Паган

На самом деле не было хорошего способа рассказать человеку, что ты вырос в богатой семье.

В смысле, в очень богатой.

В смысле, даже если бы я прожил пять жизней, тратя деньги умеренно, по принципу невмешательства, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию.

Я появился на свет весом в восемь с четвертью фунтов и получил звучное имя Роберт Скотт Третий. Я родился в специальной больничной палате, которая стоила добрых десять тысяч долларов за ночь. Потому что, боже упаси, чтобы Скотт появился на свет в обычной палате. Мою мать нельзя было застать за тем, что она потеет на людях, не говоря уже о том, чтобы увидеть, как из нее выходит кровь и человек, и услышать, как она изрыгает неженственные ругательства.

Я вернулся домой, в особняк площадью восемь тысяч квадратных футов на двадцати акрах земли, который не приносил никакой пользы, потому что мой отец никогда не оставался дома, чтобы приготовить барбекю или поиграть с детьми. Если бы он вообще умел это делать.

Моя мать обычно была занята тем, что она называла «социальным календарем». До того, как она вышла замуж за представителя престижной богатой семьи Скоттов, у нее был собственный кабинет, шестизначная зарплата, собственное жилье и независимость. Но женщины из семьи Скоттов, как сказала ей моя бабушка, не работают. Они устраивают благотворительные обеды и бранчи для налаживания связей.

В глубине души я всегда задавался вопросом, какой она была до того, как они постепенно сломили ее дух.

Знаете, до того, как она исчезла из моей жизни и больше не появлялась на горизонте.

Ходили слухи о ее неверности. Они были жестокими и частыми, но я всегда задавался вопросом, насколько они правдивы. А может, она просто не соответствовала их высоким стандартам.

К тому времени, когда мне исполнилось одиннадцать, от нее остались одни воспоминания.

Повзрослев, я, наверное, мог бы разыскать ее.

Но в глубине души я испытывал к ней только неприязнь, полагая, что ей, скорее всего, заплатили за то, чтобы она бросила меня. Иначе с чего бы ей оставлять своего единственного ребенка? А если денег было достаточно, чтобы она махнула на меня рукой, то я не хотел иметь с ней ничего общего.

С одиннадцати лет рядом со мной никого не было. Конечно, у нас была прислуга: горничные, садовники, водители, повара и так далее. Но в то время не было никого, кто бы присматривал за маленьким мальчиком.

В таком возрасте и при такой свободе что еще оставалось делать мальчику, кроме как попадать во всевозможные передряги?

Я сбегал из очень хорошей частной школы, чтобы отправиться в лес, лазать по деревьям, строить шалаши, разводить костры — в общем, делать все то, что не разрешалось мальчикам «хорошего воспитания». Но поскольку отца никогда не было рядом и он не видел моих ссадин, синяков и шрамов, мне все сходило с рук.

А потом, конечно, когда я стал подростком, все совсем вышло из-под контроля.

Драка всегда была моим вторым любимым занятием. Ребята из частной школы, с которыми я учился, были кучкой слабаков, но даже какого-нибудь придурка в форме для фехтования или бриджах для верховой езды можно было ткнуть пальцем или толкнуть, чтобы он замахнулся кулаком. А мне только этого и было нужно.

Но до драк были юбки.

Я лишился девственности в пятнадцать лет с женщиной, которая готовила мне еду. После этого я пустился во все тяжкие. Преимущество девочек из частной школы в том, что они, как и я, проводили много времени в одиночестве и у них не было нормального детства, они взрослели слишком быстро. К шестнадцати годам среди нас не осталось девственников. Секс был таким же привычным делом, как рукопожатие.

Примерно тогда же я узнал, как сильно мне нравятся сигареты и виски.

И поскольку все эти пьянки, курение, драки и секс происходили в недрах какого-нибудь мега-особняка, совершенно без присмотра, никто не вызывал полицию, никто ничего не записывал, и родители ни о чем не догадывались.

С жутким похмельем я посещал слишком много балов дебютанток, премьер, благотворительных аукционов и прочих мероприятий, которые моя бабушка считала обязательными. Она была либо настолько наивна, либо настолько глупа, что всегда принимала мои красные глаза, усталость и угрюмый вид за последствия недосыпа и необходимость поддерживать успеваемость в школе.

Она умерла примерно за неделю до моего семнадцатилетия, и, поскольку больше не было матриархата, который следил бы за внешним видом семьи, меня, отца и деда больше не заставляли надевать смокинги или летние костюмы для посещения этих скучных до безобразия мероприятий.

