Министерский подвал опечатывают и закрывают щитами в пять слоёв. Нечаева увозят в травмпункт с сотрясением, и это ему повезло, что до начала заварушки получил по голове – если б был в сознании, да ещё успел призвать дар, под проклятием у нас было бы четыре некроманта. Остальным сотрудникам Департамента традиционных практик повезло ещё больше: всем вернувшимся с проверки кладбищ даже в здание не разрешили зайти, сразу отправили в отпуск на неделю.

Пострадавших Особый отдел забрал с собой. Тараса обкололи лекарствами, блокирующими магию, и снотворным полирнули, чтоб не очнулся и не попытался устроить ещё проблем. Это логично – пока некромант не пользуется даром, проклятие жрёт его медленнее, а парня хорошо бы допросить. С другой стороны, лечится это только магией, а в таких случаях дар отключать нельзя, можно сделать хуже.

Хотя куда уж.

Влада и Дементьева поместили в медблок. Сквозь большое окно в стене двухместной палаты мне видны капельницы, кислородные маски и приборы с огоньками. Спиной к двери на стуле сидит внушительных размеров медбрат в синей форме, следит он не столько за состоянием больных, сколько за тем, чтоб внутрь не ломились посторонние. Сильфу уже был продемонстрирован пудовый кулак, и это, как ни странно, сработало, попытки прорваться тот оставил и теперь стоит в конце коридора у окна. Не уходит.

Мы с Сашкой устроились на диванчике в небольшом холле напротив двери в палату – задерживать нас вроде не за что, но отпускать опасаются. Мантикоры лежат в углу за кадкой с пальмой, чтоб не привлекали внимание, Гошка дремлет в сумке. Сашка что-то читает, моего мозга на восприятие букв уже не хватает, и я бессмысленно тычу пальцем в экран телефона, собирая разноцветные фигурки в игрушке «три в ряд».

Напротив нас на таком же диванчике мама и отчим Влада. Она стройная, высокая, сидит очень прямо, крутит на пальце крупный перстень с янтарным кабошоном, то и дело подносит к глазам платок. А ещё нервно кусает губы, отчего помада с них почти стёрлась – на платке, который она, забывшись, иногда прижимает ко рту, зловещие тёмно-красные пятна. Остальной макияж, однако, идеален, тёмно-рыжие волосы уложены в строгий пучок, бежевый брючный костюм выглажен. Из образа деловой леди выбивается только одна деталь: белая свободная блузка под расстёгнутым пиджаком, обнимающая мягкими складками очень беременный живот.

Муж – Влад вроде говорил, что зовут его Антоном, – держит её за руку. Он полноватый, круглолицый, пострижен почти под ноль, штанины джинсового комбинезона и серая футболка в белых брызгах – будто что-то красил и не успел переодеться. Сидит он, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, вроде бы не интересуясь происходящим, однако реакцией обладает отменной: ловит жену за миг до того, как она порывается встать, и усаживает обратно.

– …а я ничего не могу сделать! – раздражённо и громко говорит появившийся в коридоре Кощеев. – Он на письма не отвечает, а за то, что писали лишний раз, ещё и по шее даст. Сказал: не беспокоить до завтра, и у меня формально нет ни поводов, ни полномочий, ни методов воздействия! Я не могу ему сказать: бросайте всё и приезжайте!

– Мне надо было звонить! – рычит идущий следом Князев. – Сразу! Первым!

– У вас тоже нет полномочий лезть в наши дела!

– Зато методы есть! И это моё дело!

За вежливой беседой они доходят до палаты. Князев на пару мгновений замирает, через окно глядя на сына, потом резко отворачивается. Коротко кивает нам с Сашкой, косится на Сильфа, нехорошо так щурится.

Елена дёргает рукой, сбрасывая ладонь мужа, и всё-таки встаёт.

– Ты, – говорит она, и в одном этом слове сразу и страх, и ненависть, и обвинение, и готовая вот-вот разразиться истерика.

Князев оглядывает её с ног до головы и ровно соглашается:

– Я.

– Это ты виноват!..

– Как всегда.

