Кощеев не соврал, обыск провели аккуратно, никаких вам вывернутых наизнанку шкафов, разбросанной одежды и перевёрнутой мебели. Только в прихожей переставили табуретку в другой угол, а в ванной все флаконы с полочки перекочевали на стиральную машину, и коврик не на полу лежит, а стоит в углу, свёрнутый в рулон, а в кухне на плите шаткая пирамида из сковородки и трёх кастрюль – впрочем, это может быть и не Особый отдел, суженый мой вечно ленится ставить посуду на место, – а в комнате…

Я прикусываю палец и с усилием моргаю, но эмоциональный груз прошедшего дня оказывается сильнее. В углу грустит горка подвядших лепестков, абы как сметённых с ковра, новое постельное бельё лежит на разобранном диване кривоватой стопкой, на подоконнике торчит букет роз, а рядом два хрустальных фужера и вазочка, полная белых и красных свечек-таблеток. Я живо представляю, как Сашка всё утро возился, чтоб устроить романтический сюрприз, – и больше не могу сдерживаться.

Комок в горле мешает дышать, внутри давит так, что меня складывает пополам. Падаю на край дивана, сгребаю попавшуюся под руку тряпку, утыкаюсь в неё лицом – и реву, с чувством, даже с подвываниями. Течёт из глаз, течёт из носа, тонкая ткань промокает в момент, и крошечная частичка разума, не поддавшаяся эмоциям, холодно подмечает, что макияж уже можно не беречь, а вот парадную наволочку, белую в розовое сердечко, фиг теперь отстираешь. Но да и леший с ней, с наволочкой, день испорчен куда сильнее, ну какая ж идиотская ситуация, такое ведь только в кино бывает и в книжках, и что теперь делать с этим всем, вот что?!

– Водички выпей, – негромко советуют сверху.

В руку тычется холодное и мокрое. Я пока не могу сказать, куда бы пойти Князеву с его водичкой, и только сердито мотаю головой. Он вздыхает, садится рядом, гладит меня по спине, прихватывает за плечи, легонько прижимает к себе.

– Справимся, Кать. Всегда справлялись. – Он делает небольшую паузу, а потом чуть повышает голос: – А если сегодня не успеем Сане шмотки завезти, то только в понедельник тогда. Нет, ну он, может, и перетопчется за испорченную свадьбу…

Молча пихаю его локтем, всхлипываю, пытаюсь вытереть глаза, замечаю на ткани разводы чёрного, розового и бежевого и поспешно прячу лицо обратно в наволочку. Как бы так умыться, чтоб не смотреть при этом в зеркало?

На борьбу с остатками макияжа уходит минут пятнадцать – красили меня если не на века, то до утра точно. Ужасно хочется влезть в душ целиком и, может, ещё немного пореветь, но я прикидываю, сколько времени придётся смывать парадную причёску, и откладываю этот квест.

Сашкину одежду на полке, как оказалось, проверяли особенно тщательно, и теперь майки там лежат вперемешку с носками, а спортивный костюм обнимает упаковку трусов. Князев подсказывает, что именно нужно положить на первое время, и мы вдвоём довольно быстро собираем увесистую сумку.

– Я сам съезжу, – говорит он. – А ты давай успокоительного своего ещё прими – и спать. Или хочешь, вернусь потом, с тобой посижу.

– Офигел? – уточняю без особого интереса. – Ещё не хватало первую брачную ночь провести с посторонним мужиком.

– Можно подумать, действительно первую, – хмыкает он. – Но я в целом и не претендую. У тебя просто вид такой, одну оставлять страшно.

Я ёжусь и разглядываю огрызки маникюра.

– Не надо, – говорю наконец. – Приведу себя в порядок и правда спать лягу, сил ни на что больше нет. И… спасибо.

Он молча кладёт ладонь мне на плечо и легонько сжимает. Несколько секунд мы стоим так, не глядя друг на друга, а потом он подхватывает сумку, выходит в коридор, обувается, обещает непременно позвонить – или нет, лучше написать, чтоб не будить лишний раз, и Кожемякину он тоже сообщит сам, и с утра надо будет созвониться…

Когда дверь за ним закрывается, становится так тихо и страшно, что я едва не бросаюсь следом, но всё же сдерживаюсь. Возвращаюсь в комнату, перекладываю спящего дракона из сумки на лежанку, достаю из шкафа другой комплект постельного белья, а этот лучше спрятать, и розы выставить на кухню, и свечки высыпать в ящик комода, а вон там, в шкафу, ещё одна, пропущенная Особым отделом, и…

Книги.

