

Несколько недель они заботились обо мне. Сначала мулатка приходила прибирать, а в полдень появлялись они, заставляли меня умыться и, если не приносили еды, вели меня в ресторан, чтобы угостить обедом, к которому я почти не прикасался. Они не запрещали мне пить, но выбросили все домашние спиртные напитки, которые отравляли мой организм, и заменили их хорошим ромом. Я никогда не забывал о том, что терзало меня, но, сбросив несколько пластов несчастья, под которыми скрывался, я обрел способность время от времени поддерживать разговор.

Однажды днем они пришли проведать меня. Им было известно: мой образ мыслей идет вразрез с принципами большинства плантаторов острова. Меня возмущают унижения, которым подвергают рабов, я считаю, что эту систему необходимо разрушить. Они сказали: человек вроде меня всегда будет полезен. Человек, который зарекомендовал себя деловыми качествами.

В их добрых словах я отчетливо распознал приказ моего друга. Предложение, которое он сделал мне на «Санта Каталине де Баракоа»: «Тебя будет легко внедрить в ряды сторонников отмены рабства на Кубе. Кто знает, не рухнет ли этот режим через несколько лет? В таком случае мне будет полезно, если ты окажешься среди победителей».

Я ушел от ответа. Демон снова преследовал меня, я чувствовал его дыхание. Что на этот раз он заставит меня сделать?

Я покинул свою комнату, затерялся на улицах, попытался стереть все следы. Стать призраком, воспоминанием. Больше я никогда не встречал эту супружескую пару. Во время моих пьяных скитаний по окраинам Гаваны меня иногда посещала мысль о том, что кошмар закончился. Но в глубине души я знал: это не так.

Помни, твердил я себе, демон никогда не отступит.

Прошли недели, может быть, даже годы, и вот однажды, когда я прятался от ночного холода на складе в порту Таллапьедра, он подошел и сел рядом со мной.

Мой друг, демон.

Неспешно закурил сигару и выдохнул сизый дым, а потом протянул руку, взял у меня бутылку орухо и сделал глоток.

– Не понимаю, как ты можешь пить эту отраву.

– Почему?

Мне не нужно было больше ничего говорить. Я знал: он меня понял. Почему он выбрал именно меня, почему так настойчиво пытался включить в свой круг, ведь я – и мы оба это отлично знали – совершенно непримечательный человек. Он снова затянулся сигарой. Мы молчали.

– Ты такой же, как и все остальные, – сказал я ему, когда луч понимания внезапно осветил для меня самые темные уголки души моего друга. – Тебе нужно прощение. Нужен кто-то, кто поймет тебя. Оправдает твои поступки. В глубине души ты так же слаб, как и я.

– Однажды в портовой таверне ты говорил мне о любви, помнишь?

– Я знаю, что ты не способен любить. Тебе недоступны ни любовь, ни дружба. Ты как больной, лишенный осязания: сунешь руку в огонь и не почувствуешь жара.

– Тебе не кажется, что это несправедливо? Почему вы все плачете и мечтаете? Почему выходите взволнованными из театра? Как получаете удовольствие от жизни и вымысла? Я пытался понять разные чувства. Думаю, мне это удалось, но понимать – не значит испытывать. Чтобы почувствовать, я, как ты и сказал, должен сунуть руку в огонь. Зайти еще дальше… – Он опять забрал у меня орухо и сделал глоток. – Я лишь хотел показать тебе, что ты не лучше меня.

– В этом ты прав. Я заслуживаю такого же наказания, как и ты.

– Мне жаль, что ты не сумел меня понять.

– А мне жаль, что тебе пока удается избегать смерти.

– Она была рядом много раз. Когда мы были детьми, в Мадриде, помнишь, как жестоко обходились с нами люди? А потом, когда я начал работать и перевозить рабов… Я заходил в их деревни, охотился на них, и это было опасно. Но я выжил, так же как и во время плавания на «Санта Каталине». Я рисковал всем, желая не быть тем, кем я был. Желая стать тем, кого знает вся Гавана. Я присвоил чужое имя, и это могло обернуться для меня неудачей, но я, как уже говорил тебе, не люблю проигрывать. На том корабле у меня были соратники. Убить команду не составило большого труда. У меня было полно времени, чтобы позабавиться с капитаном, а затем вытащить нескольких чернокожих из трюма и убить их, чтобы инсценировать мятеж. Чтобы создать декорации, которые с ужасом обнаружили рыбаки из Сьенаги-де-Сапата. Это они положили начало легенде о демоне на острове. Это мне даже льстит. Я столько раз обманывал смерть, дорогой друг, и сделаю это снова, если она приблизится ко мне. А вот ты, насколько мне известно, напротив, ищешь ее. Можешь быть спокоен, ты ее найдешь.

Он встал, погасил сигару о подошву ботинка и скрылся в ночи.

Больше я никогда его не видел. Но его присутствие, как дыхание той собаки, неотступно преследует меня.

Мое тело уже далеко не так выносливо, как раньше. Я знаю: скоро оно не выдержит того количества алкоголя и мучений, которые я заставляю его потреблять. Я задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег, и в последние дни моей нелепой жизни хочу попрощаться, проявив наконец мужество – если можно считать мужеством признание во всех своих отвратительных поступках. В тех, которым я не смог помешать, в тех, которые совершил своими руками.

Я знаю: ужасы, которые таит в себе это место, продолжатся. Вскоре демон распространит свое влияние за пределы «Санта Каталины де Баракоа». Подобно болезни, оно перекинется на мужчин и женщин и станет развращать их умы. Остров и без того избрал неверный путь: веру в превосходство одной расы над другими. Рабство. Ужасное отношение к некоторым людям – будто они животные, будто они не любят, не тоскуют, не имеют желаний и не страдают.

Эрмелинда, я бы хотел, чтобы моя жертва принесла хоть какую-то пользу, я бы хотел, чтобы ты была жива. Надеюсь, эта рукопись откроет глаза тем, кто отказывается видеть гниль, поразившую корни райского острова Кубы.

Эстебан Альфаро. Я пишу имя моего друга детства в тщетной надежде, что эта рукопись попадет в нужные руки и демон… демоны, наводнившие остров, будут побеждены. Надеюсь, это обвинение однажды будет обнародовано, но это не акт героизма – я от него очень далек. Написанное мной лишь обнажает тот парализующий ужас, который управлял моим существованием.

Я боюсь, что все это сон. Все это нереально. И эти страницы не принесут никакой пользы, как и вся моя жизнь.

Но я решил оставить эту рукопись, чтобы меня запомнили таким, каким я был: трусом. Убийцей.

Я уйду, не заслуживая, чтобы обо мне пролили хоть одну слезу.