Елена нервно всплёскивает руками и роняет платок, лицо её кривится, словно она едва сдерживает слёзы. Муж встаёт у неё за спиной и легонько касается плеча, но она зло отмахивается и повторяет:

– Ты…

А потом коротко всхлипывает и начинает говорить быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое: о том, какую ошибку совершила, когда-то выйдя за Князева, об обязанностях по-настоящему хорошего отца и мужа, о своих обидах, страхах, отношении к магии – весьма негативном. О том, что из-за чьей-то родни и наследственного дара боялась заводить детей, потому что для беременных некротика опасна, и вот Влад вырос, никаких признаков не было, она только-только решилась…

Мне ужасно неловко слушать эти откровения, Антону тоже: он гладит супругу по плечу и бормочет: «Леночка, ну успокойся», – но она всякий раз только повышает голос. Кощееву не до семейных сцен, и он шагает было вперёд с явным намерением вмешаться, но Князев не глядя выставляет перед ним руку.

Сам он слушает молча и на бывшую жену не смотрит. Но когда в её речи возникает крошечная пауза, вдруг поднимает голову, протягивает руки и шагает навстречу.

– Иди сюда.

Мне кажется, что его сейчас пошлют далеко, но Елена всхлипывает и едва ли не валится в его объятия, прижимается щекой к плечу, даёт волю слезам. Князев бережно притягивает её к себе и гладит по вздрагивающей спине. Потом смотрит на Антона и негромко уточняет:

– Мальчик, девочка?

Тот коротко вздыхает.

– Сказали: девочка.

– Это хорошо, – одобряет Князев. – Может, хоть девочка не будет лезть, куда сто раз запретили… Лен, послушай меня. Я тебе ведь говорил, что это всё суеверия. Но если боишься, попрошу знакомую сделать амулет, хороший, закроет всё наглухо. Или хочешь, я Влада к себе заберу, чтоб тебе спокойнее… не хочешь?

Он умолкает, прислушивается к её сбивчивому шёпоту, вздыхает и слегка отстраняется, чтоб смотреть ей в глаза.

– Не нервничай, это тебе точно нельзя. Я тебе обещаю, я клянусь – мы его вылечим. Я всё сделаю. Ты знаешь, кто у меня в родне. Надо было раньше обращаться к нему, но мы успеваем. Всё будет хорошо, Лен. Иди домой.

Она сердито мотает головой.

– Я… тоже виновата… а если…

– Никаких «если», – перебивает Князев. – Забирай её.

С этими словами он отцепляет от себя бывшую жену и сдаёт её нынешнему мужу. Тот секунду думает и подхватывает всё ещё всхлипывающую супругу на руки. Тут же подбегает вызванный Кощеевым помощник со стаканом воды и успокоительным, что-то бормочет насчёт «совсем лёгкое» и «вам можно». Князев кивает.

– Я позвоню, – говорит он. – Давайте там, поаккуратнее.

Дождавшись, когда помощник Кощеева выведет Антона и Елену за дверь, ведущую к лестнице, он защипывает переносицу, зажмуривается и ненадолго замирает.

– И как же, – интересуется Кощеев, – вы планируете выполнить обещание?

В его голосе странным образом мешаются ехидство и надежда. Князев косится на него с неудовольствием, трёт подбородок, а потом идёт к нам.

– Сань, – говорит он без приветствия, – твои зверюги ведь могут открыть портал к нужному человеку? По конкретному адресу?

– По адресу – нет, – с сожалением отзывается Сашка. – Только по запаху, если личная вещь…

Я пихаю его в бок, и он удивлённо умолкает. А потом я молча тычу пальцем, и Князев тоже соображает, кто справится с порталом куда лучше мантикор. Поджимает губы, косится в сторону окна.

Решается.

– Игоряша, – окликает он очень спокойно. – Поди сюда, будь ласков. А то стоишь там в углу, как неродной.

Сильф резко оборачивается, как будто только и ждал, что его позовут. Он по-прежнему напоминает грозовое облако с руками и ногами, но сквозь серый искрящийся туман иногда проступают черты лица, вполне человеческие ладони, складки одежды. Он делает короткий жест, и на стене вспыхивает надпись.

«Ты мне больше не начальство».

Князев улыбается, широко, но недобро.

– Вы посмотрите на него, – предлагает он нам нарочито весело. – Сдох – а права качает. – А в следующий миг он рявкает так, что я едва не подскакиваю: – Живо подошёл, паскуда такая!