Мое время тоже подходило к концу. Я почти болезненно осознавал этот факт, сидя в своей прекрасной, но тесной золотой клетке.

После выпуска отец и дед вызвали бы меня в кабинет, усадили бы за стол, скорее всего, предложили бы виски, потому что так было принято, и устроили бы мне гребаный «разговор».

Разговор о моем будущем.

О том, чего они от меня ждут.

Мне не нужно было ничего объяснять, чтобы понять, чего они от меня хотят. Они хотели, чтобы я получил четырехлетнее образование в сфере бизнеса. Они хотели, чтобы я оторвался по полной, повеселился, избавился от юношеского максимализма, но при этом не нажил себе судимость, внебрачного ребенка и не попал в новости.

После этого я должен был устроиться в одну из компаний на должность среднего звена. Ну, знаете, чтобы слово «кумовство» не звучало как боевой клич. А когда мне было бы лет двадцать пять, я бы получил свой кабинет с видом на город. И зарплату, от которой побледнел бы профессиональный футболист.

Можно было бы подумать, что это мечта.

В конце концов, деньги — это важно. Если вы бедны, это важно. Если вы богаты, это тоже важно.

Но если деньги даются с определенными условиями, как в моем случае, а именно: подходящая жена, нужное количество детей, идеальная внешность, то это не та свобода, которую дает богатство. Это просто еще одна тюрьма. Да, стены там золотые, а простыни чертовски мягкие, но тюрьма есть тюрьма, каким бы прекрасным ни был вид из зарешеченных окон.

Как вы понимаете, тот человек, которым я стал, не появился из ниоткуда в один прекрасный день. Это была кульминация всех событий моей жизни. Так что даже в восемнадцать лет я был упрямым, своенравным, дерзким и крикливым засранцем.

И вот встреча, которую я всегда предчувствовал.

— Отличная речь, пап. Ты репетировал ее перед зеркалом? Или просто повторяешь ту же речь, которую дед вдалбливал тебе в уши, когда ты был в моем возрасте?

— Роберт, прояви хоть немного уважения, — наставительно произнес отец скучающим голосом.

— Это, конечно, трогательно, — сказал я, допивая виски и наливая себе еще. Никто даже не возразил. — Но, по-моему, уже поздно разыгрывать передо мной отцовский козырь. Черт, да я тебя уже три месяца не видел. А ты, — сказал я, указывая бокалом, который стоил около сотни баксов, на деда, — когда я видел тебя в последний раз перед похоронами? Три года назад? Думаешь, у тебя есть право возвращаться сюда и предъявлять мне претензии?

— Роберт, я только и делал, что...

— Ты бы ни перед чем не остановился. Вот и вся мысль. Ты ничего не делал.

— Я твой отец, и тебе пора перестать вести себя как наглый ребенок и стать мужчиной.

При этих словах я усмехнулся. — Ты что, не слышал, пап? Шейла сделала из меня мужчину много лет назад. Ну, знаешь, во время одной из твоих бесконечных командировок.

— С тобой как с кирпичной стеной разговариваешь, — проворчал отец, обращаясь к деду, который с интересом наблюдал за мной с тех пор, как я начал говорить. — Послушай, в двадцать один год ты вступаешь в права наследования, и я не могу с чистой совестью отдать их избалованному мальчишке, который не собирается делать то, что от него ожидают.

Я поджал губы, откинулся на спинку стула, допил виски и поставил стакан на край стола, слегка наклонившись вперед. — Мне не нужны ни твои гребаные деньги, ни обязательства, которые с ними связаны. Забирай их и засунь себе в задницу. Ты и твои деньги мне не нужны. Я сам найду свой путь в жизни.

С этими словами я ушел, не взяв с собой ничего, кроме одежды и кошелька, в котором было ровно столько денег, чтобы снять номер в отеле на неделю.

Я не оглядывался.

Я не звонил ни по праздникам, ни в дни рождения.

Я не просил ни цента.

Я не появлялся на важных мероприятиях, даже на похоронах отца, который умер от сердечного приступа прямо на поле для гольфа. Я узнал об этом только из новостей.

Следующую неделю я просидел в своем дешевом гостиничном номере на побережье Навесинк, работая вышибалой в клубе на окраине города, потому что владельцы ценили мою бесстрашность и ярость.

Я проработал там много лет.