Сижу, сказал Сашка, за решёткой. В темнице сырой. Лермонтов, сказал – человек, который полгода готовил сестру к экзамену по литературе, а потом на свиданиях стихи мне читал и жаловался, что оно теперь из головы никак не выходит.

Открываю стеклянные дверцы, провожу пальцем по корешкам. Особый отдел сюда, кажется, не лазил, пыль, которую Сашке было велено вытереть аж позавчера, лежит на своём месте. Пратчетт, Толкиен, Достоевский, Гюго, Стругацкие, полка разноцветного современного фэнтези…

Пушкин. Коричневый том со скромной чёрной виньеткой на обложке, который я с удовольствием читала в школьные годы, а потом перевезла из родительского дома в надежде, что когда-нибудь захочется перечитать.

Не захотелось.

Но для тайника подошло идеально.

Я говорю себе, что бояться нечего, если б Сашка действительно интересовался злосчастной «пыльцой», то уж додумался бы не хранить её дома, а иначе Особый отдел уже нашёл бы и порадовался. Когда я открываю книгу, пальцы всё-таки чуть дрожат, однако между пожелтевшими страницами находится всего лишь визитка. Маленький картонный прямоугольник с белыми буквами на фоне тёмного и зловещего на вид леса: кофейня «Избушка лесника». А обратная сторона белая, и на ней надпись от руки, Сашкиным почерком.

«Если что случится, – читаю вслух, – приходи одна и спроси Матвея, он расскажет всё». Ну и что за шпионские шуточки?

Но Гошка всё ещё спит, а Князева, который мог бы дать мне совет или по шее, рядом нет. На часах начало девятого, ещё совсем светло, а кофейня, если верить визитке, всего через три улицы.

Итак, чего я больше хочу – пустырника или кофе?

Глупый вопрос. Пустырника, конечно, и спать, и чтоб проснуться – и всё хорошо, и Сашка рядом, и никакого Особого отдела.

Но жизнь такова, что мечты приходится «сбывать» своими руками. Наскоро оттираю с ногтей оставшийся лак, натягиваю вместо платья штаны, набрасываю джинсовку, а потом безжалостно бужу дракона и перекладываю его в рюкзак. Он там, кажется, почти сразу засыпает опять, но зато, если меня спросят, куда я попёрлась на ночь глядя совсем одна, мне будет что возразить.

На улице тепло и мирно: по детской площадке с грохотом и визгом носится компания ребят младшего школьного возраста, у соседнего подъезда общаются бабушки, вдоль заборчика неспешно идёт по своим делам полосатая кошка. В такой чудесный вечер совсем не хочется думать, что есть на свете злобные элементали, трупы и Особый отдел, однако приходится. Внутри что-то вздрагивает от каждого резкого звука, я поминутно озираюсь, то и дело порываюсь ускорить шаг и вообще чувствую себя персонажем фильма, в котором вот-вот что-то произойдёт.

Идти до светофора мне кажется ужасно далеко, я примериваюсь перебежать дорогу в неположенном месте, благо машин почти нет, а улочка узкая. Но стоит ступить на проезжую часть, как меня окликают.

– Нехорошо, Катерина Павловна, нарушать, – укоризненно говорит невесть откуда взявшийся Князев, помахивая белым пакетом с красно-зелёным логотипом ближайшего супермаркета. – А если псих какой на полной скорости из-за угла выскочит?

В первый миг я чувствую раздражение, потом включается здравый смысл, велящий немедленно рассказать представителю закона о визитке и кофейне. Но прежде чем я открываю рот, приходит недоумение.

– Как-то ты быстро вернулся. Не пустили?

Он пожимает плечами.

– Успел, не переживай, меня подождали. А за тобой присматривать надо. Куда намылилась?

Я оглядываюсь.

– А машина где?

Он хмыкает с некоторым смущением.

– Меня подбросили. Оставил там на стоянке, а то день очень уж сумасшедший, надо расслабиться. Хочешь?