Игоряша молча кладёт левый кулак на сгиб правой руки, и фигура, в которую сложены пальцы, становится видна очень отчётливо.

– Хамло, – констатирует Князев. – А знаете, Константин Кириллович, я передумал. Я не буду его вызывать. Я заберу Влада и поеду к нему сам, три часа погоды не сделают. Вот только в моей машине хватит места лишь для одного пациента. Жаль Вячеслава Сергеевича, отличный специалист… Наверное, уже можно говорить «был».

Сильф подлетает к нам в мгновение ока, обдаёт горячим ветром. Князев быстро выставляет ладонь, намечая дистанцию, Гошка в моей сумке тихонько рычит, мантикоры подхватывают и выбираются из-за пальмы, но после Сашкиной команды послушно садятся на пол.

– Вы понимаете, Олег Андреевич, что грубите элементалю? – с любопытством спрашивает Кощеев.

– Я? – удивляется Князев. – Так он первый начал. А я, вообще-то, его единственный шанс спасти брата. Нет, так-то, конечно, все мы смертны, даже некроманты…

Сильф немного увеличивается в росте и шипит, как будто в масло на горячей сковородке упала капля воды, но тут мне надоедает, и я тоже встаю.

– Там люди при смерти, а вы отношения выясняете. Олег, куда ты собрался?

Он хмыкает.

– В деревню, – говорит насмешливо. – К дедушке.

У меня чешется кулак, но тут вмешивается Кощеев.

– Адамов Пётр Афанасьевич, – поясняет он, – один из сильнейших некромантов страны. Тот самый, у которого я просил помощи касательно проблемы с медведем… Так вот, он и впрямь приходится Олегу Андреевичу дедом. А Владиславу Олеговичу, соответственно, прадедом.

Дальше он быстро и несколько нервно объясняет, что маги такой силы связаны контрактом и магическими метками. Большинство из них живёт секретно, и даже Особый отдел не всегда в курсе, где искать. Но способ связи имеется.

– Через зачарованный пергамент много не объяснишь, – нехотя признаётся маг. – И писать нужно кровью, и силы это жрёт… Немерено. Я его вызвал ещё вчера для экспертизы, он подтвердил, что завтра будет. Утром добавил про медведя с проклятием, про пострадавших, очень коротко. Он заморозил пергамент, и фамилии не поместились. – Он оборачивается на дверь палаты. – До завтра они дотянут… наверное.

Я тоже смотрю на дверь. Мысль, что Влада не успеют спасти, в голове укладывается плохо.

Перевожу взгляд на Князева.

– И ты можешь ему позвонить? А почему до сих пор не…

– У деда нет телефона, – перебивает он. – И интернета, и вообще никакой связи. Но я знаю, где он живёт, и могу проехать. Или направить портал.

Сильф слегка сдувается, но молчит, и я сердито толкаю его в плечо. Он отшатывается, на пальцах остаётся ощущение холода и покалывания.

– Игорь, – говорю раздражённо, – это же серьёзно. Миритесь и открывайте уже ваш портал, пока есть время!

На несколько секунд повисает тишина, потом Сильф передёргивает плечами и машет рукой на стену.

«Прости. Я дебил».

Князев усмехается.

– Замяли. Можешь открыть?

«Могу. Памяти хватит, но лучше бы вещь».

Князев кивает.

– Константин Кириллович, – окликает он не глядя. – У Влада должен быть браслет, из чёрных бусин на шнурке.

– Все вещи изолировали, до очистки, – ворчит Кощеев, но телефон из кармана достаёт. – А то ещё вы подхватите эту дрянь.

– Не подхвачу, – обещает Князев. – А если что… Влада он вытащит точно. А меня не так жалко.

Я открываю рот, чтоб возмутиться, но Сильф успевает первым.

«Херню несёшь. Попробуй ей такое скажи».

– Ей не скажу, – весело соглашается Князев. – Спалит.

«Не спалит. Нотациями замучит».

Он на некоторое время задумывается, потом добавляет:

«Бабы – зло».

Князев ухмыляется и хлопает Сильфа по плечу.

– Истину говоришь. Жаль, дошло поздно.

Сашка у меня за спиной хрюкает. Кощеев, закончивший отдавать распоряжения, закатывает глаза.

