К дому Адамова подъезжаем уже к вечеру: на одной машине мы с Сашкой и драконы, на другой оба Князевых и Адель, а третья – фургон Особого отдела, в котором дрыхнет связанный всевозможной магией медведь. Жилище некроманта стоит в стороне от деревни, однако дорога на удивление приличная для здешних глухих мест: широкая, ровная, посыпанная крупной щебёнкой. Ведёт она, как мне объяснили, на старое, почти заброшенное кладбище, но с места, где мы остановились, виден только купол церкви над макушками деревьев, очень чёткий и почти чёрный на фоне закатного неба.

По обеим сторонам дороги раскинулись поля золотарника, красиво подсвеченные почти севшим солнцем. Вокруг некромантского участка заросли особенно высокие и густые: в шаге от щебёнки они едва ли по колено, но каждый новый ряд чуть выше предыдущего, и за пышными жёлтыми метёлками вовсе не видно, есть ли там вообще забор – или только символическая невысокая калитка на двух столбиках.

Нас уже ждёт хозяин. Домой он вернулся порталом, и я его хорошо понимаю, три часа дороги – сомнительное удовольствие, да ещё после сложного колдовства. Закончив с Дементьевым, мы с ним тем же способом сняли проклятие с Влада, а вот к Тарасу меня уже не пустили. Но мне и без того хватило двух ритуалов, чтоб потом лежать тряпочкой на диване в холле, видеть мелькающие точки перед глазами и мелкими глоточками пить холодную воду.

С Сашкой меня тоже не пустили. Вообще ничего не сказали – просто Князев его отозвал в сторону с каким-то вопросом насчёт машины, явившаяся из ниоткуда Адель подсела ко мне… А через полчаса оказалось, что Кощеев желал присутствия Адамова не просто для подстраховки: попытка клятого Гнома занять чужое тело на самом деле оставила следы. Убрать их можно, но заниматься этим здесь и сейчас единственный специалист вдруг отказался и заторопился домой, велев заходить в гости, и чем скорее, тем лучше. Увы, ни Сашке, ни Владу, ни тем более медведю пользоваться порталом разрешено не было, пришлось добираться самостоятельно.

– Выпороть бы тебя, – вздыхает Адамов, от калитки наблюдая, как старший Князев вытаскивает из машины младшего. – Или даже обоих.

– А поможет? – спрашивает Олег без особого интереса. Оглядывает сына с головы до ног, косится через плечо на дом некроманта. – На руках, что ли?

Влад кривится и мотает головой. После ритуала в Особом отделе он слегка очухался, однако на ногах стоит с трудом, а очищенная от проклятия кожа тонкая и вся в розовых пятнах. На нём белая хлопковая футболка и такие же штаны, но прикосновения даже мягкой ткани явно причиняют боль.

– Сам дойду, – бурчит он.

Переступает с ноги на ногу, щебёнка на дороге шуршит под подошвами резиновых больничных тапочек. Кощеев, стоявший у фургона с таким видом, словно происходящее его не касается, вскидывается, в несколько шагов оказывается рядом и протягивает Владу трость, как и полагается страшным колдунам, чёрную и с черепом в навершии. Влад нервно кивает и осторожно, то и дело морщась, проходит пять шагов от машины до калитки, опираясь на трость и руку отца, потом притормаживает, пропуская вперёд Адель. Кощеев шагает было за ними, но тут же останавливается, пятится и внимательно следит за тем, как Влад пересекает невидимую границу территории некроманта и скрывается за забором.

Адамов наблюдает за ним с усмешкой.

– Молодец, Костик, – говорит он вроде бы даже с сочувствием. – В этот раз без глупых штучек. Сам же знаешь, ко мне в гости, за редким исключением, можно только раз зайти.

Он всё-таки выходит за границу своих владений, морщится, будто это доставляет ему дискомфорт, и протягивает Кощееву крошечный тёмный пузырёк. Тот смотрит мрачно.

– Снова память сотрёте?

– И тебе, и твоим парням. Не я это правило придумывал, не мне и менять. И не тебе.

Трое молодцев по приказу Кощеева затаскивают во двор клетку со спящим медведем. Колёса у клетки есть, но ехать по щебёнке они не особенно хотят, а ещё мне кажется, что калитка узковата. Но тут вдруг кусты раздаются в стороны, столбики разъезжаются…

Я зажмуриваюсь и мотаю головой, а когда открываю глаза, все трое уже стоят по эту сторону забора. Адамов ловит мой недоумённый взгляд и подмигивает, а потом вынимает из кармана ещё три пузырька. Подручные Кощеева по кивку начальства выпивают предложенное и уходят к машине, сам он остаётся.