Он протягивает мне банку пива. Замечаю в другой руке вторую, уже открытую, и высоко поднимаю брови. С одной стороны, день и правда сложный. С другой – много он за мной наприсматривает в нетрезвом состоянии.

Вот только…

Я вдруг очень чётко вспоминаю момент у реки, сразу после того как мы выпустили кораблики: Ирина предлагает всем шампанского, Князев с готовностью открывает бутылки, разливает вино по пластиковым стаканчикам, а свой, когда Ирина отворачивается, тихонько выплёскивает в кусты.

После смерти Элис я видела его пьяным только один раз. Не то чтобы я за ним всё это время следила, но, если не проверить догадку сейчас, это может закончиться неприятностями.

Качаю головой. Князев пожимает плечами, небрежно бросает банку в пакет и взамен добывает оттуда три шоколадные конфеты.

– Тогда вот тебе, для стимуляции мозговой деятельности. Съешь и подумай – может, всё же домой?

Праздничный банкет я пропустила, обед был давно, кушать и впрямь хочется. На обёртке мишки в лесу, рот наполняется слюной в предвкушении знакомого с детства вкуса, но в следующий миг ящерка, сбежавшая под прикрытием рукава до самого запястья, предупреждающе вцепляется в кожу коготками. Я сглатываю и запихиваю конфеты в карман.

– Дома съем, с чаем. С пивом не то. – С досадой кошусь на противоположную сторону улицы и всё-таки топаю к светофору. – И вообще, не до того сейчас. Помнишь, Сашка Пушкина цитировал?

Князев внимательно меня выслушивает и хмурится.

– И где эта визитка?

Я с неохотой лезу в нагрудный карман джинсовки, но там оказывается пусто. Капитан качает головой и делает глоток из банки.

– Куда ехать, помнишь хоть?

– Там написано приходить одной, – возражаю я, хотя и без особого энтузиазма.

– Ты и придёшь одна, – соглашается он. – И я тоже один. Сделаем вид, что незнакомы. Так куда?

Я морщусь, отвожу взгляд, с первого раза формирую тоненькое плетение, позволяющее видеть сквозь личины, почти сразу его развеиваю и тут же замечаю подходящий к остановке автобус.

– О, шестнадцатый! Давай бегом, успеем!

Срываюсь с места, Гошка в рюкзаке недовольно урчит. Князев на автомате бросается следом, но я ухитряюсь сманеврировать так, что между ним и мной оказывается старушка с сумками. Пока капитан, как сильный мужчина, помогает бабушке, я просачиваюсь в середину салона, на ходу заворачивая силовые нити в такие плетения, какие в спокойной обстановке мне ещё ни разу не давались. Но всё получается, одна простенькая личина на несколько секунд искажает облик стоящей у двери женщины, я на те же секунды принимаю её внешность, выскакиваю наружу, раз, два, три, двери закрываются…

А теперь бегом отсюда, через дорогу, вверх по улице, во двор, срезать через детскую площадку, в другой двор, и пусть попробует найти!

Я не обольщаюсь: моя слабенькая маскировка вряд ли обманула Маргариту надолго, и не факт даже, что автобус доедет до следующей остановки. Но ведьма не зря меня учила – лица её сквозь личину Князева я не увидела, однако характерные особенности магического поля узнала. Да и кого бы ещё Особый отдел мог отправить за мной следить?

На очередном повороте дыхалка отказывает, я перехожу на шаг и достаю телефон, но Князев ожидаемо не отвечает. Если Особый отдел воспользовался его внешностью, то уж должен был позаботиться, чтоб оригинал не испортил операцию, пока дубль пытается узнать от меня что-то интересное.

Кофейня располагается в полуподвальном помещении, над ведущей вниз лесенкой покачивается на двух цепях кривая обшарпанная доска с названием и стилизованным изображением волчьей головы в компании пары ёлок. Внутри темновато: маленькие фонарики на столиках подчёркивают полумрак, крошечные золотистые светодиоды на стенах прячутся в декорациях из веток, сухой травы и мха, яркие лампы горят только над массивной барной стойкой, сложенной, кажется, из цельных брёвен. Да и вообще вся мебель деревянная, тяжёлая даже на вид, а высокие барные стулья у стойки представляют собой круглые толстые спилы на ножках.

