В гаванском обществе с нетерпением ждали встречи с Освальдом Пайком, наследником сеньориты Бру. Он прибыл из Соединенных Штатов всего неделю назад и поселился во дворце на Пласа-де-Армас. О нем ходило много разных слухов: дескать, родом он из Южной Каролины и по материнской линии – двоюродный брат богатой владелицы сахарного завода; в чине полковника в составе армии южан принимал участие в Гражданской войне; трижды был женат и на родине выращивает хлопок… На самом деле про Освальда известно было мало: если он и не был миллионером у себя на родине, то стал им на Кубе, а еще он не был женат и даже помолвлен. Многие кубинские девушки отдали бы все, лишь бы он обратил на них внимание.

В годовщину смерти Амалии Бру в соборе Гаваны отслужили поминальную мессу, и весь город начал готовиться к карнавалу. Через пару недель танцы и маски снова захватят улицы, наполняя их буйным весельем. Именно таким Леонор запомнился прошлый карнавал – вакханалия хохочущих монстров, сметающих на своем пути все правила. Тот карнавал оставил ей два трупа, и она до сих пор таскала их за собой: ее погибшая любовь к Мауро, ее погибшая подруга Амалия.

Под барочными сводами собора собрался цвет креольской аристократии во главе с генералом Дульче-и-Гараем и его женой, графиней Сантовени. Арсенио Боада, хмурый и всклокоченный, сидел в первом ряду. Время не облегчило его страданий. Со дня смерти Амалии он нес на себе груз траура, как будто и в самом деле потерял свою вторую половину. Всеобщее внимание привлек и Олосага, судовладелец, обвиненный в том, что привозил на Кубу молодых людей из Северной Испании, заключая с ними поддельные контракты и превращая их в рабов. С тех пор как это стало известно, ему пришлось закрыть все свои предприятия. Говорили, что он на грани разорения. В последние месяцы он редко появлялся в обществе – его не видели ни в кафе, ни на званых вечерах. Думали даже, что он решил вернуться в Испанию, в родной Бильбао, но сейчас бывший судовладелец был здесь – такой же элегантный, как и всегда, хотя седых волос у него за последний год прибавилось. Рядом с ним сидела Тереза Баньолес, его жена. Привыкшая хвастаться успехами мужа, она, должно быть, ужасно страдала от презрения, с которым к ним теперь относилось гаванское общество. Взгляд ее бегал, губы были напряженно поджаты. Она явно предпочла бы оказаться в любом другом месте, а не в соборе, где все сверлили ее взглядами.

Во втором ряду начала мессы ожидали Леонор, Кандидо и Пили. Все обернулись, когда в собор вошел высокий рыжеволосый мужчина с голубыми глазами и в безупречном костюме. Держа в руке шляпу, он окинул собравшихся печальным взглядом. Это и был Освальд Пайк. Едва он занял место в первом ряду, как началась месса.

Леонор не хотела поддаваться грусти и предаваться в этот день печальным воспоминаниям о подруге, поэтому каждый раз, когда епископ Хасинто Мария Мартинес упоминал Амалию, старалась вспоминать ее с улыбкой на лице. Амалия была прекрасна в своей дерзости. Последний раз Леонор видела ее живой на балу в цирке Альбису, в красном платье и в такой же маске. Звучала ритмичная кубинская музыка, Амалия танцевала. Леонор вспомнила и человека в маске тигра, к которому ее подруга тогда подошла. Он что-то прошептал ей на ухо, она напряглась, и они начали спорить. Леонор гадала, о чем же они могли говорить. Имел ли этот спор отношение к убийству Амалии? Этого Леонор не знала и узнать не могла. Невероятно, но полиция так ничего и не выяснила, хотя прошел уже год. Никого до сих пор не обвинили, существовала только эта глупая версия о Рикардо, ее рабе и любовнике, которую усиленно распространял Боада. Целый год прошел с тех пор, как Леонор потеряла любимую подругу. Целый год ей снились кошмары.

