Вскоре после того, как мы высадились в Баракоа, разразился чудовищный шторм. Он сопровождал нас всю дорогу до сахарного завода. Природа, как и мой друг, перестала притворяться: она извергала воду, посылала ураганный ветер с небес, затянутых тьмой. Потоки воды обрушивались на деревья и землю, на склоны горы Эль-Юнке с грохотом, который, подумал я, напоминал грохот адских кузниц. Струи дождя хлестали нас, в завывании ветра слышались крики боли приговоренных. Молот дьявола обрушился на мир. Лошади с трудом пробирались сквозь густые джунгли, а я, как никогда прежде, желал лишиться рассудка. Мне хотелось, чтобы хаос проник в мою голову и свел с ума, заставив забыть обо всем, что я пережил.
Вскоре перед нами появились ворота «Санта Каталины де Баракоа», и я увидел знакомую деревянную вывеску с названием. Земля на территории завода из-за дождя превратилась в грязь, потоки воды стекали по стенам бараков, будто пот – по телу, охваченному лихорадкой…
– Где остальные? – негромко спросил я у моего друга, как только мы расположились в гостиной.
Высокий подбросил в камин полено, рабыни принесли нам сухую одежду. Ставни были закрыты, но я слышал, как ветер стучит в окна.
– Выпей немного, чтобы согреться. – Друг протянул мне бутылку вина, которую я жадно осушил: не столько от жажды, сколько в надежде притупить рассудок. – Все меняется, – продолжил он, когда Высокий вышел из гостиной. – Не только на Кубе, но и в Испании и Америке… Я не люблю проигрывать. Мы вытерпели немало лишений, когда были детьми, помнишь? Я не готов снова пройти через это. Неважно, какой стороной упадет монета, лишь бы мне это было выгодно. Меченый в Испании работает в полиции у королевы. Битая Губа в Мемфисе, занимает видное место среди командующих Южной армией. Я расставил их, как пешки в шахматной партии, и надеюсь найти место и для тебя. Тебя будет легко внедрить в ряды сторонников отмены рабства на Кубе. Кто знает, не рухнет ли со временем этот режим? В таком случае мне будет полезно, если ты окажешься среди победителей.
– Как можно быть таким циничным? – изумился я. – Ты говоришь об отмене рабства, в то время как здесь творятся такие вещи! То, что ты делаешь с рабами…
– Похоже, ты не хочешь меня понять. Дело вовсе не в идеалах – оставь их буржуям, которые никогда не страдали, как мы с тобой. Дело в силе. Высокий, приведи кого-нибудь!
Мой друг сходил за кожаным портфелем, который лежал у камина. Отсвет пламени скрыл его лицо, но голос, которым он обратился к Высокому, был совершенно бесцветным: ни разочарования, вызванного моим сопротивлением, ни тревоги, ни гнева. Дверь распахнулась, и в гостиную втолкнули негра. Он спотыкался, его руки были связаны за спиной. Следом за ним шел Высокий.
Обнаженный и с израненной спиной, еще кровоточившей из-за недавних ударов плетью, негр упал на пол. Мне послышалось, будто он что-то бормочет сквозь рыдания – молитву на родном языке? Возможно, он призывал африканских богов прийти ему на помощь или покарать белых, находившихся в этой комнате.
– Представь свинью, – снова подал голос мой друг. – А теперь то, как ее убивают. Тебе жаль это животное? Вовсе нет. Ее мясо… Поверь, если бы свинья могла, она поступила бы так же, как этот негр, – попыталась бы убить тебя. Сожрать. Но у рабов нет власти, власть принадлежит нам. – Он открыл портфель, достал бритву и, усевшись верхом на спину раба, схватил его за вьющиеся волосы и приподнял голову.
Я с ужасом смотрел на запрокинутое лицо и беззащитное горло раба. Он был еще подростком, и по его лицу катились слезы. Буря снаружи продолжала биться о защищающие нас стены. Мне казалось, я слышал хохот в ее завывании.
– Я хочу, чтобы ты научился владеть силой. – Мой друг поднес бритву к волосам раба и начал их сбривать.
На пол падали пряди окровавленных волос. Возможно, из-за охватившего его ужаса раб не чувствовал боли. Он словно пребывал не здесь и просто позволял делать все это с собой, хотя бритва оставляла на коже порезы и кровь текла по его лицу.