– Звоните, как всё пройдёт, – просит хмуро. – Мне перед начальством отчитываться. И если фургон будет нужен…

– Не будет, – перебивает Адамов. – Завтра он либо станет человеком, либо все умрут, но тогда тоже без фургона обойдёмся – кладбище рядом, попрошу в деревне телегу с лошадью.

Тон у него совершенно невозмутимый. Я перевожу взгляд с одного мага на другого и уточняю:

– Это ведь шутка, да?

Кощеев кисло улыбается.

– Я на это тоже надеюсь. Удачи.

С этими словами он просто разворачивается и идёт к машине.

– Костик, – окликает некромант. – Держи!

Кощеев оборачивается как раз вовремя, чтоб поймать ещё одну бутылочку – прозрачную и будто бы светящуюся изнутри. Присматривается, поднимает голову, на лице недоверие пополам с восторгом.

– Это же…

– Живая, – поясняет Адамов. – Ничего не говори, знаю, что злоупотреблять не будешь. Мальчишке пять капель, Славику трёх хватит, остальное – как сам решишь.

Бутылочку Кощеев бережно прячет во внутренний карман пиджака, а потом, к моему удивлению, кланяется до земли и глухо говорит:

– Спасибо.

Адамов кивает и наконец сосредоточивает внимание на нас с Сашкой.

– Ну что застыли? Проходите, чувствуйте себя… Ну, как дома не получится, но я гостей обычно не обижаю.

Сашка поудобнее наматывает на кулак поводки мантикор и подхватывает наши сумки: в одной – личные вещи, необходимые для ночёвки вне дома, в другой – драконоборческое барахло и коробка с моими лоскутками и бусинами. Радушный хозяин жестом велит следовать за ним, заходит в калитку, и мне чудится, что по тёмной ткани его рубашки пробегает золотистый блик – будто пыльца искрится в солнечном луче.

Я придерживаю Сашку за плечо, хотя и понятия не имею, что сказать. Он оборачивается и улыбается.

– Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.

– Нельзя такое обещать, – говорю тихо. – Ты же не можешь знать.

Он улыбается шире, роняет сумку и притягивает меня к себе. Я закрываю глаза – просто страшно смотреть ему в лицо, когда на нём светится такая непрошибаемая уверенность, – утыкаюсь лбом в его плечо и чувствую, как тёплые губы касаются виска.

– Люблю тебя.

Глаза начинает щипать, и я только молча киваю. А потом заставляю себя выпрямиться и шагнуть к калитке.

Стоит ступить во двор, как меня окутывает особенная, мягкая тишина, и становится очень спокойно. Шум, с которым заводится фургон, голоса, птичий щебет – все звуки отдаляются, словно не могут пробиться сквозь заросли золотарника. Я оборачиваюсь и вижу, как над калиткой смыкаются жёлтые метёлки. Пахнет нагретыми солнцем цветами, терпко, сладковато, с лёгкой горчинкой, и хочется дышать глубже.

– В некоторых культурах, – говорит Адамов, – золотарник считается символом бессмертия и возрождения, а ещё оберегом от злых духов. Пока вы здесь, никто вас не найдёт и не побеспокоит.

– Кроме вас, – замечаю отстранённо.

Он усмехается – совсем по-князевски.

– Кроме меня. Проходите, стемнеет скоро.

Дом у некроманта двухэтажный, светлый, из золотисто-рыжих брёвен. Я, наверное, подсознательно ждала древнюю избушку, тёмную, мрачную и замшелую, но срубы выглядят новыми, ровненькими и вполне современными – сам дом, прижавшаяся к нему пристройка без окон, колодец под двускатной крышей… нет, два колодца, слева и справа, на равном расстоянии от входа. Двор широкий, почти квадратный и вытоптанный в ноль, словно по нему ежедневно маршируют туда-сюда толпы посетителей. Несколько длинных деревянных ящиков изображают клумбы, календула в них мешается с бархатцами. Я срываю коричнево-рыжий цветок, растираю в пальцах и глубоко вдыхаю влажную, травянистую горечь.

Пахнет детством, солнцем – и магией.

Клетка с медведем стоит у невысокого, на три ступеньки, крыльца. Приближаться к ней после утренней встречи мне очень не хочется, и мантикорам тоже: они замедляются, упираются лапами, натягивают поводки. Гошка высовывается из сумки с воинственным чириканьем, приходится придержать. Сашка затаскивает мантикор по ступенькам – те ворчат, машут крыльями, и, чтоб их пропустить, приходится встать вплотную к клетке.

Медведь спит, положив голову на лапы. Прутья кажутся совсем тонкими, а натянутые между ними проволочки несерьёзными. Я всматриваюсь в них до боли в глазах, улавливаю невесомое магическое плетение и уговариваю себя, что чары у Особого отдела надёжные. Но тут подошедший некромант с размаху выплёскивает в клетку ведро воды – прямо в морду спящему зверю.

