После той ночи, когда произошел пожар, Леонор не переставали сниться кошмары: обнаженный, охваченный пламенем Коллантес. Ей слышался его по-детски жалобный плач, мерещился вскрытый череп с крестом, воткнутым в мозг. Это была единственная деталь, которую Леонор опустила, рассказывая Амалии о случившемся. Она была уверена, что это ей просто привиделось.

– Как быстро прибыл Боада? – Амалия была заинтригована, узнав, что Леонор с самого начала была на месте событий. – У него дом неподалеку отсюда, на улице Компостела. Не представляю, что он делал в квартале Сан-Лазаро так поздно… – задумалась она, но вскоре уже равнодушно улыбалась.

Сперва Амалия и Леонор зашли в самые дорогие местные магазины – «Рикла», «Обиспо» и «O'Райли», а потом сели за столик в кафе «Ла Доминика». Официант подал им конфеты и лимонад.

– Могу я спросить, что у тебя с Боадой? – поинтересовалась Леонор.

Она заметила, как тот занервничал, когда Амалия появилась на званом вечере во дворце губернатора. Они и танцевали вместе! Кандидо как-то сказал, что сеньорита Бру – одна из самых завидных невест острова: не только красива, но и богата благодаря огромному состоянию, которое она получила от родителей.

– Он сделал мне предложение, – пояснила Амалия, а потом едко добавила: – Он «хороший человек».

Леонор рассмеялась, вспомнив, что такими же словами описала своего мужа. Амалия встала – ей хотелось показать Леонор одно живописное место в городе. Рикардо, домашний раб сеньориты Бру, повсюду ее сопровождавший, насторожился и сделал шаг вперед, будто готовился их защищать. Он нес покупки, держась в нескольких метрах позади, но не спускал глаз со своей госпожи. Леонор заметила, как Рикардо смотрит на Амалию – как на самую прекрасную картину в музее. Он был в парадной одежде, как и все слуги в богатых домах, и был похож не на раба, а на африканского принца, оказавшего честь их сопровождать. Амалия как-то сказала, что Рикардо – калабари, но Леонор еще было трудно различать африканцев, и она все еще путала мулатов с квартеронами, конго, мандинго и ганго…

Рынок «Кристина» на площади Вьеха в Гаване оглушал хором экзотических наречий и поражал изобилием разнообразных плодов. Здесь возвышались груды апельсинов, манго, ананасов и бананов, пирамиды кокосов, которые продавцы вскрывали искусными ударами мачете, чтобы покупатель мог выпить их сок. Некоторые покупали сахарный тростник и сосали его как конфету. Амалия Бру называла Леонор все, что встречалось им по пути: сахарные яблоки, сапота, красные маммеи…

– Кокосовая вода очень сладкая. Дома я дам тебе попробовать ее с бренди, поймешь, как это вкусно…

Торговые ряды занимали большую площадь, вымощенную камнем. В центре находились продуктовые лавки, и продавцы выкрикивали названия своих товаров: овощей, тасаджо – вяленого мяса, которым питались бедняки, бобов, кукурузы и малоха (сухих кукурузных листьев и стеблей, идущих в пищу и на корм скоту). В тени галерей, окружавших площадь по периметру, торговали фруктами.

Леонор пыталась прогнать воспоминания о Коллантесе, заменить их новыми яркими впечатлениями, но картины гибели соседа преследовали ее. А вот Амалия уже обо всем забыла, словно Леонор рассказывала ей о каких-то пустяках. Так же реагировал и Кандидо. Однажды утром она спросила у него, установлена ли причина пожара.

– Если что-то и выяснилось, мне об этом никто не говорил. Но думаю, его смерти кто-то да обрадовался, – рассеянно отозвался муж, имея в виду, что у погибшего было немало врагов.

Вскоре Кандидо уехал к адвокату – разбираться с невыполненными контрактами. Когда Леонор вышла из дома, рабочие убирали последние обуглившиеся доски. Дом Коллантеса все-таки обрушился. Среди обломков наверняка нашли останки хозяина… Леонор надеялась разузнать что-нибудь о состоянии тела, но ни рабочие, ни наблюдавшие за ними солдаты не упоминали ни о каких необычных находках. Смерть Коллантеса нимало их не заботила.