Месса затянулась. Жара и тоска были одинаково невыносимы. Шум вееров заглушал слова епископа, которые эхом разносились в тишине собора. Леонор вдруг с содроганием подумала, что убийца Амалии находится среди присутствующих. «Теперь ты знаешь, что скрывается за этим обществом», – это были последние слова, которые Амалия ей сказала. Она имела в виду всех тех, кто танцевал в цирке Альбису, пряча лица под масками. Карнавал давно закончился, а аристократия Гаваны не переставала притворяться: работорговцы и жестокие убийцы слушали проповедь со скорбными, полными ложного сострадания лицами.

После мессы Освальд Пайк пригласил всех в свой дворец на угощение, приготовленное кондитерами из «Доминики». Пришло время познакомиться с наследником, который хотел представиться гаванскому обществу и отдать дань уважения сеньорите Бру. Плантаторы расспрашивали американца, чтобы узнать, что он думает об отмене рабства – это был главный вопрос в эти неспокойные времена. Военный южанин, сколотивший состояние на хлопковых плантациях, мог бы стать хорошим союзником против сторонников отмены рабства, которых становилось все больше. Слова Пайка их поразили: он пережил отмену рабства в Америке, и за прошедшие с тех пор четыре года с фермерскими хозяйствами южных штатов ничего ужасного не произошло. По его словам, переходный период занял целый год, он был трудным, а порой и болезненным. Однако теперь, когда механизм новой, более гуманной системы аграрной эксплуатации был отлажен, оставалось лишь стыдиться прежнего жестокого отношения к рабам.

Собравшиеся в саду, окружавшем особняк, начали неловко перешептываться. Ходили слухи, что после смерти О'Доннелла политика на острове изменится. По мнению Кандидо, новый губернатор Франсиско Лерсунди был непреклонным человеком, который упрямо гнул свою линию, и это лишь разжигало стремление к независимости. Леонор удивилась, что ее муж стал подвергать сомнению решения метрополии. Возможно, это объяснялось его стремлением добиться расположения Освальда Пайка? Арсенио Боада, который обычно не участвовал в таких разговорах, ворвался в круг плантаторов и принялся доказывать, что экономика острова построена на добыче сахара, табака и кофе.

– В основном на добыче сахара. Ни один сахарный завод не будет прибыльным без рабского труда. Мы, плантаторы, должны держаться вместе в этот решающий миг. Поймите, Куба – не Соединенные Штаты, – горячился он.

– Двоюродная сестра время от времени присылала мне письма и рассказывала о своей жизни на острове, так что ваша реальность отчасти мне знакома, – ответил Пайк.

– К счастью, – ответил Боада, поднимая бокал.

Напряженность между ними бросалась в глаза. Тем более что ни один не прилагал особых усилий, чтобы скрыть ее за хорошими манерами.

– Амалия также писала, что ее ближайшей целью было освобождение рабов с сахарного завода, – добавил Освальд.

– От нее я ничего подобного не слышал. – Боада всегда говорил об Амалии так, будто хорошо ее знал. Будто она принадлежала ему так же, как и наследство, доставшееся Пайку. – Если она хотела это сделать, то почему не сделала?

– Возможно, дожидалась подходящего момента.

– Который явно наступит нескоро. Освобождение рабов уничтожит плантации и разорит плантаторов.

– За последний год на острове произошло много перемен, – вмешался Кандидо. Он хотел разрядить обстановку, опасаясь, что разговор закончится ссорой. – Не только сторонники отмены рабства добились успеха, но и те, кто выступает за независимость колонии. Твое мнение по этому вопросу, Арсенио, никого не переубедит.

– Наш долг – если не остановить катастрофу, то хотя бы отсрочить ее, насколько это возможно, – стоял на своем Боада. Его взгляд потемнел, он говорил, будто превозмогая боль. – Мы прекрасно знаем, на что способны негры, стоит спустить их с цепи. Они превращаются в диких зверей, вроде этого Рикардо. Знаете ли вы, что он сделал с вашей кузиной? Вам известно, при каких обстоятельствах умерла Амалия? Этого, кажется, достаточно, чтобы вы изменили свое мнение.

