Леший отзванивается мне уже на следующий день, когда я выхожу из башни после трёх часов тренировок.

— Кто-кто отвезёт? — переспрашиваю, практически уверенный, что ослышался.

— Конь в пальто! — недовольно парирует леший. — Мелкий Палей отвезёт, оглох ты, что ли? Сегодня вечером.

Недоумеваю, но больше ни о чём не спрашиваю.

Палей действительно в курсе. Он ловит меня на выходе из башни и говорит:

— Каменский, я всё понимаю, но если ты мне не скажешь, на хрена ты понадобился хранителю моего рода, я тебя никуда не повезу.

Неплохо так… Хранитель-то его здесь при чём?

— Я сам не в курсе, — отвечаю честно.

— Но в курсе, что мы едем, да? — психует Палей. — Ладно. Погнали, пока я добрый.

Военный министр Российской империи, как и многие высшие аристо, имеет не только поместье за городом, но и особняк в самой столице.

Палей проводит меня не в гостиную и не к себе в комнаты — сразу тащит в подвалы. Обставленные, впрочем, с шиком и блеском. Указывает на одну из дверей и мрачно сообщает:

— Тебе сюда.

Ждут меня сразу трое, и вот так с ходу определить, кто из них хранитель рода Палеев, я не могу. Хотя… Три мужика, один толстый и низенький, второй высоченный и плечистый, а вот третий, поджарый такой, сильно напоминает фигурой российского военного министра. Все коротко стрижены. В общем, на вид люди как люди. Одеты, правда, по местной старинке. Мода как бы не позапрошлого века. Ну, Сварожич мне явился в облике отца, а ещё обожает таскать кафтаны с валенками.

Вот только лиц этих троих я не вижу: перед ними будто висит туман. И всей своей сутью чую: не люди они ни разу.

Вежливо здороваюсь, и мне указывают на разлапистое кресло, в котором я буквально тону.

Толстый мужик поправляет воротник, упирающийся ему в подбородок, и сообщает без предварительных расшаркиваний:

— Семён Феоктистович, высший, хозяин подмосковных лесов, сказал, что ты, князь Каменский, готов оказать помощь в поисках пропавшей низшей нечисти.

Коротко уточняю:

— Я готов попытаться это сделать.

Обращение на «ты» приходится игнорировать. Никогда и никому высшая нечисть не выкает.

— Что желаешь получить за свою попытку?

— Для начала мне хотелось бы знать, с кем я имею честь беседовать, — отвечаю спокойно. — Семён Феоктистович обещал мне устроить встречу с господином городничим.

— Наглый какой… — тянет высокий мужик.

— А тебе не всё равно, князь? — интересуется поджарый. — Ну, я хранитель рода Палеев. Называй меня Велестий.

Видимо, и хранителям родов этикет совершенно до лампочки. И я до сих пор не понял, что они такое. Так, догадки. Но если судить по именам… Сварожич, например. Одного из местных богов так звали. Имя хранителя Палеев подтверждает мои мысли: Велестий. Велес? Логично же — как раз этот бог был покровителем оборотней.

Вслух говорю:

— Рад знакомству.

И едва намечаю вежливый поклон. Ссориться с хранителями, как и с высшей нечистью, — последнее дело. Но и им стоит вести себя прилично.

— Я городничий московский, — сообщает толстый. — Звать меня можешь Антон Антонович.

Повторяю свою фразу и поклон.

— Пересвет, — кратко говорит высокий. И вот его кивок можно счесть поклоном.

Отвечаю тем же, высказываю радость.

Этот самый Пересвет молча меня оглядывает и с явной неохотой продолжает:

— Хранитель рода Романовых. Доволен ты, князь?

— Да, благодарю вас, — отвечаю спокойно.

На самом деле я удивлён. Знакомство, может, и полезное, но чего им от меня надо, вот вопрос. Какое дело хранителям родов до пропажи нечисти? Пусть даже императорскому и маршальскому.

Городничего понимаю, как и лешего, — это его народ, он с них налоги гребёт, все дела.

— Можем продолжать? — саркастически спрашивает меня городничий.

— Конечно, Антон Антонович. В оплату моей попытки мне нужна встреча с хорошим некромантом и его согласие на одну услугу.

Городничий хмыкает.

— Ишь ты… Дорого просишь, князь.

Пожимаю плечами:

— Я не прошу. Это цена.

— Чересчур наглый, — оценивает хранитель императорской династии.

Пересвет… а вот такого бога в памяти Никиты нет. Хотя…

…Перун? Глава славянского пантеона? Почему бы нет.

