Дни шли, а Леонор не находила себе места. Солнечный свет на улице не мог разогнать мрак, окутавший ее сердце. Она тяжело переносила отсутствие новостей о Мауро. Леонор почти перестала есть, у нее постоянно болел живот. Единственным проблеском в этой тьме стала встреча Росаны с матерью.

– Ты не узнаешь ее, Идалина?

Росана с Идалиной смотрели друг на друга, словно две незнакомки, ни одна не решалась сделать первый шаг. Они знали о существовании друг друга и переписывались, но не виделись с тех пор, как Росана была маленькой девочкой. В то время Кандидо купил Идалину, увез с сахарного завода «Магнолия» и сделал прислугой в своем доме. Теперь Росана превратилась в шестнадцатилетнюю девушку, и даже материнские чувства Идалины не могли преодолеть преграду, которая выросла между ними за время разлуки. Возможно, они и не узнали бы друг друга, если бы случайно встретились на улице.

– Росана?

– Ты Идалина, моя мать?

Наконец, преодолев себя, они обнялись.

– Дочка, я думала, что никогда тебя не увижу…

Леонор решила оставить их наедине, чтобы они могли хоть как-то наверстать упущенное за годы разлуки, и вдруг… впервые с прибытия на Кубу почувствовала отголосок настоящего счастья, пусть и чужого.

Росана осталась в особняке на улице Беласкоайн, и Леонор часто приходила к ней, чтобы послушать истории о Мауро.

– Его прозвали доктором. Он отличался от остальных галисийцев. Они с Томасиньо очень сдружились с Эмилиано. Томасиньо не повезло, но Эмилиано и Мауро удалось сбежать. Они смогли оторваться от Бидаче и его людей. Надеюсь, с ними все в порядке…

Леонор желала этого всей душой. Мауро, ее доктор-недоучка… Уже несколько дней она так называла его про себя. Леонор задавалась вопросом: то, что она чувствует к нему, – это любовь или просто фантазия, которая начала обретать реальные очертания, после того как она прочитала его страстное письмо? Они виделись всего раз в жизни, провели вместе одну ночь, прячась от погони на чердаке. Теперь Леонор казалось, что та ночь была полна нежности. К тому же никто не совершал ради нее ничего подобного: Мауро пересек океан, лишь бы ее увидеть. Поступок, продиктованный страстью, трогательный, безрассудный и в то же время отважный. Поступок героя какого-нибудь романа. Конечно, Леонор идеализировала Мауро, при встрече она может его и не узнать, как и случилось на сахарном заводе… Но таковы законы любви – ей свойственны пылкость чувств и опрометчивость действий.

Леонор было трудно сосредоточиться на репетициях с Пильдайном – ей снова все стало безразлично, она впала в болезненную меланхолию и даже не пыталась бороться с ней. Одиночество лишь подпитывало это состояние. Леонор так и не решилась навестить Амалию Бру после их последней ссоры и не могла рассказать Кандидо о причине своей грусти. Однако ее отсутствующий вид и мрачный взгляд не остались незамеченными.

– Разве ты не заметила, что в Гаване все веселятся? Это карнавальная неделя, твой первый бал-маскарад в цирке Альбису. Почему ты не радуешься? – спросил ее Кандидо. – Хочу снова увидеть ту Леонор, которая пела и танцевала на моей кровати в «Гранд-Отеле» в Мадриде.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Расскажи мне, в чем дело. Ты знаешь, я желаю тебе счастья: мой театр в твоем распоряжении, у тебя главная роль в спектакле. Я сделал все возможное, чтобы освободить тех галисийцев, несмотря на свою дружбу с Арсенио Боадой. Я даже принял в дом дочь Идалины, но ничего не помогает… Ты почти не улыбаешься, не выходишь из дома, не появляешься на репетициях. Что не так?

Леонор не говорила Кандидо, как ненавидит «Цветок тыквы» и что главной роли в нем она бы предпочла второстепенную в пьесе Аквилино Пардиньяса. Но Аквилино был упрям как мул и не позволил бы ей появиться в его спектакле: стоило Леонор повстречаться с ним, как на нее обрушивался поток оскорблений. И все же порой ее посещало желание навестить этого ворчуна. Леонор не знала, чего именно искала в его обществе – понимания или наказания за свои проступки.

