Идалина помогла Леонор раздеться. У Леонор никогда не было горничной, и ей по-прежнему было трудно привыкнуть к тому, что ей помогают, будто она сама ни на что не способна.

– Я вполне могу и сама надеть ночную рубашку. Сядь, пожалуйста. Давай лучше поговорим. Мне пока не хочется спать. Ты устала? Может быть, хочешь уйти?

Знакомство с сеньоритой Бру изменило настроение Леонор, которую не покидала грусть с самого отъезда из Испании. Она впервые с интересом смотрела по сторонам и ощущала свою сопричастность к людям и окружавшему ее миру.

Идалина относилась к ней с материнской нежностью – еще с тех пор, как они познакомились на корабле, но Леонор тогда почти не обращала на служанку внимания. Но теперь ее интересовало все. Откуда Идалина родом? Замужем ли она? Чем занимаются слуги в свободное от работы время? Как долго она работает в доме ее мужа?

Леонор решила начать с начала.

– Назови свое полное имя, пожалуйста, – обратилась она к Идалине.

– Меня зовут Идалина Серра, сеньора. Сеньор дал мне свою фамилию, – смущенно ответила служанка.

Ей не было и сорока, хотя в движениях и взгляде уже чувствовался груз прожитых лет. Леонор, не колеблясь, обратилась бы к ней за советом: она была уверена, что многие так и поступали, убежденные в мудрости служанки.

– Он тебя удочерил?

Идалина стала объяснять – осторожно, словно человек, впервые переступавший порог чужого дома. Она была еще ребенком, когда ее забрали на корабль в устье реки Галлинас в Африке. Ее привезли на Кубу и продали, она несколько лет работала на сахарных плантациях в провинции Сьенфуэгос и Карденас, а потом сеньор Кандидо купил ее и сделал служанкой. Он дал ей христианскую фамилию: на острове у господ так принято поступать со своими рабами.

– Мне повезло. Работать на кофейных или тростниковых плантациях тяжело.

– Но ты ведь не все время работаешь? – Леонор чувствовала, служанка чего-то недоговаривает, но не понимала почему: то ли боится, то ли не хочет расстроить белую госпожу. – Не бойся, ты можешь мне доверять. Я жена Кандидо, но, скажу по секрету, я никогда не была сеньорой. Я голодала и сама зарабатывала на жизнь. Так я стала актрисой. Ну, не совсем актрисой, а сурипантой, танцовщицей и певицей, которых в Мадриде часто путают с уличными женщинами. Понимаешь?

Идалине было не по себе от такого внимания. Она ощущала себя домашним питомцем, которому хозяин внезапно решил излить душу. Они были совершенно разными: Леонор – белая, Идалина – черная, их миры различались, как океан и пустыня.

Однако сеньора продолжала расспросы, и пришлось отвечать. Идалина рассказала, что рабы тоже иногда отдыхают, но по-своему: например, ходят танцевать в портовые таверны. Их танцы отличаются от национальных кубинских дансонов и контрдансов на приемах во дворце губернатора, а их вера отличается от той, что проповедуют католические священники.

– Иногда мы используем христианские имена, чтобы влиться в общество, но за ними мы скрываем наши истинные имена, которые поддерживают в нас африканский дух. Он силен, и, когда мы умираем, наши души возвращаются на землю, где мы родились.

Время шло. Волнение, вызванное знакомством с Амалией Бру, улеглось, и Леонор погрузилась в неведомый ей доселе мир, куда Идалина позволила ей заглянуть. Она думала о духах, в которых эти люди верили, и о призраках, которые томятся рядом с нами, но являются немногим, лишь тем, кто способен их видеть. Похоже, для Идалины все это было реально. Леонор пока удалось увидеть лишь малую часть ее мира, но само его существование завораживало.

– Ты так и не сказала, есть ли в твоей жизни мужчина?

– Был, – призналась служанка, но сразу же поднялась на ноги. Она испугалась, что была чересчур откровенной.

– Что с ним стало?

– Он умер. Я была беременна и… родила девочку, но… Они разлучают нас с нашими детьми. Забирают их, чтобы не мешали работать. Потом меня купил сеньор и увез в Гавану.