Именно там я впервые встретил Росса Уорда.

Он проходил мимо входа в переулок, где я дрался с каким-то придурком, который прижал случайную женщину к стене и засунул руку ей под юбку.

— Ты всегда так взрываешься во время драки или он схватил твою девушку за задницу?

Я медленно встал, вытер пот со лба окровавленной рукой и полез в задний карман за сигаретой и зажигалкой.

Я пожал плечами. — Мне еще не выплатили зарплату, — сказал я. Злость во мне в основном была вызвана тем, что из-за этого я не смогу зайти к Чазу, как планировал, найти какую-нибудь юбку и отвести ее в отель, чтобы опробовать свои простыни. — А потом этот придурок наложил лапы на девушку в баре. Его лицо показалось мне подходящим местом, чтобы выместить свой гнев.

Мужчина слегка улыбнулся. — Обычно мне больше нравятся отчаявшиеся, но и на долю тех, кто просто злится, я тоже не прочь посмотреть.

— Это что, предложение о работе? — спросил я, пиная идиота, который, упав на четвереньки, катался по земле. — Еще раз покажешься здесь, и я заставлю тебя питаться через зонд, ублюдок. — Это была угроза, и не пустая, но мой голос звучал спокойно. Я выплеснул всю свою ярость.

— Это шанс пройти собеседование на работу. Слышал когда-нибудь о Хекс? — Увидев, что я удивленно поднял бровь, он полез в карман и достал визитку, на которой были только его имя и адрес. — Теперь знаешь. Завтра в девять.

И вот я пришел на собеседование, и ринг был таким скользким от крови, что его пришлось отмывать из шланга.

Но зато у меня появилась работа.

Впервые за много лет мне не нужно было беспокоиться о деньгах, я не жил от зарплаты до зарплаты. Росс Уорд платил нам неплохие гонорары. А я, что ж, привлекал публику своей особой манерой животной жестокости.

Я сменил имя.

Я полностью избавился от всего, что связывало меня с прошлым.

Довольно скоро у меня накопилось достаточно денег, чтобы снять нормальное жилье, всего лишь квартиру, но, по крайней мере, там я платил за месяц, а не за ночь.

Примерно в это же время я получил по почте письмо, впервые за все время, на бумаге.

Я узнал почтовую бумагу, как только достал письмо из почтового ящика. Только семья Скоттов могла позволить себе такую дорогую бумагу, похожую на льняную, с тиснением и каллиграфией.

А поскольку в живых остался только мой дед, я решил, что письмо от него.

«Язычнику» Ричарду Скотту,

Я искал тебя шесть лет, с той самой недели, когда ты сбежал. После смерти твоего отца я с новой силой взялся за поиски, ведь ты был моим единственным живым потомком. Но частные детективы сообщили мне, что ты мог быть где угодно, и никаких следов тебя не было.

Лишь на этой неделе ты наконец появился на их радарах. На побережье Навесинк, где же еще. Всего в получасе езды.

Я понимаю, что тебе нужна свобода. Я уважаю твое стремление добиться всего самостоятельно. Думаю, твой отец, несмотря на все свои возражения, тоже восхищался этим.

Судя по всему, ты стал упрямым и своенравным, и поэтому я не жду, что нас ждет теплая встреча.

Но я пишу тебе, чтобы сообщить, что в двадцать один год ты стал полноправным наследником. Прилагаю реквизиты для получения скромной суммы, которой ты волен распоряжаться по своему усмотрению.

С уважением,

Ричард Скотт-старший.

Та «скромная сумма», о которой он писал, составляла пять миллионов долларов. И для него это действительно была скромная сумма. Это все равно что если бы обычные бабушка с дедушкой подарили вам пятьсот баксов на выпускной в школе.

Но таких денег у меня еще никогда не было.

И я поддался искушению. Мне так хотелось забрать все, придумать, как их вложить, может быть, спросить совета у Уорда, ведь он жил на широкую ногу.

Но в итоге я просто снял деньги со счета, чтобы купить дом на побережье, решив, что они должны обеспечить меня настоящим домом, впервые в жизни.

Остальные деньги так и лежали на счету.

Пока я не снял их для Кеннеди.

Дело в том, что я родился в богатой семье. Я даже не знал, что такое голод. Даже когда я оставил все это в прошлом, все просто... встало на свои места. Я неплохо зарабатывал в Хекс и у Приспешников, зарабатывал даже больше, чем мне было нужно, поэтому я без зазрения совести тратил деньги на внедорожники, которые, как я знал, будут разбиты вдребезги, и на спортивные автомобили, которые стоили неоправданно дорого.