Дни в Гаване потекли своим чередом. По утрам Леонор встречалась с сеньоритой Бру, днем гуляла на Пласа-де-Армас, а потом вместе с Кандидо сидела в кафе «Лувр». Там они часто встречали Боаду или Олосагу с женой. Гавана выглядела современной и ухоженной, настоящая столица метрополии, в отличие от Мадрида, который напоминал какой-нибудь город в колониях, думала Леонор. Ей даже стало казаться, что женщина, прогуливающаяся здесь по рынку, и есть настоящая Леонор, а сурипанта, танцевавшая в театре, – всего лишь копия, подделка.

Наступил 1867 год. 6 января прошел День трех королей, и после праздников город постепенно возвращался к обычной жизни. Трижды в день, в час ангела, когда читалась молитва «Ангел Господень», колокола гаванских церквей начинали свою перекличку. По задумке, они должны были звонить в унисон с колоколами главного собора, но этого не происходило: Леонор знала, что в определенное время на улицах поднимается такой шум, что разговаривать невозможно. Придется только молчать и слушать, даже если они будут в карете сеньориты Бру.

– Когда премьера? – громко спросила Амалия, оглушенная колокольным звоном.

– Кандидо считает, что мне понадобится всего месяц репетиций, но я не знаю, хватит ли этого. В Мадриде я просто пела и танцевала и у меня уж точно никогда не было роли, похожей на королеву-рабыню.

– Пильдайн – отличный актер. Уверена, ты сможешь на него положиться. Если он продолжит питаться рисом и бобами, ты сможешь в прямом смысле лежать на нем, как на диване.

Кандидо познакомил Леонор с Пильдайном пару дней назад в кафе «Лувр». Это был дородный мужчина с тонкими усиками, слишком выделяющимися на его лице. Возможно, когда-то он и был привлекательным, но те времена давно прошли. Леонор он показался больше похожим на шкаф, чем на героя-любовника, – наверное, в этом были виноваты рис и бобы. Ее неприятно поразило и то, что бо́льшую часть разговора за жареными бананами и шампанским он хвастался своим успехом. При этом Пильдайн, казалось, был настроен помочь Леонор – то ли из галантности, то ли из уважения к ее мужу.

– Завидую тебе, – вдруг сказала Амалия, когда они с Леонор вышли из дверей театра «Виллануэва» на улице Морро, построенного у крепостной стены, когда-то защищавшей город. – Мне бы тоже хотелось обладать каким-нибудь талантом.

Кандидо рассказал Леонор, что всего несколько лет назад театр назывался цирком «Хабанеро». В нем шли легкие спектакли, а иногда даже устраивали танцевальные вечера. После смерти графа Виллануэвы, строителя железной дороги на Кубе, театр переименовали в его честь. Именно тогда Кандидо купил его и модернизировал. Леонор в сопровождении сеньориты Бру прошла по проходу, разделявшему партер, и поняла, что ее муж скромничал, описывая театр. Зал вмещал в два раза больше зрителей, чем театр-буфф на улице Магдалены.

– Вон отсюда! Да как вам только в голову могло прийти явиться в храм искусства со своими буржуазными замашками?!

Леонор не сразу поняла, кому были адресованы эти гневные слова. В ее сторону, словно паровоз, мчался среднего роста мужчина с гривой спутанных волос. Казалось, рукава сюртука вот-вот лопнут от напора его мускулистых рук. За ним едва поспевал Пильдайн и, тяжело дыша, пытался его урезонить:

– Сеньор Пардиньяс, прошу, проявите сдержанность! – молился актер, но вскоре он совсем запыхался и отстал.

– Вы Аквилино Пардиньяс? – спросила Леонор, когда автор решительно встал перед ней, скрестив руки на груди. – Позвольте сказать, что «Королева-рабыня» – замечательная пьеса.

– Да, а еще солнце светит! Разумеется, это замечательная пьеса! Именно поэтому вы не будете играть в ее постановке. Уж точно не главную роль.

Вспыльчивость Пардиньяса была обратно пропорциональна его весьма скромному росту. Но говорил он так громко, что это было больше похоже на крик.

– Пардиньяс, – вмешался Пильдайн. – Вы ведь не видели ни одного выступления жены Кандидо Серры, владельца этого театра.