Интерьер в целом навевает мысли о Бабе-Яге, но за стойкой хозяйничает парень моего возраста, в светлой рубахе и коричневом фартуке. За спиной у него меню на трёх чёрных меловых досках в обрамлении пучков сушёной травы и связок мухоморов. Надеюсь, это не основные ингредиенты.

Пахнет, впрочем, вполне прилично: кофе и выпечкой. Посетителей нет, так что всё внимание бариста сосредоточивает на мне.

– Доброго вечера, прекрасная путница, будьте как дома! Чего изволите?

Я бросаю взгляд на меню, пытаясь сообразить, а изволю ли я чего, но нервы всё ещё напряжены после побега, строчки отказываются складываться во что-то понятное, и вообще я сюда не за кофе пришла. Парень расценивает моё замешательство по-своему:

– Вот, например, фирменный капучино «Лесник», с кедровыми орехами, имбирём и гвоздикой, очень бодрит. Раф «Ведьмин осёл» медовый, «Волчья песня» с лесным бальзамом, «Пиратский» с кокосовым молоком и ромом. Или латте «Кровавая Кэт» с клубничным сиропом, девушкам нравится…

– Мне нужен Матвей. Это вы?

Парень на миг умолкает и высоко поднимает брови.

– Ради такой прекрасной девушки я готов согласиться даже на Матвея, но вообще Виктор. А вы?

Я нетерпеливо вздыхаю. За мной, возможно, уже гонятся, но стоит ли сообщать эту информацию незнакомому человеку?

– Екатерина. Жена Александра Соколова.

Бариста округляет глаза и оглядывается на настенный календарь в углу.

– А что, уже пятница? Тогда, конечно, поздравляю! И в честь праздника…

Он натыкается на мой взгляд и умолкает. Соображает. Хмурится.

– Подождите, пожалуйста, – говорит он совсем другим тоном и, не дожидаясь ответа, скрывается в проёме, отгороженном занавеской из деревянных палочек.

Я нервно оглядываюсь на дверь – всё кажется, что сейчас вломится спецназ Особого отдела, хотя я вроде ничего и не нарушила. Снимаю рюкзак, позволяю сонному и недовольному Гошке выбраться на стойку. Он потягивается, фыркает и лезет на руки.

Занавеску отдёргивают с шорохом и стуком, я вздрагиваю от звука, а потом очень стараюсь не дрожать заметно. Тип, которого позвал бариста, проходит в узкий проём боком и слегка пригнувшись – плечи у него пошире даже, чем у Кожемякина, и росту тоже немало. Футболка с оскаленной волчьей пастью мятая, волосы всклокоченные, рожа небритая и мрачная, общее впечатление – кажется, я хочу обратно к Маргарите. Ящерка под рукавом начинает чесаться, но бежать уже поздно: он выпрямляется, находит меня взглядом, и уголки губ слегка вздрагивают, пытаясь изобразить улыбку.

Получается так себе.

– Жена, значит. А документы есть?

Гошка недовольно урчит и пытается забраться мне под джинсовку. Придерживаю его одной рукой, достаю из рюкзака подхваченное на всякий случай свидетельство – визитка лежит в прозрачном файлике вместе с ним, и я была совершенно честна, когда демонстрировала поддельному Князеву, что в карманах её нет.

– А вы Матвей? – уточняю я, снова оглядываясь на дверь.

Он тыкает визитку пальцем, но из файлика не достаёт.

– Допустим, – признаётся с явной неохотой и указывает раскрытой ладонью на выход: – Следят?

Киваю.

– Особый отдел, – говорю на всякий случай. – А вы знаете, что случилось?

– Догадываюсь, – ворчит он. – Вить, девушке за счёт заведения чего-нибудь – и подготовь как обычно, там опять эти друзья собрались, покушать хотят.

Бариста молча кивает и начинает колдовать над хромированными приборами, которые язык не поворачивается назвать просто кофеварками. Матвей манит меня пальцем и снова протискивается за занавеску.

Я подхватываю рюкзак, прижимаю дракона покрепче, забираю со стойки документы и ловлю себя на ощущении, что мне очень не хватает копья в руках, а белые буквы на визитке неприятно напоминают оскал. И тут же все интерьерные намёки и фразочки радушных хозяев перестают казаться просто отсылками к песням.