Медведь рявкает, вскакивает и встряхивается. Я шарахаюсь от клетки, врезаюсь в ящик с цветами и едва не падаю.

– Вы что делаете?!

Некромант, не обращая на меня внимания, подходит к клетке ближе и, к моему ужасу, отодвигает засов.

– Вылезай, – командует уверенно. – Да спокойно, девочка тебя не тронет, она сама боится.

Бояться-то боюсь, но схемы щитовых и огненных плетений в голове возникают мгновенно, ладони щиплет от магии. Гошка рычит. Медведь поглядывает на нас обоих неуверенно, словно и правда опасается.

Адамов грозит мне пальцем.

– Не шали. Сила ещё пригодится, и много. А ты вылезай уже, долго ждать?

Медведь шумно вздыхает и всё же покидает клетку. Смотрит на меня, делает шаг, другой. Мне ужасно хочется развернуться и сбежать, но я даже не оборачиваясь знаю, что прямо сейчас в дверном проёме стоит Сашка – это на него смотрит Адамов и строго прикладывает палец к губам. Я осторожно протягиваю руку вперёд, и если мне её откусят…

Медведь тянет морду и тычется шершавым мокрым носом мне в ладонь. Со спины подходит Сашка и обнимает меня за плечи. Мы все замираем на несколько мгновений, даже Гошка перестаёт рычать.

– Вот и ладно, – довольным тоном говорит некромант. – А теперь все в дом, сделать нужно многое.

С крыльца мы попадаем в узкую прихожую, а потом в кухню. Огромное тёмное помещение перегораживает широкий и длинный деревянный стол, у противоположной от входа стены дышит жаром большая печь. Влад сидит на скамье у стола, опустив голову на сложенные руки, отец стоит рядом с ним. А вот Адель устроилась на полу у печи, запустив руку в огонь, как в шерсть домашнего любимца. Пламя льнёт к её ладони, нежно облизывает пальцы, не причиняя вреда, но смотреть на это неуютно.

Хозяин прикрывает дверь и велит садиться. Мы с Сашкой пристраиваемся рядом с Владом, медведь проходит в дальний угол и там укладывается на пол. Мне от его присутствия неуютно, но Адамов преспокойно садится во главе стола, повернувшись к нему спиной. Надо думать, в случае чего он сумеет защитить и себя, и гостей, хотя шуточка про телегу и кладбище из головы упорно не идёт.

– Я собрал вас здесь, – начинает некромант, но его тут же перебивает Влад:

– Чтоб сообщить пренеприятнейшее известие.

Головы он не поднимает, голос звучит глухо, но ехидно.

– Рот закрой, пока язык не выдернул, – спокойно отзывается добрый дедушка.

Говорит он вроде без особого раздражения, однако на миг становится холодно и жутко. Влад выпрямляется и смотрит мрачно.

– Мне кажется, – говорит он, – что из всех родственников ко мне лояльно относится только бабушка. Остальных вечно что-то не устраивает. Может, если я всё же сдохну, у вас и проблем меньше будет?

Над столом повисает неприятная тишина, и я всей кожей чувствую необходимость вмешаться.

– Не вариант, – возражаю негромко, стараясь, чтоб голос звучал уверенно. – Пока ты живой, всегда можно уволиться, уехать на другой конец страны, да и за границу можно, и никто тебя не достанет. А если помрёшь – ну сам подумай, у тебя ж вся семья некроманты. Поднимут и заставят выслушивать нотации вечно. Это тебе не бестолочи из министерского подвала, которые с жуком справиться не могут, тут всё серьёзно.

Влад на пару секунд натурально зависает с приоткрытым ртом, но, как быстро выясняется, вовсе не потому, что напуган перспективой превратиться в зомби.

– Правда можете? – с каким-то даже восторгом уточняет он и, едва дождавшись кивка, подаётся вперёд: – Научите?!

Адамов удивлённо приподнимает брови и вдруг начинает хохотать. Я кошусь на Олега – тот кисло кривится.

– Я ничего ему не говорил ещё, – бросает он в сторону некроманта, не поднимая взгляда.

– Оно и видно, – фыркает тот, утирая глаза рукавом. – Я ж говорю, выпороть… Значит, в ученики согласен?

Влад закусывает губу и кивает. Адамов усмехается.

– Ну тогда вот тебе первое задание – рот закрой. И слушай внимательно, чтоб два раза не повторять. И это касается всех.

