Колокол безжалостно зазвонил в четыре утра, когда вновь прибывшие едва успели сомкнуть глаза.

Только вчера они вышли из поезда на станции Артемиса – Мауро увидел название, написанное краской на стене. Остаток пути до сахарного завода «Магнолия» они вслед за Рамиресом прошли пешком. Они были на Кубе – в неведомом краю. В ночной темноте слышались звуки животных, таившихся в зарослях, и отдаленный ритмичный бой барабанов, который сопровождал их всю дорогу.

– Это рабы, – пояснил Рамирес. – Так переговариваются те, кто находится на разных плантациях.

Томасиньо и Мауро тащили Галею, который сам не мог сделать ни шага. Его лихорадило и рвало водой, которую ему время от времени давали выпить.

Сахарный тростник покачивался на легком ветерке с тем же потрескиванием, какое издает огонь, пожирающий жнивье. На территории сахарного завода «Магнолия» было безлюдно. Они увидели только строения: склады, жилые помещения и бараки, куда Рамирес и отвел их. В бараке, куда зашли шестеро галисийцев, пахло конюшней, но они так устали, что не обратили на это внимания. Наконец-то можно было лечь, пусть и на подстилку из грязной соломы. Прежде чем погрузиться в сон, Мауро подумал о тайном языке барабанов. О чем рабы рассказывают друг другу? Какие истории не дают им покоя всю ночь напролет? Может быть, воспоминания о земле, которую они покинули? И за миг до того, как заснуть, Мауро вспомнил код, который сам использовал, передавая сообщения бунтовщиков.

И вот в четыре утра Рамирес уже выталкивал их из барака, а колокол продолжал звонить.

– Ему нужна помощь. – Мауро сидел на полу, удерживая голову Галеи между его ног, чтобы тот не захлебнулся рвотой. Взгляд мальчика был блуждающим, глаза будто искали помощи.

– Это из-за жары, – отрезал Рамирес. – Через несколько дней все будет в порядке.

– Но это может быть чума. Его рвало черным.

– Кем ты себя возомнил? Ты что, доктор?!

Рамирес рывком поднял Мауро и вышвырнул во двор, где толпились мужчины, готовившиеся к работе. Большинство из них были чернокожими. Со временем Мауро научился их различать: темные и сильные – конго; высокие и горделивые, как Рамирес, – мандинго; самые свирепые – калабари… Было среди них и несколько китайцев – они не обращали внимания на суету африканцев и покидали бараки с тоскливой покорностью вьючных животных.

– Они тебя не укусят, – пошутил Мауро, увидев перепуганного Томасиньо: мальчик испугался еще сильнее, чем при встрече со Святой Компанией.

– Давайте на выход! – Рамирес велел им покинуть барак.

– Что мы здесь будем делать, Мауро? – спросил Томасиньо.

– Работать, – ответил тот. – Заработаем денег, чтобы отправить родителям в Суточао и наладить свою жизнь на острове.

Однако в мыслях у него было совсем другое. Вопрос испуганного мальчишки, который никогда далеко не уезжал из родной деревни, не видел ни чернокожих, ни выходцев с востока и, само собой, испытывал страх перед неизвестностью, заставил Мауро отказаться от прежнего оптимизма. Их поселили в одном бараке с рабами, и Рамиреса нисколько не заботило здоровье Галеи. Никто из испанцев не вышел их встретить. Где обещанные представители компании «Ромасанта», которые должны были их встретить?

Солнце еще не взошло, однако ночное небо постепенно начинало розоветь. Рассвет не заставит себя долго ждать. Работников собрали во дворе. В центре его стояла вышка с колоколом, в который били до тех пор, пока все не отправились на плантацию. По периметру двора находились основные постройки владения. Два убогих барака с крошечными окошками резко контрастировали с нарядным двухэтажным особняком. Путь к Большому дому, как назвал его Рамирес, шел через ухоженный сад по тропинке, обсаженной тополями.

– В Большом доме вам делать нечего. Никому туда не ходить без приказа. Ваше дело – море тростника.

Мауро посмотрел в ту сторону, куда указал Рамирес. В нескольких сотнях метров от них раскинулась плантация. Та самая, что несколько часов назад, когда они только приехали, потрескивала от жары, как цикада. Рамирес был прав: плантация и правда напоминала море, поглощавшее срезающих тростник африканцев и китайцев. Стоило работникам приблизиться, как море затягивало их, зеленые волны колыхались под легким ветерком.