Улица Бомбы уже стала Леонор знакомой – сутенеры, проститутки с погасшим взглядом и мужчины, незаметно выскальзывающие из дверей. В этот раз Леонор впервые увидела детей, играющих на булыжной мостовой. Им было не больше пяти-шести лет, и они были совсем одни. Леонор не удивилась бы, узнав, что их мама обслуживает очередного клиента, оставив детей на улице под присмотром соседок… Ее детство прошло в деревне, и она знала: за вполне милыми бытовыми сценками скрывается суровая, а подчас и жестокая, тяжелая жизнь бедняков. Ей стоило некоторых усилий прогнать непрошеные воспоминания о своей семье, оставшейся в Монтенегро-де-Камерос. Леонор давно их всех мысленно похоронила и удивлялась, если они воскресали в ее сознании, будто привидения.

Пардиньяс открыл ей дверь. На нем были короткие брюки и старая рубашка.

– Какая муха вас укусила? Зачем вы опять пришли? – недовольно спросил он.

– Хочу поговорить с вами и узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

– Я жажду справедливости! Но вряд ли танцовщица сможет мне ее дать. Еще вопросы будут?

– Неужели вы никогда не перестанете относиться ко мне с презрением?

– С вами тут все и так предельно вежливы. Всем известно, что вы замужем за работорговцем. Уверен, вам здесь даже кланяются. И вашему мужу тоже кланялись бы. А должны бы посадить его в колодки – да обратятся орудия угнетения против их создателей! Вот что сделает меня счастливым!

– Мой муж вовсе не работорговец… Напротив, он способствовал освобождению нескольких галисийцев, попавших в рабство. Он сообщил о них губернатору. Но я хотела поговорить не об этом. Объясните мне, как получилось, что пьеса «Цветок тыквы», премьера которой состоится в театре «Виллануэва», настолько плоха?

Пардиньяс довольно усмехнулся, будто Леонор наконец сказала что-то, достойное его слуха, и впустил ее в квартиру. Леонор стала читать ему отрывки из той ерунды, которую они репетировали: «Вазможныа, это от любимой, но ревность сдесь неотвратима: я вырву ейный клок волос…» Настроение Пардиньяса становилось все лучше, и наконец он расхохотался.

– Это еще и в стихах?!

– Местами. И они просто ужасны… Прошу, прочтите что-нибудь из своего.

Пардиньяс быстро вошел во вкус, и уже ничто не могло его остановить: в своей пьесе он рассказывал историю знатной африканской невольницы, которую лишили свободы и привезли на Кубу. Хозяин плантации оказывал ей знаки внимания, но она полюбила раба…

Рядом с печатной машинкой лежало несколько листков бумаги. Перебирая их, Пардиньяс признался, что переработал текст и теперь он отличается от первоначального варианта.

– Это и прежде был шедевр, но теперь… Теперь стихи Лопе де Веги или Шекспира выглядят на его фоне жалко и бледно!

– Вы позволите? – Леонор потянулась к страницам. Пардиньяс метнул в ее сторону предупреждающий взгляд. – Если текст таков, как вы утверждаете, то останется хорош даже в исполнении такой плохой актрисы, как я.

Пардиньяс никогда бы не признался в этом даже себе, но постепенно он проникся необъяснимой симпатией к этой танцовщице. Он протянул ей свою пьесу. Леонор прочла вслух монолог королевы-рабыни, где героиня признается, что не может разлюбить раба и преодолеть желание видеться с ним, хотя и понимает, что подвергает его большой опасности. Слова ее были полны отчаяния, и тут произошло непредвиденное: Пардиньяс пришел в восторг от того, как Леонор их произнесла. Он и представить себе не мог, что вульгарная сурипанта сможет прочесть этот монолог с надрывом и болью, будто сама испытывала похожие чувства. Закончив читать, Леонор расплакалась.