Я молча отворачиваюсь, подавляя желание всех спалить, не дожидаясь Саламандры. Тоже мне, добро нашлось. С кулаками, как положено.

Зла на них не хватает.

Браслет приносят быстро. С виду он вроде бы упакован в обычный пакет с зип-застёжкой, но, прежде чем отдать, Кощеев протягивает Князеву амулет на цепочке.

– Наденьте, – велит он. – Если Адамову придётся лечить ещё и вас, до моих вопросов он долго не доберётся.

Князев хмыкает, но не спорит. Застёгивает на шее цепочку, одним движением разрывает пакет, отчего на пол сыплются синие искры, а чёрные бусины на миг вспыхивают красным. Сильф протягивает ладони, и на одну ложится браслет, а вторую Князев сжимает обеими руками. Они уже договорились, что портал будут делать небольшим, в расчёте на беседу, а не на переход – ломиться без предупреждения в дом к крутому некроманту опасается даже родной внук, единственный и условно любимый. Мало ли, дедушка старый, не признает, перенервничает…

И останется без внука вовсе.

Меня и Сашку так и не пытаются никуда выгнать, видимо, Кощеев решил, что лучше держать нас под присмотром. Тихонько сбежать тоже не выйдет: в коридорчике у выхода набилось десятка полтора человек с приборами, камерами и блокнотами – ещё бы, такой шанс понаблюдать за тем, как творит магию элементаль. Тот внимание к своей персоне игнорирует, как и Князев.

Портал между ними двумя открывается совершенно бесшумно: просто посреди холла повисает плоский овал, заполненный чернотой. Князев удивлённо хмыкает и пытается сунуть в окно руку, но натыкается на препятствие. Думает. Стучит.

Секунду ничего не происходит, а потом из портала доносится смешок.

– Кто там? – ехидненько так вопрошает глубокий бас. – Неужто почтальон Печкин с заметкой про мальчика?

Князев криво ухмыляется.

– Почти угадал. Я это, дед.

– А-а-а, – узнаёт темнота, – сам мальчик, без всяких заметок. У почтальона, как я понимаю, ждалка лопнула, один день потерпеть никак? Костик, я же говорил – завтра!

– Влад умирает.

Слова эти даются Князеву непросто: он стискивает зубы, сжимает кулаки, зажмуривается. Голос выдерживает паузу и говорит уже совсем иным тоном:

– Плохая шутка. – Князев в ответ выразительно хмыкает, и этого хватает. – Понял. Давай подробности.

Отчёт укладывается в несколько фраз: Белая гниль, Влад, Дементьев, «ещё один придурок, ты не знаешь», пара слов об элементале-преступнике, «я рассказывал, помнишь?». По окончании с той стороны портала шумно вздыхают.

– Я ведь предупреждал.

– Да.

– А ты решил по-своему. Послушал свою бабу, пожалел, испугался…

– Да.

– И если он всё-таки…

– Я буду виноват, – очень спокойно заканчивает Князев. – Ты придёшь?

Из темноты доносится сердитое сопение, а потом приказ:

– Отодвинься.

Я жду, что портал расширят до размеров хотя бы двери, но чернота вдруг лопается, словно мыльный пузырь. Брызги разлетаются в стороны, замирают на середине траектории и тут же несутся назад, сбиваются в единую кляксу, а та превращается в мужчину: плотного, невысокого, плохо выбритого, с растрёпанными седыми волосами почти до плеч. Одет он в чёрные штаны и чёрную же рубаху, длинную, свободную, подпоясанную верёвочкой. Обуви нет вовсе, на шее видны несколько шнурков, и в вырезе рубахи нет-нет да и поблёскивает что-то металлическое.

Новоприбывший смотрит на меня светлыми, почти прозрачными глазами, и мне становится холодно. Ящерка и та пытается спрятаться под рукав, хотя обычно посторонняя магия вызывает у неё либо интерес, либо агрессию. Но опасности я не чувствую, только силу: древнюю, тяжёлую, как гранитные валуны, как горы, как сама земля.

А ещё чувствую любопытство – чужое, умеренное, но цепкое.

– Интересная ведьмочка, – произносит некромант. – Разноцветная. И, – взгляд перемещается на Сашку, – оборотень. И, – он оборачивается и несколько секунд рассматривает Сильфа, – элементаль. И Костик со своими… Внучек, тебе дедушка ведь рассказывал, что бывает, если водишься с сомнительной компанией?