– Изменить мнение может лишь неуверенный человек, а я приехал в Гавану с уже принятым решением. – Пайк огляделся с таким видом, будто стоял на сцене и готовился произнести главный монолог в пьесе. – Через две недели я отправлюсь на сахарный завод «Санта Роса», который теперь принадлежит мне, и освобожу рабов. Вы все приглашены. Думаю, этот день войдет в историю острова.

Освальд Пайк подозвал официантов и попросил наполнить бокалы собравшихся. Плантаторы, политики, военные чокались с застывшими улыбками на губах, а в душе у них бушевала буря. Все пытались представить себе последствия громкого решения Освальда. Возможно, остров ожидает потрясение. На заводах начнутся бунты, в казармах зазвенят сабли, в газетах станут печатать призывы последовать примеру Пайка… Отмена рабства и независимость – время от времени это глубинное течение вырывалось на поверхность. В последнее время оно стало набирать силу, игнорировать его становилось все труднее. Правительство будет вынуждено дать жесткий отпор. Начнется война.

Пили наскучили разговоры. Она соглашалась, что грядущая неделя станет исторической, но лишь потому, что «Цветок тыквы» должен был вернуться на сцену «Виллануэвы» с новым составом. Ее знакомство с Пабло Пильдайном прошло прекрасно – актер ей очень понравился. Они встретились на званом обеде у Леонор и Кандидо, куда был приглашен и Ортис Тапиа, автор пьесы. Пили уже несколько дней усердно репетировала, но волнение не проходило.

– Почему бы нам не сбежать с этого ужасного вечера? – предложила Леонор, уведя подругу подальше от спорящих мужчин.

– Отлично! Покажи мне место повеселее. Наверняка здесь такие есть. Мне будет полезно выпить немного рома и потанцевать, чтобы забыть о премьере.

– Есть идея получше: я отвезу тебя к моему другу. Правда, не уверена, что могу его так называть – он оскорбляет меня при каждой встрече…

– Звучит не очень весело…

– Он все время ворчит, но, думаю, мои визиты его развлекают. Он великий драматург. Я приглашу его на твою премьеру. Думаю, он сможет дать тебе какой-нибудь полезный совет.

Леонор отыскала Кандидо взглядом: ее муж был увлечен разговором с Боадой и другими плантаторами. Мужчины собрались в круг и выглядели так, будто что-то задумали. Направляясь к выходу, девушки прошли мимо греческой скульптуры, и Леонор вдруг с удивлением заметила за ней Освальда Пайка. Он курил, улыбался, а его маленькие голубые глазки перебегали от одной из групп, беседовавших в саду, к другой.

– А этот писатель точно здесь живет? – уточнила Пили.

Атмосфера на улице Бомбы нисколько ее не испугала. Они уже столкнулись с двумя вызывающе одетыми женщинами, которые вели за собой мужчин. Какой-то незнакомец, стоящий на углу, грубо приказал им подойти ближе, на что получил от Пили не менее грубый жест. Леонор поспешно увела подругу прочь, пока дело не приняло серьезный оборот. Она толкнула дверь в дом Пардиньяса и провела Пили вверх по лестнице.

Леонор не терпелось снова увидеть писателя – она не навещала его с последних месяцев беременности.

– Аквилино очень своеобразный человек, – предупредила она Пили. – Он мог бы занимать более выгодное положение, но предпочел жить в грязи, чем продавать свой талант.

Пили шагала за ней по узким кривым ступеням. Леонор постучала в дверь, но ей никто не ответил.

– Он должен быть там. Странно, что он оставил Тимотео одного.

От проститутки, живущей на первом этаже, Леонор узнала, что друга Пардиньяса зовут Тимотео и что он очень болен: Аквилино посвящал свои дни не только писательству, но и заботе о нем.