Автор с презрением посмотрел на актера. Ему не понравилось, что Пильдайн подчеркнул положение Леонор.

– Единственное, что имеет значение, Пильдайн, это то, что я вижу прямо перед собой. Эта женщина, без сомнения, красива, но под платьем, которое, разумеется, стоит своих денег, скрывается обыкновенная третьесортная артистка, сурипанта! Думаете, до этого острова не докатилась весть о популярности театра-буфф? Еще как докатилась – вместе с рассказами о пошлости репертуара и весьма посредственной игре актрис. Актрис, которые хорошо поют и танцуют, но выходят на сцену лишь для того, чтобы радовать глаз зрителей, а не служить Мельпомене. Нет нужды демонстрировать, насколько вы плохая актриса, сеньора Леонор. Тот факт, что вы не отказались от роли, говорит сам за себя: вы не только бездарны, но и очень самоуверенны.

– Не знаю, что вам сказал мой муж, – пробормотала Леонор, ошеломленная тирадой, которую Пардиньяс обрушил на нее. – Но, уверяю вас, я пришла со всем смирением и готова учиться.

– Учиться?! Со смирением?! – заревел Пардиньяс, точно его терзал злой дух. В зале была прекрасная акустика, и его голос оглушал. – Как вы собираетесь научиться быть черной?! И после этого вы говорите, что читали мою пьесу! Разве вы не заметили, что главная героиня – чернокожая рабыня? Не могли бы вы объяснить мне, как смирение поможет вам почернеть?!

– Да ладно вам, мистер Пардиньяс, – весело вмешалась Амалия. – Можно нанести на лицо сажу, этого будет достаточно. Так делали уже много раз…

Лицо Пардиньяса побагровело. В конце концов он издал хриплый звук, похожий на тот, с каким из трубы паровоза вырывается дым, и ушел, бормоча что-то себе под нос. Леонор готова была сквозь землю провалиться: она и не знала, что ее участие в постановке все еще под вопросом. Из-за столкновения с Пардиньясом она почувствовала себя нелепо.

– Какой характер! – драматично заметила Амалия, выходя вслед за ней из театра, когда Леонор понадобилось срочно глотнуть свежего воздуха.

– Он прав. Как я могу играть чернокожую рабыню?

– Но ведь это театр. Или ты думаешь, что в Гаване есть черные актрисы? Публика не пойдет на постановку, в которой будет участвовать негритянка.

– Но это несправедливо.

– На этом острове полно гораздо бо́льшей несправедливости, уж поверь. Иногда я думаю, что неплохо было бы поставить пьесу о жизни рабов, даже если бы в ней сыграла белая женщина.

Леонор с удивлением посмотрела на Амалию. Она всегда была веселой и беззаботной, но сейчас в ее голосе слышалась грусть – та, что обычно скрывает тяжесть на душе.

– Мы живем в одном из тех мест, где рабство узаконено, – проговорила Амалия. – Есть люди, которые относятся к африканцам как к животным, которых забивают, когда они стареют и больше не могут работать. Некоторые причиняют им боль только потому, что это позволено. Мы очень далеки от того, чтобы видеть чернокожих актрис на сцене.

Внезапно Леонор осенило – будто части целого наконец соединились. Кандидо рассказывал, что Коллантес занимал видное положение в городе на Юге Соединенных Штатов, и люди, которые жили там, не хотели расставаться с рабовладением. «Кто-то наверняка обрадуется его смерти», – сказал Кандидо.

– Коллантес был одним из таких людей, – произнесла Леонор. – Поэтому тебе его не жаль.

– На этом острове тоже идет революция, Леонор. Она мало чем отличается от той, что в Испании, просто ведется другими способами. Здесь не бывает открытых сражений.

Больше Амалия ничего не говорила на эту тему. Она вернулась к карете, где ждал Рикардо, ее раб. Леонор не хотелось думать, что Амалия имеет какое-то отношение к пожару, но ею снова овладело чувство беспомощности, которое она испытала во время плавания на корабле. Она снова стала игрушкой в руках судьбы. Революция, которая свела ее с Мауро, в конце концов заставила ее покинуть Испанию. Теперь, оказавшись на острове, она чувствовала себя во власти иных сил.

Леонор не знала, почему ей вдруг стало казаться, будто эти силы тоже как-то повлияют на ее жизнь.