– А как же твоя дочь?

На черную кожу Идалины упал розоватый отблеск. Неужели они проговорили до рассвета? Но свечение становилось ярче, Леонор подошла к окну и увидела, что дом напротив пылает.

Подобно бойцам, занимающим позиции во время внезапного нападения, слуги покидали свои комнаты на чердаке и бежали вниз по лестнице. У некоторых в руках уже были ведра с водой. Завернувшись в шаль, Леонор вышла вместе с Идалиной на улицу. Из окон стоявшего напротив двухэтажного здания, расположенного рядом с Домом милосердия, вырывалось пламя. Соседи сбежались тушить пожар. Среди них был и Кандидо, дающий указания только что прибывшей группе гражданских гвардейцев. Но ошеломленная Леонор быстро потеряла его из виду.

– Прошу, вернитесь в дом! – взмолилась Идалина.

Леонор, не обращая внимания на ее слова, подошла к людям, пытавшимся потушить пожар. Огонь мог перекинуться на остальные здания, сжечь весь квартал, в том числе и ее собственный дом. Из черного хода горящего здания выбежала собака. Она тоже была охвачена пламенем, но никто не обращал на бедное животное внимания. Собака выла. Леонор не знала, как ей помочь, и накинула на нее шаль, чтобы сбить пламя. Собака упала на землю, выбившись из сил. Когда Леонор опустилась рядом на колени, она обнаружила, что животное еще дышит. Она попыталась сбросить шаль, но та прилипла к собачьей коже: стоило ей потащить угол ткани, как та стала тянуться, точно смола.

Внезапно в дверном проеме, из которого выбежала собака, Леонор увидела темный силуэт. Там был мужчина! Обнаженный, он шел нетвердыми шагами, казалось, он вот-вот упадет. Мужчина пытался добраться до выхода. Леонор вскочила и стала звать на помощь, но ее голос потонул во всеобщем шуме. Она отыскала взглядом Кандидо – тот помогал носить ведра с водой из Дома милосердия.

Леонор услышала звук, похожий на плач новорожденного, и обернулась. Мужчина в доме сделал еще несколько шагов среди бушевавшего пламени. Леонор приблизилась к двери, пытаясь разглядеть мужчину, и наконец решилась войти. Огонь сожрал его кожу, оставив сплошную рану, но лицо несчастного показалось ей знакомым. Она узнала его по заячьей губе, которую видела всего несколько часов назад, когда была на приеме у губернатора. Коллантес! Имя тут же всплыло в ее памяти. Он был весь в крови, и на несколько секунд Леонор показалось, будто ему оторвало верхнюю часть черепа, на несколько сантиметров выше бровей. От волос мужчины не осталось и следа. По лбу стекала кровавая масса, а сверху в нее было воткнуто нечто, похожее на покосившееся распятие. Леонор собиралась войти в дом, когда чья-то рука схватила ее: Боада остановил ее. Мгновение спустя балки верхнего этажа обрушились и погребли Коллантеса под собой.

Боада успел оттолкнуть Леонор, прежде чем взметнувшееся пламя задело их. Леонор упала на землю рядом с мертвой собакой. Она пыталась описать то, что увидела, но из ее рта вырывались лишь бессвязные звуки.

– Вы едва не совершили непоправимое! – резко сказал Боада.

– Что ты делаешь? – к Леонор подбежал испуганный Кандидо.

Опустившись рядом с Леонор на колени, он обнял ее. Она не могла отвести взгляда от языков постепенно слабеющего пламени. Когда оно наконец погасло, их глазам предстали обугленные руины, похожие на скелет, извлеченный из земли.

– Коллантес, – удалось выговорить Леонор.

– Знаю, это его дом, – кивнул Кандидо.

– Я бы не удивился, если бы узнал, что дом подожгли специально. Коллантеса многие ненавидели… – услышала она бормотание уходящего Боады.

То, что Леонор увидела, наверняка было галлюцинацией, порождением измученного воображения. Чем еще объяснить явившегося ее глазам Коллантеса, блуждавшего по горящему дому с изуродованной головой и стекавшей по его лбу какой-то жуткой массой?