Путешествие на пароходе походило на крестный путь. Все прекрасные ощущения ночи в отеле улетучились, уничтоженные ненавидящим взглядом Мауро, его недоверием и отказом от последнего поцелуя. Леонор, которую он, должно быть, нарисовал в своих мыслях, оказалась эгоистичной легкодоступной женщиной, способной продать жизни беглых рабов в обмен на собственное счастье.

Когда пароход пришвартовался в порту Гаваны, Леонор не вставала до тех пор, пока ей не напомнили, что пора высаживаться. Она с трудом поднялась, преодолевая головокружение. Она была погружена в свое горе, внутри ее как будто все умерло. На набережной выстроилась череда экипажей. Ехать к Кандидо не хотелось, но ей пришлось назвать кучеру улицу Беласкоайн, вполне осознавая, что тем самым она признает свое поражение. Неужели ее ждет только это – до конца своих дней оставаться с Кандидо?

Уже наступил вечер, когда Леонор вошла в дом. Гостиную освещал кровавый закатный свет. На фоне окна вырисовывался сгорбленный силуэт ее мужа. Кандидо был похож на горгулью, и Леонор не знала, будет ли он ругаться или просто посмеется над ее неудачей. Ей хотелось исчезнуть, забыться и прийти в себя лишь тогда, когда жизнь станет хоть сколько-нибудь сносной. Кандидо, пошатываясь, подошел к ней. Стакан в его руках искрился в лучах заходящего солнца.

– Похоже, поездка в Матансас не принесла ожидаемой пользы, дорогая. Никогда не видел тебя такой бледной.

По его хриплому голосу, рассеянному взгляду и запаху алкоголя Леонор поняла, что Кандидо пьян. На столике неподалеку стояла открытая бутылка виски.

– Я устала и хочу лечь спать.

– Я еще не закончил, Леонор. Знаешь, я ведь тебе верил. Я и вправду думал, что ты хотела поехать в Матансас, чтобы лучше понять героиню, роль которой тебе предстоит сыграть. И вспоминать-то смешно, я даже гордился тобой.

– Так и есть, для этого я и уезжала.

– Где та рабыня?

– Она не рабыня, а свободная женщина.

– Ты уезжала с ней. Где она? Это она отвела тебя к галисийцу с сахарного завода? Да?

– Не знаю, о чем ты говоришь. Ты пьян.

– На этом острове ничего невозможно утаить, тем более от меня. Я заподозрил неладное, когда в «Магнолии» заметил твое волнение при новости о пропаже одного из галисийцев. Арсенио сказал мне, что ты слишком печешься о его судьбе, но я ответил, что это просто абсурд! Сказал: «Моя жена верна мне, я полностью ей доверяю». Да, я так ему и сказал, а что теперь? Ты бросилась в объятия этого парня, словно какая-то профурсетка!

– Я не собираюсь выслушивать подобные оскорбления! – возмутилась Леонор. – Спокойной ночи.

Леонор поднялась в свою спальню и попыталась отдышаться. Распахнув окно, вздохнула полной грудью. Ночь сгущалась, и Сан-Ласаро постепенно погружался в тень. Она чувствовала тяжесть в груди и была смутно благодарна Кандидо за то, что он был груб и дал ей повод уединиться. Однако стоило Леонор раздеться и лечь в постель, как дверь в спальню распахнулась.

– Я требую, чтобы ты рассказала мне правду! – резко сказал Кандидо. В руках он по-прежнему держал стакан виски. – Думаю, я ее заслужил. Я пошел на огромный риск, спасая тебя от того полицейского и от тюрьмы в Испании. Я предложил тебе все, что у меня было, лишь бы ты стала здесь счастлива: театр, чтобы ты могла играть на сцене, деньги, чтобы ты ни в чем себе не отказывала, мое положение в обществе, наконец…

– Я благодарна тебе за это.

– Но сейчас я думаю, что ты с самого начала смеялась надо мной! Я требую правды, Леонор!

Кандидо пошатнулся на пороге, с трудом удержав стакан. Леонор стало его жаль: с момента их встречи в Мадриде она использовала Кандидо ради его богатства, а после свадьбы – ради защиты. Возможно, Мауро отчасти был прав – Леонор на Кубу привела не судьба, а ее собственные решения. Она слишком долго играла роль, которую ненавидела. Пришло время снять маску, какими бы ни были последствия.