– Мне не нужна такая сила, – сказал я. – Позволь мне уйти. Я тебе не нужен.
– Почему ты не хочешь принять этот дар? Ты был моим другом!
– Ты не способен на сочувствие и уж тем более на дружбу. Ты делаешь это, чтобы доказать, будто ты выше меня.
– Ты же понимаешь, что покинешь «Санта Каталину» только в том случае, если сделаешь то, что я тебе скажу.
– Я согласен умереть.
На долю секунды надежда, что сейчас я умру, подарила мне иллюзию покоя, которого я не испытывал с того момента, как впервые посетил этот сахарный завод. Трусость мешала мне оборвать свою жизнь, но я был готов позволить своему другу отнять ее у меня, положить конец чувству вины и стыда, избавиться от пристального взгляда недремлющего ока. Как мог я быть таким наивным?
– Ты не умрешь, – сказал он мне и затем что-то приказал Высокому, и тот, будто тень, выскользнул из гостиной.
Мой друг порылся в своем портфеле и извлек оттуда металлический инструмент, похожий на сверлильный станок. Затем насадил на него сверло.
– Именно они, негры, познакомили меня с этим. Ранее я играл с другими инструментами. Помнишь, я рассказывал тебе о зубодере? Как-то я экспериментировал с проститутками. Всего-то нужно было увести их подальше из города, а затем наблюдать, сколько они протянут. Я думал, мне нравится растягивать пытку, а потом понял, что дело не во времени, а в контроле…
Голова чернокожего была почти обрита, оставалось лишь несколько прядей, и мой друг сбрил их, продолжая говорить:
– Мне приходилось самому зарабатывать на жизнь. Я скитался и наконец оказался в Кадисе. Там я нанялся на корабль, который совершал рейсы в устье реки Галлинас на Атлантическом побережье Африки. Оттуда возили рабов на Кубу, но сперва нужно было ловить их в джунглях, охотиться… И там, у коренных народов, я и познакомился с этими… играми, хотя дикари использовали другие, более примитивные инструменты. Они называли это лечением, но мы-то с тобой знаем, что это все обман. Неважно. В Европе мы тоже когда-то называли подобные вещи лечением. Я увидел, что они делают, и тоже захотел попробовать. И не ошибся – ощущение власти было всепоглощающим: негр, животное, – неважно, с кем ты это делаешь, главное, что существо полностью в твоих руках. Ты чувствуешь себя его хозяином. Скоро ты поймешь, о чем я. Видишь это сверло? Оно используется для трепанации. Осталось лишь вонзить его в череп, что я обрил для тебя. У коронки алмазные наконечники, она безо всяких усилий прорезает кость. Я покажу, как сделать, чтобы потом можно было приподнять крышку и увидеть мембрану, защищающую мозг.
– Ты спятил, если и вправду думаешь, что я стану это делать, – прошептал я.
– Это не предложение. Я говорю тебе, что так будет.
Я не заметил, как Высокий вернулся в гостиную. В тенях, отбрасываемых огнем в камине, я увидел его отекшее от выпивки лицо, водянистые, желтоватые глаза и пересохшие тонкие губы. Во взгляде Высокого не было души, только покорность прирученного зверя. А у его ног, свернувшись в позе эмбриона, – может быть, он успел ее ударить, не знаю, – лежала она. Эрмелинда. Рабыня со шрамами-созвездиями на лице.
Я старался не вспоминать об Эрмелинде с нашей последней встречи. Боялся, что, если начну о ней думать, о ее существовании вспомнят и на сахарном заводе. Не знаю, откуда взялись такие наивные мысли, но мне казалось, что таким образом я ее защищаю. Но теперь, увидев, как она свернулась у ног Высокого, я понял, что не найду в себе сил посмотреть в ее полное звезд лицо, а мой друг заставит меня сделать то, чего мне удалось избежать во время предыдущего визита. Он бы не проявил к ней сочувствия.
– Возьми его, не бойся. – Мой друг протянул мне бур.
Я стоял неподвижно. Тропический шторм усилился. Снаружи ливень с ветром наверняка вырывали деревья с корнем.
– Если ты не сделаешь этого с негром, я сделаю это с Эрмелиндой. Выбирай.