– Не смешно, – огрызается Князев. – Да и кто бы говорил.

– Тоже верно, – соглашается дедушка. – Ладно, ведите, показывайте. Убери свои поделки, Костик, как маленький… И детскому саду своему вели снаружи ждать, я вам не клоун. А ведьмочка, кстати, пусть идёт. Поможет.

Я не сразу соображаю, что речь обо мне: от каждого шага некроманта реальность будто вздрагивает, резонирует и мягко отзывается внутри головы, отчего мысли рассыпаются и не желают собираться. Сашка ловит меня за руку, и мне самой не особо хочется куда-то идти с магом такой силы, но на кону жизни людей, и кто я буду, если откажусь?

Князев одними губами произносит «пожалуйста». Я киваю, быстро целую мужа в щёку и отдаю ему сумку с драконом. Гошка сердито ворчит, некромант оборачивается.

– Зверя бери, – велит он. – Хороший зверь, поможет. А мужика своего оставь, ему силы для другого нужны будут. Да, Костик, всё посмотрю, но потом.

Некромант распахивает дверь палаты и жестом велит медбрату убираться. Тот не пугается и сперва ждёт команды от начальства, Кощеев подтверждает нервным кивком. Он тоже остаётся снаружи, зато Князев в последний момент заходит и захлопывает за собой дверь, а потом идёт открывать окно – внутри сильно пахнет лекарствами и почему-то гарью.

Влад на наше появление не реагирует, даже когда Гошка у меня на руках тянет в его сторону шею и чирикает. Дементьев приоткрывает глаза и издаёт булькающий звук.

– Пётр… Афанасьевич… вы здесь… а я… вот… не успел…

Он умолкает и заходится хриплым, задыхающимся кашлем, отчего приборы начинают недовольно пищать. Адамов качает головой, но вместо попыток помочь выдаёт Дементьеву щелбан в лоб.

– Славик, – говорит строго, – не пессимизди. Поживёшь ещё.

Тот снова булькает, но не возражает. Выглядит он ещё хуже, чем в подвале: лицо, плечи и руки словно измазаны серой краской и облеплены тонкими серо-розовыми лоскутками, на белой простыне, которая укрывает пациента до шеи, влажные пятна.

Мне сильно не по себе. О лечении магией я знаю чуть больше, чем ничего, о Белой гнили сегодня услышала впервые, к некромантии отношения не имею вовсе. Адамов без тени сомнений велит мне встать по другую сторону кровати, Князев легонько подталкивает, задавая направление. Дементьев провожает меня взглядом, на обезображенном проклятием лице эмоции не читаются, но он не возражает и вопросов не задаёт.

А мы разве не Влада будем лечить первым?

– Там тяжелее будет, – откликается на мой невысказанный вопрос Адамов. – Потренируешься.

Гошка лезет мне на плечи, тычется носом в щёку. Я глажу его по морде, и это простое действие помогает слегка успокоиться.

– Что мне делать?

Оказывается, не так уж много. Мне очень кратко объясняют, что проклятие быстро распространяется по энергетическим сосудам и заставляет магию жертвы атаковать свой же организм. А лечится эта пакость только некромантией, да ещё нужна кровь ближайшего родственника с таким же даром.

Я невольно морщусь, вспоминая рассуждения Влада про зомби и кошек. Адамов замечает, делает паузу и шевелит губами, подбирая слова. Я прямо по лицу вижу, насколько его тяготят невозможность объясняться привычными терминами и необходимость подбирать аналогии. Даже немного жаль его, и я очень стараюсь понять, жалея, что раньше не задумывалась о чтении книг по некромантии. Но кто б знал, что пригодится.

– Это вроде как… ну, бактерии, – произносит он наконец. – У всех есть, живут себе, не мешают, а потом вдруг раз – и ангина посреди лета.

– Хотите сказать, – спрашиваю подозрительно, – что ангину вызывает проклятие?

Он нетерпеливо вздыхает.

– Хочу сказать, что я могу шарахнуть по этому, – он небрежным жестом указывает на пациента, – аналогом антибиотика. Но в процессе сдохнет много чего полезного, и восстанавливаться придётся долго, а то и всю жизнь потом на поддерживающей терапии. И не факт, что после этого колдовать выйдет.