– Я думала, что смогу стать твоей женой. Я старалась, но не смогла.

– Ты любишь другого.

– Нет… Думаю, нет. Не с самого начала. Но не стану лгать – сейчас я влюблена в другого мужчину.

– В того галисийца?

– Да.

Кандидо кивнул и с такой силой сжал стакан, что тот чудом не разлетелся на множество осколков.

– Я не позволю, чтобы вся Гавана узнала, что ты спишь с беглецом! – Он швырнул стакан в стену, осколки разлетелись во все стороны, некоторые упали на тумбочку у кровати Леонор.

Кандидо начал расстегивать ремень. Леонор гордо на него посмотрела:

– Собираешься меня избить?

– Раздевайся.

– Я хочу спать, Кандидо. Я устала.

– Будешь выполнять супружеский долг.

Лучше бы Кандидо ее ударил. Она покорно лежала в постели, понимая, что лучше не сопротивляться. Она пыталась смягчить яростные толчки своего мужа, вспоминая только что пережитую ночь с Мауро. Ночь, которая подвела итог ее жизни: радость, пусть даже мимолетная, всегда влечет за собой разочарование, боль и печаль. Леонор не понимала, почему так уверенно вела себя на крыше, почему предлагала Мауро вернуться с ней в Гавану вместо того, чтобы сбежать с ним в паленке. Они бы могли сейчас вместе взбираться на гору – теперь это уже не казалось ей таким ужасным: двое влюбленных против всего мира, в борьбе за совместное будущее.

Но Леонор сделала выбор – покорно лежать под жилистым телом Кандидо, от которого разило спиртным. То, что он делал с ней сейчас, было продиктовано жаждой мести, а не стремлением получить удовольствие. Его глаза снова стали как у рептилии, как тогда, когда она так испугалась на корабле. Они снова сверкали – пьяные, полные стыда и беспомощности, будто насилие над женой могло восстановить его попранную честь.

Когда Кандидо ушел, Леонор попыталась забыться, но не смогла. Ей казалось, что ее жизнь кончена. Она закрыла глаза, как будто этого было достаточно, чтобы умереть. Она засунула руку под подушку и вдруг почувствовала укол: в указательный палец впился крошечный осколок разбитого стакана. На коже выступила капелька крови. Леонор промыла ранку, забинтовала палец. И как ни странно, но это пустяковое событие вернуло ее к жизни…

Леонор вдруг ощутила потребность уйти отсюда, поговорить с кем-нибудь. Ей стало не по себе в этом огромном доме. Она быстро оделась, незаметно выскользнула из дома и направилась к сеньорите Бру. Дружба между ними была выше любых разногласий, Амалия доказала это на танцах в цирке Альбису. Леонор думала о том, что расскажет подруге – о встрече с Мауро, о вспыхнувшей между ними страсти, о последовавшем разрыве и о жестоком наказании Кандидо. Амалия наверняка найдет слова утешения и даст мудрый совет, и Леонор уйдет от нее, немного воспрянув духом.

Она так отчаянно нуждалась в этом разговоре, что не обратила внимания, что дверь дома Амалии приоткрыта. Леонор прошла по комнатам в поисках прислуги, но никого не нашла. Рикардо тоже нигде не было видно – возможно, он был в постели с Амалией. Леонор заметила выдвинутые пустые ящики, будто кто-то вломился в дом и забрал все ценное. Окна были распахнуты, словно кто-то хотел проветрить комнаты… Сквозняк покачивал кисточки на уголках скатертей, шевелил бахрому подушек, гобелены на стенах. Леонор с опаской поднялась по лестнице, остановилась у двери в спальню Амалии и прислушалась – на случай, если подруга все-таки была со своим любовником. За дверью было тихо.

Леонор робко постучала в дверь, позвала Амалию по имени и, не дождавшись ответа, открыла дверь. Ее глазам предстало ужасное зрелище: сеньорита Бру сидела, прислонившись к спинке кровати. Простыни под ней превратились в кровавое, еще не высохшее море. Глаза были широко распахнуты, и в них читалось невыносимое страдание. На полу у кровати лежали ее светлые волосы вместе с верхушкой черепа, который кто-то вскрыл, чтобы вставить ей в мозг две палочки, соединенные в форме креста. По лбу сеньориты Бру стекало красное желеобразное месиво.