— Семён Феоктистович меня уверил, что если кто и сможет помочь, так только князь Каменский. Человек, мол, он непростой, много чего ему дано, — задумчиво говорит городничий. — Что и ты, Пересвет, мне подтвердил. С другой стороны, ты прав и в другом. Вижу, что князь непрост, хоть и молод, но и наглости в нём немерено. Даже не знаю…

— Дело твоё, — бросает хранитель Романовых.

— Бесспорно, — соглашается городничий. — Молодой, наглый, глядишь — и отыщет моих подопечных. Только цена неподъёмна. Сбавь обороты, князь Каменский. Я над нежитью не властен.

А то! Леший, значит, над упырями властен, а главнюк московской нечисти с личем договориться не может? Я прямо верю-верю.

— Торг неуместен, Антон Антонович, — твёрдо говорю вслух.

— А если вот так? — ухмыляется он.

После чего меня мгновенно дёргает вверх, и я обнаруживаю, что…

…подвешен за руки к высокому потолку.

Твою ж мать!

Что-то мне эта поза напоминает!

Вот ровно так со мной обошлись боги, выкинувшие меня на перерождение. Но то были всё-таки боги!

С трудом сдерживая бешеную ярость — аж красная пелена перед глазами проступила! — я мгновенно выпускаю когти тьмы, чтобы перерезать верёвку или что там.

Но они не справляются. А в меня летит какая-то дрянь от городничего. Выставляю щит из тьмы, но заклятье нечисти без труда проходит через него. Парализующее заклятье. Или?..

В любом случае я совершенно не ощущаю собственного тела, а городничий, подлетев вверх, зависает напротив моего лица и сочувственно спрашивает:

— Ну что, парень? Несладко?

Тьма рвётся наружу — порвать на мелкие части, сожрать, пусть у них нет источников, но сожрать можно всё, ДАЙ!

ОТПУСТИ!

Я только что голоса её не слышу. И борюсь не с параличом — а с собой.

Да, да, я готов выпустить тьму! Сожрать эту тварь, что висит передо мной, улыбаясь, потом обоих хранителей, потом пройтись по особняку и закусить всеми, кого найду.

НЕНАВИЖУ!

«Нет. Нельзя. Возможно, позже. Но не сейчас», — приказываю и тьме, и себе.

— А так? — скалится городничий.

Да, теперь я вижу его лицо. А в его оскале вижу смерть.

И чёрный ужас, бессмысленный, панический, наведённый, начинает заливать моё сознание.

Точнее — начал бы, не будь я тем, кто я есть.

Давлю в ответ собственной волей, продолжая удерживать тьму. И давлю так, что городничий явно теряется.

Мало кто может смотреть в глаза высшей нечисти. Мало кто может справиться с мороком, который она наводит. Со всепоглощающим страхом — едва ли не самым сильным оружием нечисти.

Я — могу.

И я уже опомнился. Сообразил, что паралич — тоже всего лишь морок. И я способен его сбросить.

Уже сбросил бы, если бы не был вынужден давить не только магию городничего и собственное бешенство, но и свою тьму.

Впервые она действительно мешает мне, и мешает так сильно, что по лбу уже течёт пот. Тем более что против морока тьма практически бессильна, если не позволить ей захватить мой разум.

— А вот так? — практически шипит тварь передо мной и разевает рот ещё шире. Пучит глаза, а по бокам этих глаз будто стекают веки. На лице появляются морщины, не имеющие дна. Щели, в которых плещется сама бездна.

Жуткое зрелище.

Не знаю, выдержал бы его настоящий Никита Каменский. Но Никрас Борх впервые схлестнулся с нечистью, когда ему было всего шестнадцать. Что там было? Ну… я до сих пор жив и в здравом рассудке.

А потому, когда у жуткой хари напротив отвисает по частям подбородок, превращаясь в комки бурой слизи, я начинаю ржать.

Тем более что мышцы моего лица уже работают.

Не, ну напугал дракона козявкой. Не корчил бы рожи — может, что и вышло бы. Хотя тоже вряд ли.

Вместе со смехом я обретаю свободу движений, а тьма прячется глубоко внутри.

— Ах ты поганец! — уважительно говорит харя напротив, и в доли секунды я понимаю, что по-прежнему сижу на кресле. — Это ты как же?..

Не понял…

Хотя что тут понимать. Подвешивание к потолку было всего лишь началом морока. Эх, не вернул я ещё своему телу все реакции Никраса Борха…

Но на данный момент это к лучшему. Незачем показывать всю силу ни друзьям, ни врагам, ни партнёрам… никому.