– Так читать может только влюбленная женщина. Признайтесь, я прав? – В голосе Пардиньяса больше не было и намека на насмешку.

Леонор с готовностью рассказала ему свою историю: и о той ночи, когда встретила Мауро в Мадриде, и о возникших потом проблемах, и о том, как она решила их, выйдя замуж. Рассказала она и о том, как увидела Мауро в колодках, о жалобе губернатору, о проверке сахарного завода и о побеге галисийца, которого она, сама того не ожидая, полюбила.

– Если бы я не был уверен в полном отсутствии у вас воображения, я бы сказал, что вы первоклассно сочиняете.

Леонор удивилась – в тоне Пардиньяса проскользнуло нечто, похожее на симпатию.

– Вы перестали казаться мне безвольной куклой, Леонор, и стали человеком. Более того, теперь я вижу, какой актрисой вы могли бы стать.

– Любой бы справился с таким текстом, как ваш. Нечасто встретишь столь точное описание мук любви.

– Нечасто? Да вообще никогда! Мне жаль жителей Гаваны, которым не доведется услышать эти слова со сцены!

– Но почему? Я не претендую на главную роль и понимаю: ее должна исполнить чернокожая актриса… И я могла бы убедить Кандидо вернуться к вашей пьесе. А сама я могла бы сыграть кого-то из второстепенных персонажей. Возможно, жену плантатора… Уверяю, я сумею влезть в ее шкуру…

Их разговор прервал звон стекла: в соседней комнате что-то упало на пол и разбилось. Сквозь закрытую дверь донесся хриплый кашель и нетвердые шаги. Аквилино встревожился и встал.

– Кто это? – спросила Леонор. – Я не знала, что у вас гости. Почему вы не сказали?..

– Сейчас неподходящее время. Поговорим в другой раз. Мы хорошо провели время вместе. Обещаю, я подумаю над возможностью вернуться в «Виллануэву».

Заинтригованная, Леонор распрощалась с автором и спустилась вниз, чтобы поговорить с Карминой, живущей на первом этаже. Она оставила ей немного денег – для нее и для Пардиньяса, а потом спросила о таинственном госте писателя.

– Это его приятель, – сказала Кармина, пряча деньги в кошелек. – Живет у него.

Возвращаясь на улицу Беласкоайн, Леонор полностью ушла в свои мысли. Ее поразила перемена в отношении автора к ней, после того как она прочла монолог.

Город готовился к празднованию карнавала, но Леонор не обращала на это внимания. Она вспоминала случившееся только что и переживала все эмоции заново. Африканцы шествовали по площадям и вдоль набережных с барабанами и в одежде, которую они, должно быть, носили у себя на родине. На один день они снова стали конго, мандинго, калабари… Свободными людьми, как остальные на празднике. Белые и черные люди в масках пели, кричали, нелепо пританцовывали и разыгрывали прохожих.

Вечером должен был состояться грандиозный бал, а пока он не начался, представители высшего общества Гаваны прогуливались в маскарадных костюмах по Камасада-де-ла-Рейна, Аламеда-де-Паула или Пасео-де-Марти. Жители выходили на балконы и бросали дамам цветы. Позже простой люд отправлялся на танцы, например, в Тиволи; другие шли в «Диораму», где для мужчин вход был платным, а для женщин – свободным. Многие предпочитали самое людное место – театр «Такон», но лишь избранные могли попасть в цирк Альбису и увидеть его потрясающие представления. Пикантности великолепным карнавальным вечерам придавала традиция скрывать лица под масками. Леонор выбрала белую – как платье, которое ей подарил Кандидо.

Бернардо, раб и главный конюший ее мужа, тоже был в маске – скорее для красоты, чем для интриги, ведь его алая ливрея с золотыми галунами оставалась неизменной. Кандидо надел черную маску.

Амалию Бру в красном платье и такой же маске, с распущенными волосами легко было заметить среди гостей цирка Альбису. Казалось, она думает только о собственном удовольствии, ничуть не заботясь, насколько вызы-вающе выглядит ее наряд в чопорном гаванском обществе. Музыканты, среди которых было несколько чернокожих, исполняли зажигательные африканские мелодии.