А точно ли тебе, Катерина, сюда надо?

Если это может помочь Сашке – да.

Вслед за Матвеем ныряю за занавеску. Там темно, стена под пальцами колется шершавой штукатуркой, из-за полуоткрытой двери в конце коридора просачивается тусклый свет. Пахнет пылью, дымом и чем-то горьким, сухой воздух неприятно царапает горло. Я толкаю дверь, перешагиваю порог и едва не врезаюсь в пирамиду поставленных друг на друга пластиковых стульев. Отшатываюсь, бьюсь локтем об угол, совсем рядом что-то с грохотом падает, неловко прижатый Гошка сердито взвизгивает.

– Осторожно там, – запоздало доносится до меня голос хозяина. – Налево и до конца.

Огибаю дверь, стараясь больше ничего не задеть, аккуратно пробираюсь между стульями, ящиками, сломанной мебелью и огромными сложенными зонтами. На первый взгляд помещение кажется кладовкой с хламом, однако это, судя по всему, рабочий кабинет: в дальнем углу обнаруживается грубый деревянный стол, а на нём лампа под винтажным фарфоровым абажуром, стопка толстых тетрадей и раскрытый ноутбук. Горький запах становится сильнее, отдаёт полынью и лесом, ароматическая палочка на подставке лениво сочится дымком. Матвей на ходу снимает с горы хлама белый стул со спинкой, роняет на пол и делает невнятный жест рукой, мол, присаживайся. Сам устраивается в массивном офисном кресле, ставит локти на стол и глядит на меня поверх сложенных домиком пальцев.

– Сашкиному отцу я должен, и только поэтому сейчас с тобой говорю, – произносит он резко, не дожидаясь вопроса. – Я не пойду против Константина и его охламонов, но помогать им не стану. Он это знает, потому, похоже, тебя и прислал.

Как, оказывается, много в городе людей, которые не хотят иметь дело с Кощеевым. Я сажусь и открываю было рот, чтоб сказать, что никто меня не присылал, но тут же вспоминаю про конфеты.

Ах ты ж старая карга.

Помятые «мишки» выглядят вполне обычно, но сквозь магические линзы удаётся рассмотреть сложное многослойное плетение. Такому меня не учили, понятия не имею, что это может быть – от прослушки до аналога сыворотки правды. Молча протягиваю конфеты Матвею на ладони, он щурится, одобрительно хмыкает, сгребает их своей лапищей, давит в кулаке. Пахнет шоколадом.

– Они за мной следят, – говорю с тихой злостью. – Сашку арестовали, прямо со свадьбы увели. Обвиняют в убийстве какой-то девицы. Он им ничего не говорит, мне тоже, только на визитку намекнул. – Достаю картонный прямоугольничек, кладу на стол, стучу пальцем по надписи. – Рассказывайте. Правду.

– Правду, – с неохотой повторяет Матвей, откидываясь на спинку кресла. – Все требуют правды, а потом не знают, как с нею жить. И я опять буду виноват.

Из завалов хлама неслышно возникает Виктор, ставит на стол передо мной блюдце с печеньем и высокий бокал: кофе, плотная пена, алые потёки сиропа. Гошка высовывает нос и с интересом принюхивается.

– Всё-таки «Кровавая Кэт», – поясняет бариста, и в полумраке ухмылка его кажется неприятной. – Я повесил табличку, что у нас перерыв, и дверь закрыл, пойду друзей кормить.

Он поднимает второй рукой глубокую металлическую миску, Матвей кивает. Парень протискивается между мной и каким-то комодом, и мне на миг открывается содержимое миски – сырое мясо, нарезанное небольшими кусками. В противоположной от входа стене ещё одна дверь; когда Виктор её открывает, солнце на несколько секунд озаряет завалы, и снаружи доносятся шум машин, щебет птиц и обрывки разговоров.

Когда я перевожу взгляд на Матвея, он криво усмехается.

– Множество историй, коль желаешь, расскажу… Ладно, красна девица. Будет тебе правда, если не боишься. Кофе-то пей, когда ещё доведётся.

От его тона по спине бегут мурашки. Но если этот, чтоб его, лесник хотел своими намёками меня запугать, чтоб сама ушла, то шиш и ему, и всем его потенциальным волкам.

Лучше знать, чего конкретно нужно бояться.