Дементьев снова булькает, тихо и нервно. Адамов запускает руку за пазуху, чем-то звенит и вытаскивает крошечный пузырёк, подвешенный за петельку на горлышке. Вынимает пробку, на выдохе опрокидывает в себя содержимое, кривится и быстро занюхивает рукавом.

– Ох, тяжко… Нет бы вам завтра со своими проблемами, – жалуется он хрипло. – Ладно. Калечить я его не хочу, потому нужна помощь. Противовес. Твои три стихии против одной моей – должно хватить для баланса. Авось какой дракон и вылупится.

Баланс стихий в моей голове укладывается без проблем, Саламандра в своё время очень доходчиво объяснила, а на то, как три стихии сдерживают одну, я успела в марте полюбоваться вживую. По факту от меня требуется из магии огня, воды и воздуха сформировать плетения, напоминающие лепестки, и собрать из них подобие воронки с узеньким носиком. Поток силы некроманта, проходя через воронку, станет достаточно тонким, чтоб можно было производить мелкие манипуляции – не мощный антибиотик общего действия, а аккуратный местный бактериофаг.

– А кровь зачем? – спрашиваю запоздало. – И у него же нет в родне некромантов?

Адамов пожимает плечами, щёлкает пальцами в сторону окна в стене, и сунувшийся внутрь медбрат быстро объясняет, где лежат стерильные шприцы. Он даже предлагает помощь, но маг непреклонно выставляет его наружу, а потом щёлкает ещё раз, и окно, за которым маячат любопытные, мутнеет.

– Не люблю, когда смотрят под руку, – поясняет он. – Кровь родственная, конечно, подошла бы лучше, но и любящий наставник сгодится, а, Славик?

Он закатывает рукава, обнажая крупные загорелые руки, и принимается разминать пальцы: неспешно, обстоятельно, массируя каждый от основания до кончика ногтя. Параллельно объясняет: важны не столько родственные связи, сколько искреннее желание вылечить пострадавшего, а с этим у некромантов бывают проблемы. Дальше следует что-то умное про частицы, волны и энергетические потоки, завязанные на эмоциональную привязанность, но я очень быстро перестаю понимать.

– Короче, – нетерпеливо перебивает Князев, – пятый элемент – любовь, как в кино. Теперь понятнее?

Я собираюсь огрызнуться, мол, нашёлся Брюс Уиллис, но тут Адамов встряхивает ладонями, отчего с пальцев сыплются розовые искорки, и берётся за шприц, разрывает стерильную упаковку. Иглу он снимает и откладывает в сторону, а шприц прижимает к жилке на запястье. Секунда – и прямо на коже набухает крупная тёмная капля, вытягивается нитью, находит пластиковый носик и аккуратно втягивается внутрь. Столбик крови медленно растёт, пока не замирает у отметки в три миллилитра.

– Хватит, – сам себе говорит некромант.

Кровь тут же перестаёт течь, и ни ранки, ни прокола на коже не остаётся, даже пятнышка нет. Удивляться некогда, Адамов тут же сдёргивает с пациента простыню до пояса, отчего запах гари становится сильнее, и начинает командовать: как встать, как держать руки, какого размера и плотности нужны плетения. Дементьев кривится, под простынёй следы проклятия выглядят куда неприятнее, чем на лице и руках, однако он пытается задавать вопросы и даже советовать.

– Славик, – говорит Адамов, – цыц. Катерина, начинаем.

Он уже призвал силу, и каждое слово отзывается где-то внутри неприятной дрожью – послабее, чем когда говорит Саламандра, но достаточно ощутимо, чтоб все лишние мысли из головы вынесло. Несмотря на неуютные ощущения, сосредоточиться становится проще.

Плетение похоже на подснежник, только каждый лепесток размером с ладонь и светится своим цветом: золотой, бирюзовый, алый. Я поддерживаю его обеими руками над грудью пациента на заданной высоте, и мне отчего-то кажется, что ни сам Дементьев, ни Князев моей магии не видят. А вот Гошка следит с напряжённым любопытством, но попыток приблизиться не делает, только крепче вцепляется когтями, когда над «подснежником», повинуясь воле некроманта, зависает вращающаяся чёрная сфера размером с мой кулак.