Мне хочется думать, что это был акт мужества. Если раньше я мог мечтать об искуплении, то после знал наверняка: моя душа никогда не обретет покой. Мне пришлось выбрать, и я до сих пор несу тяжесть этого выбора, совершенного в обмен на жизнь Эрмелинды. Я мог бы спастись, если бы не взял сверло, но она бы умерла. Мне не хотелось смотреть, как смерть сотрет красоту этой женщины, навсегда заставив побледнеть звезды на ее коже.
Мой друг зажал рабу голову. Наверное, чернокожий продолжил плакать и молиться на своем языке; вскоре я перестал различать его голос. До меня доносился лишь шум воды и ветра, набрасывавшихся на дом. Сверло дрожало у меня в руке, когда я приставил его к голове негра – туда, куда указал мой друг. По моей коже струился ледяной пот. Эрмелинда что-то сказала, возможно, попросила меня не делать этого. Никто не хочет напрасных жертв ради себя, этого требуют лишь боги и короли.
– Я помогу тебе стать смелее, – услышал я шепот друга.
Я вспомнил святую Каталину, мученицу, в честь которой назвали сахарный завод и корабль, доставивший демона на остров. Ее приговорили к смерти на колесе, усеянном лезвиями, которые сломались от прикосновения руки Создателя и не успели причинить ей вред.
Но в тот вечер чуда не произошло.
Сверло вошло в кожу раба. Я перемещал его до тех пор, пока не обвел вокруг головы негра кровавый круг.
Огонь в камине шипел, дрова плевались искрами, когда из них наружу выходила вода.
Эрмелинда плакала, а я повторял:
– Я хочу, чтобы ты жила…
Я поместил сверло в другую точку на голове чернокожего и продолжил сверлить, проделывая небольшие отверстия в черепе. Мой друг и Высокий удерживали невольника, пока по его коже тонкими струйками текла кровь.
Ставни дрожали под натиском урагана. Я представлял себе сахарный завод «Санта Каталина»: снаружи пальмы и джунгли, согнувшиеся под ветром и дождем. Сломанные стволы деревьев, вздыбленная земля, вышедшие из берегов реки и мертвые животные – и все из-за разрушительного шторма.
Остальные рабы, как животные, забились в бараки, ожидая своей смерти; дня, когда мой друг или Высокий вновь проголодаются.
Мой друг показал мне, как вставить пальцы в проделанные отверстия и отделить кость от мембраны, защищающей мозг. Это было похоже на размыкание сухих губ после поцелуя.
Высокий спустил штаны и мастурбировал на глазах у негра, который, несмотря на боль, еще пребывал в сознании.
Я открыл дверь в другую реальность.
В моих руках была чужая жизнь.
Мой друг смеялся.
В камине трещал огонь.
Мой друг схватил меня за запястье и заставил погрузить руку в мозг раба. Желеобразная текстура расступалась под давлением моих пальцев. Я подумал, что это похоже на то, как нож входит в печень. По мере погружения моей руки в организме чернокожего что-то умирало. Его лицо дергалось, искажалось жуткими гримасами, глаза были широко распахнуты, будто он смотрел в кромешную тьму.
– Прочувствуй это, – сказал мой друг. – Его жизнь в твоей руке. Сожми ее, потяни наверх. Ты увидишь, как его душа растворяется между твоими пальцами.
Реальность походила на кошмар. Стоны удовольствия Высокого, когда он кончил, крики Эрмелинды, бессмысленные вопли раба… Казалось, дом разрушается под ударами бури, а пламя вырвалось из камина и поглотило нас.
Я сомкнул пальцы, стиснул мозг раба в кулаке. Масса поддалась и просочилась между пальцами.
До меня донесся собачий лай.
Рядом не осталось ни Высокого, ни Эрмелинды. Мой друг тоже исчез, как и стены дома. На месте, где прежде был сахарный завод, расстилались джунгли.
Слышался лай.
Неподалеку лежало животное, грязное и пускающее слюни. Его лапы покоились на земле, а желтые глаза сверкали.
Я подумал: это он, мой друг. Поездка в Африку навсегда его изменила. В него вселился какой-то древний демон.
Возможно, я воображал себе это, потому что предпочитал верить: случившееся только что было делом рук призрака, больного существа, а не человека. Не моего друга. Не меня самого.