Ситуация, в которой оказались Сашка и Влад, с его слов выходит паршивой, но не безнадёжной. Чёртов Гном действительно привязался и в любой момент может попытаться дотянуться – это он и сделал, заманивая Влада в подвал, и именно на попытки воздействия реагировала «медвежья лапа». Но на Сашке и без неё амулетов как на новогодней ёлочке шариков, не я одна утром перед выходом из дома выгребла все свои запасы, а вот у младшего Князева при себе был только прадедушкин браслет, который воздействие смягчил, но совсем защитить не смог.

– Я же понимал, что мне с Тарасом не надо, – ворчит Влад, которому позволили высказаться по теме. – Не совсем же дурак, и так хреново было. Но он как-то убедительно говорил, что просто идёшь и не споришь, и до самой пентаграммы.

Дементьев уверял, что Белая гниль так просто не наколдовывается и непременно бьёт по создателю. Не факт, что проклятие способно сожрать целого элементаля, однако сил он должен был потратить немало, да ещё и помощника лишился. Увы, радоваться рано.

– Он не сдастся, – мягко произносит Адель, не отрывая взгляд от огня. – Озлобится, затаится ненадолго, но скоро попытается ударить снова. Без физического тела он уязвим, но…

– Загнанная в угол крыса опасней всего, – мрачно заканчивает Князев.

Вероятность, что Гном снова попытается взять под контроль Сашку или Влада, не так уже велика, за ними теперь будут приглядывать внимательней обычного. Но в любой, самой надёжной с виду защите может оказаться брешь – например, вторичное пробуждение дара. Почти-некромант и почти-оборотень в это время уязвимы особенно, поэтому разорвать тёмные связи нужно как можно быстрее.

Сегодня.

Сейчас.

– Это будет больно, – предупреждает Адамов, гремя посудой в дальнем от печи углу. Кухня там вполне современная, с аккуратными шкафчиками, полочками, раковиной и электроприборами.

– Насколько больно? – уточняю я, потому что парни только кисло переглядываются.

Некромант пожимает плечами.

– У каждого по-своему, но в целом приятного мало. Бери вот миску, и ты, внучек, тоже, за водой сейчас пойдём. А вы двое раздевайтесь, пока мы ходим.

Солнце уже село, но снаружи достаточно светло, чтоб не спотыкаться о ящики с цветами. Адамов выходит в центр двора, кланяется на все четыре стороны. Нам с Князевым велено молчать, сам некромант по дороге что-то бормочет размеренным речитативом. Сперва мы подходим к тому колодцу, что слева от калитки, и хозяин, не переставая говорить, сдвигает крышку и опускает вниз ведро на цепи. Я встаю рядом и улавливаю обрывок фразы:

– …а идти мне, рабу Божьему Петру, по чистому полю, по зелёному лугу. На зелёном лугу серый камень лежит, из-под камня ключ бьёт. Подходить мне к тому ключу, брать водицы студёной…

От колодца веет холодом, цепь наматывается на ворот с грохотом, заглушая слова. Адамов подхватывает ведро и наливает в подставленные нами глубокие деревянные посудины примерно по стакану. Возвращает на место крышку, вешает ведро на вбитый в сруб крюк.

У второго колодца действие повторяется, только в словах заговора фигурируют «тёмный лес, глухая чащоба» и чёрный камень, а водица не просто студёная – мёртвая. Из ведра в подставленную миску льётся прозрачная жидкость, по объёму вроде тот же стакан, но держать вдруг становится в разы тяжелее. Адамов смотрит сочувственно, но прижимает палец к губам – и ведёт нас за дом.

Третий колодец похож на первые два, с той разницей, что стоит он не на голой земле, а посреди сада. Невысокие деревья усыпаны мелкими яблоками, бархатцы и календула высажены на аккуратные круглые клумбы, слева видна беседка, справа тянутся ровные грядки. Дорожка к колодцу вымощена белыми камушками, вроде бы гладкими, но рельеф неприятненько ощущается сквозь тонкую подошву кед. Прислушиваюсь к заговору – герой ожидаемо идёт по душистому саду, видит белый камень, а воду набирает живую. Общая нервозность обстановки вызывает желание глупо хихикать – развели сказок, – но тут Адамов выливает воду из своего ведра, и содержимое моей миски натуральным образом вскипает.

От неожиданности я едва не роняю посудину. В лицо пышет паром, в стороны летят брызги – те, что попадают на кожу, действительно кажутся горячими, и большого труда стоит сохранить требуемое молчание. Но мы справляемся и даже ухитряемся ничего не расплескать. К счастью, бурление почти сразу затихает, Адамов одобрительно кивает и ведёт нас вокруг дома по ходу солнца.