Продолжать стучать в дверь было бесполезно, поэтому подруги спустились к Кармине. Странная скорбная атмосфера, царящая на первом этаже, насторожила Леонор. Кармина уклонилась от ответов на вопросы об Аквилино и пригласила их войти. Пили не скрывала своей неприязни – квартира проститутки была столь грязная и неопрятная, что в ней было трудно отыскать место, чтобы присесть. Кармина налила им слабый кофе и предложила ром, от которого они обе отказались. Кармина же сделала большой глоток прямо из бутылки.

– Тимотео умер несколько месяцев назад, – в конце концов сказала она. – Этого следовало ожидать, он был на пороге смерти, но… Аквилино потерял голову. Я никогда не видела его пьяным, но с тех пор он пил не просыхая и редко бывал трезв… Мне показалось, бедняга спятил и начал видеть призраков. Я слышала, как он кричал по ночам, будто разговаривал с духами… Твердил, что они придут за ним и убьют. Что ему вскроют голову и вынут мозг…

– Ему? – переспросила Леонор.

– Он потерял рассудок. Тимотео… думаю, он был последним важным для Пардиньяса человеком. – Кармина впилась в них взглядом. – Любовь может приносить страдания… Я вот никого не люблю, потому что знаю: если у тебя отнимут того, кого ты любишь, ты заболеешь, как Аквилино, – сказала Кармина. – Ему все время казалось, что его преследуют… Мне было за него страшно. Однажды утром он пришел сюда, принес стопку бумаги и сказал, что у него хотят это украсть, но кому нужно красть пьесу? Хотите взглянуть? – Она встала и выдвинула ящик стола.

Леонор взяла из ее рук пьесу, которую Пардиньяс писал: «Королева-рабыня». Примерно шестьдесят страниц, напечатанных на машинке и перевязанных шпагатом. Леонор с грустью смотрела на них. Однажды она читала вслух сцену из этого текста. Ее чтение понравилось автору, и тогда это показалось Леонор чудом.

– Могу я оставить ее себе? – спросила она.

– Да… Если Аквилино вернется за ней, я скажу, что ты ее забрала. У тебя она будет в большей безопасности, чем здесь, со мной. Сюда в любой момент может зайти кто угодно.

– Не беспокойся. Ты знаешь, куда мог пойти Аквилино? Я бы хотела поговорить с ним.

– Куда угодно! Он же пьян. Поищи в тавернах, в трущобах, в любых захудалых притонах. У него проблемы, это точно…

Пили глубоко вздохнула, когда они с Леонор вышли на улицу.

– Ты же не хочешь, чтобы мы пошли в таверну в порту?

Леонор понимала: разыскивать писателя на дне гаванской жизни бесполезно. Она не знала трущоб, о которых говорила Кармина, и никогда не бывала среди рабов. Ее мир ограничивался площадью Армас и дворцом на улице Беласкоайн. Поэтому они вернулись в прохладу спальни, в удобные кресла, к колыбели, где спал Лопе. Это было очень далеко от трущоб, где, возможно, тонул в своем горе Пардиньяс. Пили листала «Королеву-рабыню», Леонор с любовью смотрела на сына. Она могла бы целыми днями вглядываться в его черты и открывать для себя что-то новое, подобно астроному, посвятившему всю свою жизнь изучению небосвода.

– Мне больше нравится «Цветок тыквы». А это скучно. – Пили хватило двух страниц, чтобы вынести приговор пьесе.

– Ты и правда так думаешь? – спросила Леонор.

– Ага. И читать неудобно – буква «д» на пишущей машинке едва пропечатывается и похожа на «др».

– Какое это имеет значение?

– Трудно читать.

– Ладно, отдай ее мне. Я попытаюсь ее поставить. Это меньшее, что Аквилино заслуживает.

– Его соседка не сказала, что он мертв. Он еще может найтись.

– Он считал, что ему собираются вскрыть череп, Пили. Это не бред сумасшедшего. Я уже рассказывала тебе об Амалии. То же самое произошло здесь, в Гаване… – сказала Леонор. Ее взгляд скользнул в сторону окна, за которым виднелось оранжевое небо. Оно напомнило ей о пожаре, в котором сгорел дом Коллантеса, первой жертвы этих жестоких убийств. – Что же творится в этом городе?