А еще была эта женщина, эта чертовски удивительная, красивая, стойкая женщина, которую кормили одним дерьмом и которая сталкивалась только с сопротивлением, когда пыталась улучшить свою жизнь.

Дело сводилось к тому, что... она, черт возьми, уже заслужила поддержку. Этого было достаточно, чтобы я залез в свой счет, который не трогал много лет с тех пор, как купил дом на берегу.

Деньги просто лежали там, и я решил, что могу их использовать. Тем более ради благого дела.

Потому что в глубине души я знал, что Кеннеди это по плечу. Я знал, что она превратит это место в нечто потрясающее, найдет способ сделать его процветающим.

Потому что она все еще была голодна.

Может, не в физическом смысле, но в каком-то очень глубоком, душевном. Она хотела доказать себе, доказать всем, кто когда-либо в ней сомневался, кто отказывался в нее вкладываться, что она того стоит. Что она может восстать из пепла своего прошлого и, черт возьми, взлететь.

Когда я закончил свой рассказ, она начала улыбаться, глядя на меня глазами, в которых не было ни капли удивления, хотя образ грубого и неотесанного байкера и бойца должен был слегка померкнуть, когда она узнала, что на шестнадцатилетие я получил чертов Ламборгини.

— Так чем же пахнет салон «Роллс-Ройса»?

— Деньгами. — сказал я с ухмылкой. — Пахнет гребаными деньгами.

Она улыбнулась в ответ и потянулась, чтобы зацепить пальцем пряжку моего ремня. Впервые с тех пор, как я вошел, она почти прикоснулась ко мне.

— Тебе действительно стоило поговорить со мной об этом, прежде чем ты это сделал.

— А ты бы позволила мне это сделать, если бы я поговорил?

Ее губы дрогнули. — Нет.

— Вот почему мне пришлось сделать это у тебя за спиной. Ты слишком упрямая, черт возьми.

— Это ты упрямый.

— И это говорит женщина, которая спорит о том, кто из нас упрямее, — сказал я с ухмылкой, скользнув руками по ее бедрам и обхватив поясницу, прижимая ее тело к себе.

Ее руки уперлись мне в грудь, а голова на мгновение склонилась, пока она пыталась собраться с мыслями и надеть маску. Конечно, у нее ничего не вышло: все эмоции отражались на ее лице. Но я понимал, что ей нужно было защититься от чего-то, что пробудило в ней сильные чувства. Она подняла голову, и хотя она изо всех сил старалась не показывать своих эмоций, они читались в ее больших глазах и в глубине голоса. — Спасибо.

— Не за что, — сказал я, наклонился, чтобы на мгновение прильнуть к ее губам, и почувствовал, как она тает в моих объятиях. — О, есть одно условие. Оно тоже прописано в контракте. Я сделал все по закону, и все такое.

При этих словах она нахмурилась, а я отстранился, пролистал бумаги и указал на нужный пункт.

— Паган! — прошипела она, вытаращив глаза. — Нельзя использовать это слово в официальных документах!

— Да, девушка в офисе покраснела как рак, когда я добавил пункт о том, что стены не должны быть «цвета киски».

— Ну и какой цвет ты предлагаешь?

— Зеленый! — заявил Бенни из-за закрытой входной двери, давая понять, что он уже давно подслушивает. Я и не ожидал ничего другого. Было видно, что он едва сдерживается, чтобы не войти обратно. Конечно, отчасти это было связано с тем, что для него было выгодно расширение бизнеса. Но я склонен думать, что в большей степени это было связано с тем, что он просто любил Кеннеди, был рядом с ней и в горе, и в радости, изо всех сил старался о ней заботиться. Он хотел, чтобы она отдохнула от всего этого стресса.

— Или любой другой цвет, который не будет похож на вагину, — сказал я ей, возможно, даже слишком воодушевлённо, когда её щёки порозовели. Я мог бы целый день называть её «киской», но стоит произнести это научное слово, и она тут же превращается в школьницу. — Сходи в «Хоум Депо» и посмотри образцы. Выбери то, что тебе нравится, и ребята покрасят стены в течение следующей недели.

— Мне не нравится, что их заставляют делать всю эту работу ради меня.