– Ещё раз, – спокойно и ровно говорит Адамов. – Я буду давить эту дрянь снаружи, Славик – изнутри. Твоя задача – просто держать. Что бы ни случилось, что бы ни показалось, какие бы спецэффекты ни включились. Если вдруг что-то пойдёт не так, Олег тебя подстрахует и поможет выйти из ритуала. Сама – никак и никуда, поняла?

Я сглатываю и молча киваю. Я справлюсь.

Чёрная сфера опускается ниже, почти касается цветка. Некромант поддерживает её самыми кончиками пальцев левой руки, правой же поднимает шприц. Одна капелька, три, пять…

Чернота вскипает искрами – и падает.

В первый миг мне чудится, что на спину рухнуло что-то тяжёлое, я охаю, сгибаюсь и едва не упускаю плетение. Вздохнуть удаётся не сразу, но ящерка впивается коготками в запястье, и боль помогает сосредоточиться, а тревожное Гошкино урчание у самого уха придаёт сил. Кое-как расправляю плечи, смаргиваю выступившие от напряжения слёзы.

Держусь.

В голове шумит, картинка перед глазами плывёт. Я вижу, как тоненький щуп черноты выныривает из горлышка воронки и касается обезображенной проклятием кожи, осторожно, словно выбирает подходящее место, вижу свои ладони, вижу радужные переливы стихийной магии, но реальность вздрагивает, и на неё наслаиваются другие картины: стая белых птиц над прозрачным, залитым солнечным светом озером, вековые сосны на берегу, громады гор с сияющими шапками ледников, шумный искрящийся водопад…

– Молодец, – гудит где-то рядом голос Адамова. – Вот так и держи.

Похвала неожиданно приятна, мне чудится, что за спиной распахиваются крылья – в прямом смысле слова. Я продолжаю видеть палату, но в то же время лечу над озером, и по поверхности воды скользит крылатая тень. Птицы легко принимают меня в стаю, окружают, их крики тревожные, резкие, и белые перья сыплются в воду…

Одобрение некроманта приходит мягкой волной, и тут же становится тяжело дышать и тем более лететь. Чужая сила давит, кончик крыла чиркает по поверхности воды – или не воды, брызги одновременно замораживают и обжигают, сбивают с ритма, но нужно лететь, если рухнуть туда целиком, не выберусь, и я отчаянно машу крыльями…

…Стискиваю зубы, напрягаю пальцы, запрещаю себе сдаваться. Суставы ноют, словно я и впрямь опустила руки в ледяную воду, но это всё неправда, это игра воображения, «спецэффекты», как сказал Адамов, и мне на самом деле ничего не угрожает…

Надеюсь.

Некромант начинает читать заклинание – ни слова не могу разобрать, но тяжесть, давящая на плечи, вздрагивает и пульсирует в такт. Дементьев шипит сквозь зубы что-то своё, сбивается, издаёт короткий стон, выгибается, едва не касаясь грудной клеткой моих пальцев, но я вижу, как кожа под прикосновениями магии становится светлее и чище, и мне хватает силы ещё немного приподнять руки.

У нас получается.

У нас непременно получится!

Крылья движутся слаженно и ровно, озеро переливается через край естественной каменной чаши и рушится вниз многоструйным водопадом. Поток несётся по склону, подпрыгивая на камнях, и я несусь над ним, чувствуя свою силу и радуясь ей, и птицы несутся за мной. Я веду стаю в долину, водопад сверкает на солнце, слепит глаза, и я не сразу вижу…

Кажется, здесь прошёл лесной пожар. Я вижу обгорелые стволы сосен, высохшее русло ручья, чёрный пепел, укрывающий землю. Я веду за собой воду и птиц, но там, впереди, ещё тлеет и искрит, и хватит ли мне силы? Нужно больше воды, нужно…

Стоять, какая ещё вода?!