Следующий этап – тесто. Некромант, продолжая монотонно бормотать, досыпает в наши миски ржаную муку, соль, измельчёные сушёные травы, щепотку розового порошка и две ложки серого – знать не хочу, что у него там понамешано, но пахнет полынью, чёрным перцем и всё тем же золотарником. Тесто надо как следует вымесить, чем мы с Князевым и занимаемся в полной тишине и почти что в темноте: печь к нашему возвращению успели погасить, и свет дают только тонкие белые свечки, расставленные по кухне.

Огонь, как нам уже объяснили, нужен особый, разожжённый специально для ритуала. Раньше некромант воспользовался бы огнивом, но Саламандра, даже принявшая человеческий облик, его с успехом заменяет. Адель опускается на колени перед печью и начинает петь – тихонько, на грани слышимости, но с каждой фразой на аккуратно сложенных поленьях прорастают язычки пламени. Я стараюсь смотреть на огонь, липкая масса в миске выглядит очень уж неаппетитной – прекрасно знаю, что она не для еды, но всё же. А ещё мне не хочется смотреть на Сашку, который уже разделся до трусов и теперь примеривается, как бы поудобнее лечь на стол, и очень не хочется думать о медведе, который устроился под столом. Драконы, однако, не то привыкли, не то почуяли перемены – все трое прижались к зверю и лежат там тихонечко.

Адамов переходит с русского на латынь и повышает голос. Огонь в печи вспыхивает ярче, тесто под моими руками потихоньку становится мягким гладким шаром. Я всё-таки ловлю Сашкин взгляд, он улыбается, а меня накрывает ощущение нереальности происходящего – как так вышло, что мы вообще здесь, в доме некроманта, занимаемся сомнительными ритуалами? Это кино? Сон? Не может же такого быть на самом деле…

Тесто становится горячим.

Сашка закрывает глаза, как и Влад, лежащий на другой половине стола, голова к голове. Я кошусь вправо, в очках Князева отражается огонь, и это выглядит страшновато, но тут он поворачивает голову ко мне и ободряюще кивает. Адамов обходит стол, встаёт между нами и кладёт левую ладонь на моё запястье, правую – на руку Князева.

– Давайте, деточки, – произносит он еле слышно. – Да хранит нас всех Господь.

Дальше я помню обрывками.

Раз – маска из теста на Сашкином лице, белая, неподвижная. Открыты только ноздри, и я старательно прислушиваюсь к глубокому, нарочито ровному дыханию.

Два – куколка из теста липнет к пальцам, норовит выскользнуть, изменить форму. Адамов перед началом особо уточнил, что пол куклы должен определяться, и я послушно леплю ту самую определяющую деталь, стараясь выгнать из головы все лишние ассоциации. Хихикать нельзя тоже, даже если это нервное, и успокоительное пить нельзя, а можно только думать о том, как прототип куколки для меня важен и как я его люблю – а я люблю, конечно. И никаким тёмным тварям не отдам.

Три – Адамов забирает обеих куколок и кладёт на блестящее металлическое блюдо. Встаёт перед печью. Пауза тянется так долго, что у меня начинает кружиться голова, а фигура некроманта перед глазами расплывается и двоится. Я успеваю подумать, что ему этот ритуал тоже вряд ли даётся легко, иначе и помощь не нужна была бы, но…

Адамов резким движением всовывает блюдо в пламя, тут же падает на колени с утробным рыком. Сашка охает и шипит, Влад вскрикивает…

Это и вправду больно.

Сашка то рычит, то стонет, то мечется по столу, и я хватаю его за руки, прижимаю своим весом. Температура у него зашкаливает, и как только приступ ослабевает, я берусь за тряпочку и холодную воду, обтираю его плечи, грудь, живот, ноги. Он судорожно дёргает запястьем, пытаясь поймать мою ладонь, и я беру его за руку, обнимаю, наклоняюсь к самому уху, шепчу что-то успокаивающее, прошу дышать, держаться, потерпеть ещё немножечко, читаю детские стихи про Таню с мячиком и забытого на скамейке зайку, бормочу колыбельные, просто чтобы говорить хоть что-то. А потом его снова скручивает от боли, и мне самой хочется выть, и лицо мокрое от слёз, и как же долго тянется эта ночь…

«Держи и ни в коем случае не отпускай», – так сказал Адамов. Всё важно – вода из трёх колодцев, древние заговоры, чистое пламя элементаля. Но ритуал оборвёт все связи с миром, и, если не привязаться заново, усилия пойдут дракону под хвост. Потому и нужны самые близкие, самые любящие души рядом, потому и вцепляюсь я сейчас в Сашку всем, что есть – руками, взглядом, дыханием, всей своей магией и всей сутью, так что внутри натягивается и болит, прижимаюсь всем телом, впиваюсь пальцами во вздрагивающие плечи.