Кеннеди была из тех, кто привык всё делать сама. Судя по её словам, именно она красила стены, прикручивала к полу кресла для стрижки и делала ещё кучу всего, что нужно было сделать. И хотя это, скорее всего, позволяло сэкономить деньги, мне нравилась её готовность запачкать руки.

За её внешней привлекательностью скрывалось много всего. Стоило взглянуть на неё, и всё, что вы видели, это большие голубые глаза, идеальные светлые волосы, пухлые губы и чертовски идеальное тело. Вдобавок ко всему она хорошо одевалась — в основном в платья и на каблуках.

Можно было подумать, что это всё, что она из себя представляет.

Но на самом деле она была умной, весёлой, решительной, милой, хорошей подругой, отличным работодателем и человеком, который мог посмеяться над собой, как это часто случалось в комплексе, в основном из-за Родерика, который вырос в семье с пятью, да, пятью сёстрами, так что он привык быть старшим братом.

Она была той самой, о ком все говорили, кого слишком легко бросали ради цыпочек, которые не вполне соответствовали ее образу.

Она была само совершенство.

И я не понимал, что за хрень она курит, если думает, что может предложить мне все это, как на Рождество, и что я вообще этого заслуживаю.

Я был не из тех, кто подвержен неуверенности в себе. Но при этом я никогда не позволял чужому мнению о себе влиять на мое отношение к себе.

Кеннеди, как оказалось, стала для меня во многом первой.

Она была первой женщиной, с которой я провел больше одной ночи, первой женщиной, которую я привел к себе домой, первой женщиной, которая готовила для меня, первой женщиной, о которой я узнал все, первой женщиной, с которой я занимался любовью, и первой женщиной, чье мнение имело для меня значение.

Это должно было меня напугать, привести в ужас. Для такого человека, как я, привыкшего жить так, как ему хочется, ни перед кем не отчитываясь, это должно было стать непростым испытанием.

Но в обмен на частичку этой свободы я получил Кеннеди.

По мне, так вполне равноценный обмен.

Что это значило в долгосрочной перспективе? Честно говоря, я и сам не знал. Я знал только, что мне нравится, когда она рядом. Мне нравилось просыпаться рядом с ее мягким телом, прижатым к моему. И, давайте признаем, мне нравилось держать ее грудь в руке. Потому что так мы спали каждую чертову ночь. Мне нравилось слышать ее смех, даже когда я был в другой комнате, а она смеялась над шутками Сая, Родерика или Кэша. Мне нравилось слушать, как она рассказывает о том, что в детстве была пацанкой, пока не начала краситься и носить каблуки. Мне нравилось, как она ладила с моими братьями. Мне нравилось слушать, как она болтает по телефону с Бенни или его бойфрендом.

И, думаю, не стоит и говорить, что мне чертовски нравилось быть в ней. Настолько нравилось, что за четыре дня до этого я потащил ее в клинику, чтобы сдать анализы. Мы оба были чисты, и, хотя она принимала таблетки, мы хотели убедиться, что все в порядке, прежде чем сделать этот шаг.

Накануне мы впервые обошлись без презервативов, впервые в жизни я обошелся без презерватива и вошел в нее без преграды между нами.

Наверное, впервые в жизни секс был для меня чем-то большим, чем просто сексом.

Так что, на мой взгляд, все это указывало на что-то серьезное. И хотя я был еще не готов произнести слова любви или клятвы верности, я был настроен серьезно.

Я был готов рискнуть.

— Ладно, ладно, не надо тут своих телячьих нежностей. У нас с Кенни свидание в «Хоум Депо». Или, как я его называю, в «Мэн Ар Эс». Не смотри на меня так, — сказал он Кеннеди. — Ты же знаешь, что мы с моим мужчиной можем быть очень строгими. Так что давай, целуй ее, хватай за грудь. Поскорее покончим с этим.

Я усмехнулся и поцеловал ее в губы, а она прижалась ко мне.

— Иди, выбирай цвет, который не будет похож на киску. У нас с ребятами много работы. Мы можем завтра отнести это к нотариусу.

— Да, да, мило и все такое. Спасибо и все такое прочее. А теперь идем.. — Бенни не терпелось остаться с ней наедине, поговорить, поболтать о всякой ерунде.

Я улыбнулся, отпустил Кеннеди и оставил их праздновать.

Хотя настоящий праздник наступит гораздо позже.

В постели.

Где она выразит мне свою благодарность. Обнаженной.

Да, честная, блядь, сделка.