Открываю глаза – когда только успела зажмуриться? Первым взглядом выхватываю из пространства лицо Адамова – бледное, сосредоточенное, покрытое каплями пота. Он на меня не смотрит, ему и нельзя смотреть, он сейчас внутри, он работает, а я…

Сила Ундины пытается завернуться в водоворот и сожрать силу Саламандры – огненный лепесток уменьшился почти вдвое. Усмиряю разбушевавшуюся воду, выравниваю потоки, расправляю лепестки. Краем глаза ловлю быструю напряжённую улыбку некроманта и ещё одну волну одобрения. Надо держаться, надо следить, ему и так тяжело, нечего отвлекать…

Взмахиваю крыльями, поднимаюсь выше. Белые птицы стремительными росчерками проносятся мимо, им навстречу с обгорелых ветвей взлетают чёрные, хриплое карканье сменяется яростными криками и злобным боевым клёкотом…

Сосредоточиться. Нет никаких птичек, есть проклятие и есть заклинания, которые пытаются его побороть. Мне туда соваться не нужно совсем.

У меня другая задача.

Вода рассыпается тонкими струйками, впитывается в высохшую землю, уносит вглубь жирный чёрный пепел – послужит удобрением. Ветер дует с гор, из леса и несёт с собой семена и споры. Я вижу, как вспыхивают искорки жизни в воздушном потоке – будущие травы и ягоды, мхи и папоротники, и мне радостно оттого, что я помогаю. И от моей радости солнце светит ярче, теплее, обнимает землю ласковыми лучами…

Жаль, что я не слышу землю. И потому не знаю, будет ли толк от того, что я делаю, будет ли смысл. Жива ли эта земля? Способна ли принять семена? Сможет ли возродиться? Мне бы хоть каплю её силы, и тогда я справлюсь, я почти слышу, нужно только потянуться за птицами, белыми-белыми, как снег, как смерть, наклониться и вдохнуть в себя чёрное – как смерть, как пепел…

– Стоять, – шипит мне в ухо Князев и встряхивает за плечи. – Сдурела совсем?!

Гошка тоже шипит, и тут же Адамов резко выдыхает сквозь зубы, а Дементьев снова стонет, длинно и с подвыванием, и нет, неужели я всё испортила?!

Меня вышвыривает в реальность. Лепестки в ладонях всё ещё светятся, хотя и обзавелись тёмными прожилками, а вот чёрная сфера пропала. Я в единый миг покрываюсь холодным потом, и пальцы вздрагивают, и лепестки вдруг начинают сворачиваться, рассыпаться, и я панически пытаюсь их подхватить…

– Всё, всё уже. – Князев ловит меня за руки и прижимает к себе. – Дед, ей не нужно там… выпить чего?

Я моргаю и с некоторым усилием поднимаю голову. Со второго раза мозг обрабатывает информацию получше, и я соображаю, что Дементьев жив и дышит, и хотя весь покрыт серыми хлопьями, они слетают от малейшего движения воздуха, а кожа под ними тонкая и розовая. А Адамов стоит напротив меня, устало улыбается и зябко растирает ладони.

– Разноцветная, – говорит он с непонятным удовольствием, – дай-ка руку.

Я всё ещё дезориентирована, и Князев берёт меня за правое запястье и поднимает. Ящерка сжимается в комок, и я ощущаю опасливую настороженность – но и интерес. Некромант улыбается шире.

– Ты права, кое-чего действительно не хватает.

Я пытаюсь сообразить, когда с ним спорила и в чём оказалась права, но тут он берёт меня за руку и накрывает ящерку ладонью, совсем как…

Да ёлочки ж.

Возражать сил нет. Я снова зажмуриваюсь, придерживаю свободной рукой Гошку и прислоняюсь к Князеву, а то коленки дрожат. Тот недовольно хмыкает, но удерживает меня в вертикальном положении, пока дедушка делится со мной силой чистой стихии земли. Ощущение не из приятных – чудится, что вокруг меня с грохотом и треском падают камни… Или это я падаю? Или уже лежу?

– Ну вот, – очень довольным голосом говорит Адамов, – теперь полный комплект.

– Главное, чтоб не боекомплект, – ворчит Князев.

И я в кои-то веки совершенно с ним согласна.

Не хочу боёв.

Хочу слышать землю, сажать в неё семена, поливать, согревать, радоваться новой жизни…

Но сперва нужно одолеть ещё одно проклятие.

И даже не одно.

Я закрываю глаза и вижу горное озеро, сосны и водопад, а ещё тень на поверхности воды, и у тени четыре крыла. Тёмная сила некроманта ворочается внутри, пытаясь собраться в клубок, но из него почему-то выпирают щупальца.

Ладно, разберёмся.

Я справлюсь.

Снова.