– Доктор? Что еще за доктор?!

Мауро понял, что речь идет о нем. Он увидел Рамиреса рядом с худым загорелым испанцем с рыжей бородой, не скрывающей шрама у него на щеке. Рыжий был в кожаном жилете поверх белой рубашки, с повязанным на шее шелковым платком и в странной шляпе с низкой тульей – из черного войлока с красной лентой. Это был Альфонсо Бидаче, он собирался объяснить новоприбывшим правила работы.

– Управляющий сахарным заводом к тебе обращается! – рявкнул Рамирес, глядя на Мауро.

Мауро понимал, что лучше не выделяться среди других галисийцев, но не мог и не хотел отступать.

– Галеа выворачивает с тех пор, как мы ступили на остров. Рвота черная, это может быть признаком чумы.

– Тебе-то откуда знать?

– Я не уверен, сеньор, но однажды я видел больного чумой, и его рвало так же.

Бидаче приблизился к нему, понимая, что одно его присутствие внушает страх. В кобуре на боку виднелся револьвер, а в руках он держал кожаный хлыст, которым поигрывал, с надменной улыбкой оглядывая Мауро с ног до головы.

– Хорошо, доктор, мы отведем вашего друга к врачу. Можешь быть спокоен. – Он снял войлочную шляпу и провел пальцами по сальным волосам, разделяя их на пряди.

Бидаче сразу забыл о Мауро и прошелся перед остальными, будто это был какой-то нелепый военный смотр. Томасиньо уставился в землю, и Мауро понадеялся, что Бидаче не станет вымещать на мальчике свое недовольство.

– Я управляющий на этих плантациях, – наконец заговорил Бидаче. – И здесь только одно правило: слушаться моих приказов. Ясно? Когда я говорю «есть» – вы едите, говорю «спать» – спите, если я сказал «работать» – вы работаете. Если прикажу прыгать с обрыва – прыгнете не задумываясь. Вопросы? Вот и хорошо, вопросы я не люблю. Сегодня вам покажут, как срезать тростник. А завтра начнете работать в том же темпе, что и остальные.

– Сейчас сухой сезон, – объяснил Эмилиано, долговязый африканец, гибкий, как сахарный тростник, который они должны были срезать. Ему было уже больше двадцати лет, но в его лице еще оставалось что-то детское. – Сейчас самое подходящее время для работы. Работаем по шестнадцать часов в сутки. Нужно сре́зать весь тростник до того, как начнется сезон штормов.

Едва рассвело, как все начали страдать от жары. Из-за высокой влажности воздух становился липким и будто сопротивлялся каждому движению. Мауро сомневался, что способен проработать шестнадцать часов в таких условиях.

– Берешь тростник и срезаешь как можно ближе к земле. Будешь срезать слишком высоко – придется иметь дело с Бидаче, от его взгляда ничто не ускользает.

Мауро повторял движения за Эмилиано. Он взял тростник и срезал его серпом. Тростник оказался намного жестче, чем казалось на первый взгляд, некоторые стебли достигали в высоту трех метров. Затем следовало удалить листья – некоторые легко можно было оборвать руками, для других требовался серп. Нужно было постоянно быть бдительным: одно неверное движение – и останешься без пальцев. Оставшиеся без листьев стебли нужно было разрезáть на три части, а потом связывать листьями в снопы по пятьдесят штук.

– Срезанные листья, которые не использовал, оставь на земле, возле корней, так они их защитят, – сказал Эмилиано.

Мауро потерял Томасиньо из вида: к нему приставили в качестве наставника одного из китайцев. Посреди моря сахарного тростника Мауро лишь ощущал присутствие других рабочих и слышал звук опускающихся серпов. Он надеялся, что у Томасиньо не возникнет особых проблем: тот ведь был более привычен к работе в поле, чем он сам.

Внезапно Мауро с удивлением почувствовал на себе чей-то взгляд. В нескольких десятках метров среди тростника стоял седовласый африканец с лицом, покрытым такими глубокими шрамами, что они напоминали складки кожи, и наблюдал за ним. Мауро прекратил работать и почувствовал странную дрожь. Старик исчез. Не успел Мауро обратиться к Эмилиано за объяснением, как тот сам заговорил:

– Не пытайся его найти и в следующий раз не глазей так. Никто не смотрит Колдуну в глаза. Он говорит с духами и может настроить их против тебя. Давай бери серп. Продолжай работать, а то Бидаче увидит, что ты бездельничаешь, и тебе не поздоровится.