Тусклый свет на мокрых ресницах распадается на радугу, и на несколько долгих секунд вокруг проявляется тонкая золотая паутинка – множество нитей, связывающих Сашку с реальностью. Спустя мгновение Адамов рявкает что-то непроизносимое, и тут же нити начинают таять, сияние меркнет, я буквально падаю на Сашку, и нас обоих ломает, скручивает, встряхивает, пытается оторвать друг от друга…

Не отдам.

Не отпущу.

Да пошли вы все!

Сама не знаю, кому адресован этот мысленный вопль, но вместе с ним из глубин меня выходят последние клочки силы – всё то, чем поделились элементали и некромант. Слитный удар четырёх стихий вырывается из тела, над головой словно что-то взрывается, вспыхивает, осыпается искрами…

Становится тихо и темно.

Рядом кто-то коротко и рвано всхлипывает.

– Всё, – еле слышно выдыхает некромант. – Пробились. Все живы, что ли?

Тело подо мной слегка шевелится. Я кое-как выпрямляюсь – все мышцы ноют, словно на мне пахали. Вспоминаю последнее ритуальное действие и дрожащими пальцами отковыриваю с Сашкиного лица маску, скатываю тесто в ком, бросаю в подставленную миску. На ресницы налипли крошки, и Сашка, прежде чем открыть глаза, трёт лицо ладонями.

– Не материться, – предупреждает Адамов.

Выглядит он примерно так же, как я себя чувствую: бледный, помятый, рубашка на груди и спине мокрая от пота, слипшиеся волосы падают на лицо.

– А если, – сипит Влад, – очень хочется?

– Всем хочется, – хрипло произносит Олег, и я даже вздрагиваю от того, насколько близко звучит его голос. Поворачиваюсь к нему, отмечаю, что без очков он выглядит моложе, а лицо всё мокрое. – Но хотеть не вредно.

– Вредно не хотеть, – задумчиво заканчивает Сашка, рывком садится и тут же валится обратно, едва успеваю подхватить, чтоб не грохнулся на пол. Он неловко обнимает меня и впечатывается губами в щёку. – Люблю тебя. Не представляешь как.

Представляю. Но сил на разговоры нет, мне даже материться уже не хочется.

Под столом начинают возиться и шуршать. Гошка запрыгивает на табурет, бодает лбом моё бедро, но на руки не лезет. Я кошусь вниз – гора тёмного меха никуда не делась.

– Он превратится, – опережает мой вопрос некромант. – Потом. Чтобы дар перешёл, нужен второй оборот, но не сейчас, попозже. В баню бы вас всех, но это тоже потом, к вечеру.

Он выводит пациентов на крыльцо – снаружи глухая ночь – и собственноручно выливает на каждого по ведру воды, а третье – на себя. Князев тоже обливается, но меня такой уровень гигиены как-то не устраивает. К счастью, в доме имеется нормальный водопровод.

Рядом с печкой прячется за плотной занавеской проход в узкий длинный коридор. Крутая лестница ведёт на второй этаж, но нам туда не надо. За тремя дверями небольшие гостевые комнатки, за четвёртой, самой дальней – современный санузел с душевой кабиной и унитазом. Первой туда уходит Адель, которая тоже выглядит вымотанной – огонь нужно было поддерживать магией, а в человеческом облике это непросто. Пока она приводит себя в порядок, я помогаю Сашке улечься, и он засыпает, едва коснувшись подушки. Гошка тут же запрыгивает ему на грудь и сворачивается клубочком, мантикоры устраиваются под кроватью. Выходить мне страшновато, кажется, что, стоит отвернуться, и что-то точно случится. Но мокрая от пота футболка и грязные волосы не позволяют ложиться спокойно. Приходится всё же выйти, наскоро ополоснуться и переодеться в чистое, а когда я возвращаюсь, Сашка всё так же спит, и драконы спят, и невесть как просочившийся в комнату медведь дрыхнет в уголке.

Я пару секунд думаю, что бы такого сказать по этому поводу, но бояться уже нет сил. Пристраиваюсь к Сашке под бок, и вырубает меня почти мгновенно.

Но ненадолго.

Когда я открываю глаза, за окном уже светло, но по ощущениям довольно рано. Я некоторое время ещё пытаюсь заснуть, но изнутри словно что-то толкает, не давая лежать спокойно: приходится встать, натянуть спортивные штаны и топ. Пока я заплетаю косу, Сашка, медведь и мантикоры дрыхнут дальше, только Гошка сонно возится, а когда соображает, что я ухожу, просится на руки.

В кухне тихо и пусто. Во дворе тоже никого, но Гошка фыркает и тянется за дом, в сторону сада. Я огибаю угол и по шуршащей камешками дорожке дохожу до третьего колодца.

– Доброе утро.