– Тебе нравится музыка? – спросила Амалия, обращаясь к Леонор. – Такое на улицах Гаваны обычно не услышишь… Ты должна потанцевать со мной, прежде чем явится какая-нибудь злобная старуха и назовет это музыкой рабов. Она точно заставит музыкантов играть что-нибудь скучное, вроде полонеза или экосеза!

Амалия вела себя так, будто они и не ссорились, и Леонор была ей за это благодарна. Она нуждалась в ее дружбе и боялась, что потеряла ее. Несмотря на хорошее настроение Амалии, Леонор не могла заставить себя кружиться в танце, радоваться и смеяться – это казалось предательством по отношению к Мауро.

– Что с тобой?

– Сама не знаю. У меня тяжело на душе после поездки в «Магнолию».

– Именно поэтому ты должна хорошенько повеселиться: я знаю, это ты заставила разбить колодки на заводе Арсенио и добилась свободы для галисийцев. У Энрике Олосаги теперь серьезные проблемы с губернатором, ведь именно на его корабле галисийцев доставили на остров.

– Знаю. Но по сути ничего не изменилось, – пробормотала Леонор, оглядываясь на танцующие пары в масках. Теперь ей стала понятна пассивность Амалии: как бы ты ни старался, все оставалось по-прежнему.

– Это не так. Теперь ты знаешь, что скрывается под масками и красивой одеждой. – Амалия указала на окружавших их людей: на музыкантов, на официантов в форме, снующих туда-сюда с подносами; на хорошо одетых белых мужчин, беседующих с хорошо одетыми белыми женщинами… Все они были в масках, изображающих счастье.

Радостное лицо Амалии вдруг посерьезнело. Она извинилась и покинула Леонор. У входа в цирк к ней подошел высокий статный мужчина. Искусно сделанная маска, изображающая морду тигра, полностью закрывала его лицо. Они говорили не более минуты, со стороны казалось, что они напряжены, возможно, даже о чем-то спорят. Потом сеньорита Бру отмахнулась от человека в маске тигра и ушла.

Леонор хотелось выяснить, кто же этот «человек-тигр», но он больше не попадался ей на глаза. Больше ее ничего здесь не удерживало, поэтому, извинившись перед Кандидо и сославшись на недомогание, она вернулась домой.

В полумраке кухни она обнаружила Росану. Рабыня собирала котомку для поездки в Матансас – она хотела оказаться там в первое воскресенье карнавала. Росана призналась, что у нее назначено свидание с Эмилиано. Впрочем, она сомневалась в том, что он сможет прийти. Но она все равно поедет, потому что живет только мыслью об этой встрече. От этого искреннего признания сердце Леонор забилось чаще. Если Мауро с Эмилиано, возможно, он тоже будет в Матансасе…

В тот же вечер Леонор попросила у Кандидо разрешения отправиться в путешествие. Она сказала, что хочет проникнуться духом простого народа, чтобы лучше сыграть в «Цветке тыквы», ведь ее героиня жила среди креолов. Кандидо эта причина не показалась достаточно веской – зачем ехать куда-то за сотню километров, ведь креолов полно и в Гаване.

– Мне кажется, я чувствую вдохновение, Кандидо. Мне хочется добиться успеха, чтобы ты гордился, когда увидишь меня на сцене. Пильдайн сказал, что матансасский акцент не встретишь на улицах Гаваны, так не говорят больше нигде на острове, поэтому я хотела бы съездить туда на карнавал.

Эти слова смягчили Кандидо – он был готов на все, лишь бы снова увидеть ту веселую беззаботную Леонор, с которой познакомился в театре-варьете. Ему показалось, что он уловил знакомый блеск в ее глазах – тот самый, который привел его в восторг, когда он смотрел «Молодого Телемаха». Леонор поцеловала его – впервые за долгое время, и он с улыбкой ушел в свою спальню, надеясь, что меланхолия жены наконец останется в прошлом.

Той ночью Леонор так и не сомкнула глаз…