Трое мужчин привезли телегу, чтобы погрузить на нее снопы. Пока шла погрузка, работники могли попить воды из кувшинов. Над морем сахарного тростника показался Бидаче верхом на лошади: он пристально следил за работой, словно ребенок, который часами готов наблюдать за суетливой жизнью муравейника.

– Вы когда-нибудь видели владельца завода? – спросил Мауро.

– Господин Боада не имеет дела с рабами. Когда он приезжает, то обычно не выходит из Большого дома, – ответил Эмилиано, вытирая пот.

– С колонистами он тоже не общается? Нам говорили, тут будут представители компании «Ромасанта». Мне нужно обсудить мой контракт… или нужно обратиться к Бидаче?

Эмилиано усмехнулся, словно услышал хорошую шутку, и, продолжая срезать тростник, повторил, что Мауро нужно вернуться к работе. Послышалось ржание лошади управляющего. Затем раздался его голос:

– Ты по-прежнему отстаешь! Все никак не научишься, китаец? Черт бы тебя побрал!

– Что тебя рассмешило? – негромко спросил Мауро у Эмилиано.

– Ты что, еще не понял, где находишься?

Мауро не успел ответить: над плантацией разнесся крик, полный боли. Свистящий звук рассек воздух, и, обернувшись, он увидел, как хлыст Бидаче взмыл над морем тростника, а затем вновь опустился, рассекая воздух подобно молнии. Раздался звук удара, и легко можно было представить, как хлыст рвет кожу. Снова раздался крик.

– Китайцы, как и вы, прибыли сюда по контракту, но на них сразу повесили кучу долгов: за проезд, за еду, за все, что в голову взбредет… Эти долги, доктор, выплатить нельзя. Китайцы уже давно перестали называть себя колонистами. Ты тоже вскоре забудешь об этой глупости и поймешь, где оказался. Мы, черные, себя не обманываем. С первого дня стало ясно, что мы здесь рабы.

Рамирес и еще один мужчина унесли китайца, потерявшего сознание. Его рубаха была разодрана, а спину заливала кровь.

– Тебя тоже высекут, если будешь плохо работать. Если от тебя будут проблемы, попадешь в колодки. Поверь, тебе это не надо.

Солнце жгло кожу. Эмилиано улыбался, не выбиваясь при этом из рабочего ритма. Вскоре Бидаче снова поехал между рядов тростника. У Мауро кровь стучала в висках, его тошнило от жары. Оставшиеся часы он работал молча, к концу дня на его руках появились мозоли. Он так устал, что перестал ощущать свое тело. Несмотря на это, ярость и осознание своей наивности росли в нем с каждой секундой, словно ленточный червь, который завелся в желудке и мало-помалу захватывает все место внутри. Этот червь поднимался по пищеводу, чтобы в конце концов выбраться наружу.

Уже стемнело, когда работникам разрешили вернуться в барак. Все внутри Мауро кричало и протестовало против ловушки, в которую он угодил, но вылилось это лишь в мучительный хрип, вырвавшийся из груди, когда он встретился с Томасиньо. У него не было сил даже выслушать рассказ своего друга о прошедшем дне. Он не мог думать ни о чем, кроме очертаний Гаваны прошлой ночью, которые видел из поезда и оставил далеко позади. Леонор. Они с ней могли быть так близко друг от друга, но как Луна никогда не коснется Земли, так и Леонор навсегда останется недостижима для него.

Когда работники зашли в барак, они увидели болтающееся на одной из потолочных балок тело. С рассеченной спины мертвеца еще капала кровь. Мауро понял: это тот китаец, которого высекли на плантации.

– Большинство китайцев в конце концов вешаются, – объяснил Эмилиано, и Мауро испугало то, что тот воспринимал произошедшее как что-то обыденное. – Им здесь невыносимо. Они умирают от голода и жажды, топятся в реке или перерезают себе горло серпом. Иногда даже вешаются на собственных косичках…

– Галеа мертв, – через мгновение сказал Томасиньо.

«Что мы здесь делаем?» Вопрос, который он задал себе, когда их первый раз втолкнули в барак, все еще звучал в голове Мауро. Ответа он не находил, но долгих размышлений себе не позволял: это мешало думать о Гаване. Тем не менее под конец первого рабочего дня ответ стал предельно ясен: «Мы приехали сюда, чтобы умереть».

Но Мауро не решился произнести эти слова вслух.