Князев сидит на краю сруба. Он в майке, шортах и босиком, волосы связаны в небрежный хвост, в руках какая-то травинка. На приветствие он только молча кивает и чуть двигается, давая мне место. Я усаживаюсь рядом, и некоторое время мы просто наблюдаем, как наливаются розовым и оранжевым перистые облака над лесом.

– Дед не совсем некромант, – произносит он вдруг, всё так же глядя вдаль. – Да и не совсем дед, если честно. Мамины родители умерли рано, он её вырастил. Кровь-то родственная есть, но сколько там на самом деле поколений…

Я пожимаю одним плечом – не так чтобы мне это было особенно важно. Главное, что Сашка жив, и Влад тоже жив, и с тёмной магией мы, кажется, справились. Но Князеву, похоже, нужно выговориться.

Сам он долгое время понятия не имел о дедушкиных способностях. Приезжал к нему в гости летом, помогал в саду и огороде, дрался с пацанами из деревни, когда те пытались дразниться, мол, дед твой – колдун. Как стал постарше, начал соображать, что, может, и вправду было такое: не зря же порой приезжали к нему незнакомые люди, часто с больными детьми, оставались на ночь, а утром долго благодарили. Мама говорила, что дед умеет лечить, и сам Олег, если очень захочет, тоже сможет когда-нибудь научиться. Но ему интереснее было драться, а колдуны… Да кто на самом деле в них верит?

Поверить пришлось.

Он тогда всего пару месяцев как женился и уже два года работал. Глупо подставился, словил пулю – очень неудачную. Но дед явился в больницу и вытащил в прямом смысле слова с того света.

– Помню, только очухался, сам не соображаю, что произошло, – негромко рассказывает Князев, щурясь на выглядывающее из-за леса солнце. – Мать рядом сидит, говорит: «Скажи дедушке спасибо, что живой». Я ж сын послушный, – он невесело хмыкает, – что-то такое бормочу, мол, так и так, всё, что захочешь, должен буду. А он мне: «Ну раз так, отдашь то, чего дома не знаешь». А я как тот дурак из сказки – всё знаю вроде, ладно, согласен. И вдруг Ленка в палату залетает – и меня как обухом по голове. Она-то сюрприз устроить хотела, не говорила ничего…

Он хмыкает и качает головой. Я хмурюсь.

– И что он имел в виду?

Князев пожимает плечами и накручивает на палец травинку.

– Он тогда почти сразу ушёл, я думал – ну пошутил. До Контакта и не напоминал, да и что бы он сказал… Я к нему ездил, по хозяйству помогал, деньгами, когда были. Всегда один, хотел с Ленкой и Владом, а он всё говорил, что место у него для детей не очень подходящее. Я уже потом понял, что не для детей, а для Ленки, и что мой-то отец тоже не приезжал при мне ни разу.

Я вспоминаю вчерашний разговор Адамова с Кощеевым.

– В гости можно только раз, – повторяю задумчиво. Наверное, стоит испугаться, но почему-то лень.

Князев кивает и хлопает рукой по крышке колодца.

– Он хранитель источников. Живая вода, мёртвая – ну ты вчера сама видела. Место здесь такое, особое, магии намешано… Не всякому по силам.

Если б дело было лишь в живой воде, то хранителем можно было назначить кого угодно, однако выдержать близость мёртвого источника оказался способен лишь некромант. Предки Адамова жили в этих местах задолго до Контакта, и с какими силами они об этом договаривались, Князеву никто не докладывал. Но что-то такое было в крови, позволяющее ему беспрепятственно навещать дедушку.

Увы, на большее его сил не хватило.

– Он старый уже, я бы даже сказал – древний. Водица-то поддерживает, силы даёт, и сил у него хватает. Но только здесь, далеко от дома надолго не уйдёшь. В Особый отдел он раз в месяц выбирается, со срочными случаями к нему везут, если успевают договориться. Кощеев, хитрая рожа, даже для помощи по хозяйству своих присылает. Пузырьки видела вчера? На зелье мёртвой воды три капли и пять живой – дорогу потом никто не вспомнит, а вот здоровье станет крепче, и от чужих воздействий защита. Саму-то воду тоже не всякий увезёт, чтоб свойства не потеряла…

Я понимаю, что почти ничего не понимаю, но вопросы о применении живой и мёртвой воды оставляю на совести Адамова. В истории Князевых важно то, что дедушка начал сдавать, а внук оказался не в силах его заменить. Вся надежда была на правнука.

После Контакта Адамов не сразу пришёл к Князевым с неудобным разговором – выждал пару лет, чтоб улеглись страсти. Владу было уже пять, Елена, как многие мамы того времени, мечтала, что у мальчика обязательно проснётся сильный магический талант. Она была уверена, что дед мужа – маг-целитель, и даже поощряла его общение с сыном. До тех пор, пока милый ребёнок не откопал где-то дохлого крота и не приволок со словами: «Мама, смотри, как я умею! Он хвостиком шевелит! Меня дедушка научил, правда здорово?!»

Мама упала в обморок, а вернувшись из оного, устроила полноценный скандал. Объяснений про воду и кровь хранителей слушать не пожелала, общаться запретила, учить ребёнка всяким пакостям запретила тем более, а через три года вообще подала на развод. Некромантия пугала её до одури, и Олег зарёкся говорить с нею как о деде, так и о своём дурацком обещании. К тому же особых магических сил у Влада и не наблюдалось: он спокойно закончил школу и колледж, устроился на хорошую работу, готовился осенью приступить к получению высшего, совсем не магического образования…

– Дед мне говорил, что некроманта надо воспитывать с детства, чтоб дар рос потихоньку, иначе к восемнадцати может шарахнуть. Но оно не проявлялось совсем, и я как-то себя убедил, что проблемы вроде и нет. – Олег глубоко вздыхает и признаётся: – Дурак был. Весной, после этого всего, надо было хватать парня в охапку и тащить сюда, но Ленка ж со своими суевериями. И мать моя её поддержала, мол, можно и попозже, ничего страшного, вот малыш родится, так и потом… Не знаю, чем мы все думали.

Я тоже не знаю. Капитан, блин, полиции, начальник отдела по борьбе с правонарушениями магического характера. Сам же с ведьмой спутался и под приворот влетел, уж после этого-то нужно было помнить об осторожности!

Но говорить ему всего этого я не стану. Да он и без меня понимает.

– Теперь-то всё будет хорошо?

Он пожимает плечами и встаёт.

– Дед говорит – потенциально силищи там выше крыши. Он свои тонкости объяснит, но Кощеев уже подходил с разговорами про полноценное обучение. Вербуют, конечно… Но, может, и правильно делают, таких уникумов нужно под надзором держать. Может, и Ленке полегче будет, если он не к дедушке в деревню свалит с концами, а в Питер, вроде как серьёзное образование.

Я не удерживаюсь от хмыканья – ага, в тот самый Питер, куда в конце августа поедет Лерка. Ну-ну, посмотрим, что из этого выйдет.

Князев будто читает мои мысли, улыбается и грозит пальцем.

– Девочка, – говорит он наставительно, – несовершеннолетняя, а мальчик – олух, и я с ним об этом уже беседовал в контексте Уголовного кодекса. Давайте вы со своими женскими штучками про поженить всех подряд тоже потерпите ещё пару лет?

Я демонстративно хлопаю глазами, изображая невинность, хотя мне и интересно, кого он имел в виду под этим «вы». Он с усмешкой качает головой и идёт к сарайчику – дед, мол, попросил с утра траву вокруг беседки и под деревьями скосить, вот и надо бы заняться, вместо зарядки.

Меня никто ни о чём не просил, потому я остаюсь у колодца. Щурюсь на солнышко, глажу Гошку, наблюдаю, как Князев точит косу, потом идёт к беседке. Движется он ровно, неторопливо, явно не в первый раз за инструмент взялся. Трава мягко ложится под ноги, лезвие бликует на солнце, тёплый свет заливает сад, и я ненадолго зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, под яблонями уже стоит Адель в тонком, просвечивающем едва ли не насквозь сарафане, и в руках у неё тяжёлый глиняный кувшин. Она что-то негромко говорит, Князев смеётся и подходит ближе, прислоняет косу к стволу дерева, принимает кувшин, пьёт. Я остро ощущаю себя лишней, но вставать лень, да и сами могли бы уйти, и потому бессовестно подсматриваю: как она промакивает ему губы платочком, как он осторожно гладит её по щеке, нажимает пальцем на нос и смеётся, а она фыркает, как кошка, а потом привстаёт на цыпочки, тянется губами к губам…

Это всё так ужасно мило, что у меня щиплет глаза. Я моргаю, отворачиваюсь и думаю, что надо бы разбудить Сашку, замужем я или что, и где моя порция утренней романтики.

Гошка вскидывается, спрыгивает на землю и рычит. Я вскакиваю и оборачиваюсь.

Со стороны кладбища проявляется фигура в чёрном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Я присматриваюсь к энергетическим нитям в ауре, снова вижу знакомые узоры, но окликнуть гостью не успеваю.

Из зарослей золотарника поднимаются другие фигуры, тёмные, несуразные, замотанные в тусклые тряпки: две, три, пять, восемь. Вскидывают кривые руки, таращат светящиеся глаза…

Я кричу.

Фигуры бросаются вперёд.

Теперь мне очень, очень хочется ругаться матом.