Откидываюсь на спинку кресла, демонстративно утираю пот со лба и не менее уважительно, чем городничий, отвечаю:

— Ну вы мастер, потому мне было сложно.

— Ещё и кокетничает! — смеётся хранитель Палеев, как его — Велестий? — Годен, чего уж. Или это ты, Антон Антонович, хватку подрастерял? — подкалывает он городничего.

Но нечисть на него не реагирует. Сидит напротив меня, с прежним туманом вместо лица, и пару раз хлопает в ладоши.

— Силён ты, князь. Не ошибся леший. Уж извини, мы должны были проверить.

— Я понял, — киваю в ответ.

Действительно понял. И сам на месте городничего устроил бы проверку. Но вот подвешивать меня не стоило.

Этого не забуду.

— Значит, торговаться не станешь? — спрашивает городничий.

Подтверждаю:

— Исключено.

— Так тому и быть… — медленно говорит он. — Что ж. Принимаю твою цену. За попытку помочь мне сведу тебя с личем-некромантом и оплачу его услугу тебе. Договор?

Э нет, стоп. Для договора рановато: условий нет. Попытки бывают разные, а значит, прямо вот так городничий договор заключать не станет. Очередная проверка, к гадалке не ходи.

— Давайте сначала конкретику уясним, — предлагаю я. — В чём именно должна заключаться моя попытка.

Хранитель Палеев хохочет в голос.

— Ты смотри, Пересвет, какие детки растут, а? — говорит он сквозь смех.

— Не у всех, — отзывается хранитель императорского рода. — Потому и мы с тобой здесь.

— Это позже, господа, — останавливает его городничий. — Скажу тебе, князь, что нашли мы, высшие… Не народ наш нашли, но место, где скрываются его следы. И место это закрыто от нас. Закрыто с умом — пройти туда может только человек.

Ну, хоть не самому искать не пойми где. Уже приятно.

— Но, сам понимаешь, человеку, который туда попадёт, тут же и конец настанет, — продолжает городничий. — Не заморочат, так съедят; не съедят, так обратят… Тебе туда идти — считай, верная гибель, князь Каменский. Но если решишься счастья попытать, я тебе помогу.

Едва сдерживая усмешку, я уточняю:

— Счастья?

— Его самого, — кивает городничий. — Оплату за попытку мы с тобой обговорили. А вот если тебе удастся нечисть из того места вывести и по домам вернуть — это будет уже другой разговор. Потому что тогда я тебе подарок сделаю. Чем не счастье?

Отвечать я не спешу.

Теоретически это хорошее предложение, ещё бы. Практически — химеринг в мешке. Потому что подарить можно что угодно. Например, бэушный фордик ну в очень хорошем состоянии. Или китайский сервиз. Или новые ботинки.

Не то чтобы я был очень хорошо знаком с нечистью этого мира. Но успел понять, что она не особо отличается от нечисти из другого. Так что котов в мешке не берём, спасибо.

— Конкретнее, Антон Антонович. Какой именно подарок?

— Наглый, но умный, — с удовольствием говорит Пересвет.

Да тут большого ума не надо. Думаю, и мои парни, хоть и молоды, на такой расклад не подписались бы.

А вот проверки меня уже задолбали.

— Значит, так, господин городничий, — говорю я. — Если моя попытка удастся и ваш народ вернётся, хм, по домам, то вы будете мне должны не подарок, а одну услугу. В случае если я каким-нибудь образом пострадаю, выполняя ваше задание, то две услуги.

В комнате повисает тишина.

— Согласен, — кивает наконец городничий. — Договор, князь?

Человек способен плюнуть на любой контракт, нагадить на любое соглашение и послать лесом любую конвенцию. Богам с этим уже труднее, но они иногда находят лазейки — примером тому моё перерождение. Но вот высшая нечисть никогда не нарушает заключённый Договор — это для них закон! Так же, как солнце может взойти только на востоке.

Понятно, что в случае, когда Договор заключён как полагается — по всем правилам.

Но городничий больше не пробует меня проверять.

Десять минут спустя свиток жёлтого пергамента, подписанный моей кровью и плевком главнюка московской нечисти, вспыхивает зелёным огнём. Главнюк подхватывает пальцем пепел, слизывает его. Я делаю то же самое. Закон есть закон.

Всё, подписался.

— Теперь о моей помощи, — деловито говорит городничий. — Пойдёшь с моим Словом, князь. Так тебя до поры не тронут. Выслушают.

— И что, по-вашему, я должен говорить им?

— Не знаю, князь, — тяжело отвечает он. — Если б знать… Одно могу тебе сказать: ушли они, я так думаю, добровольно. А значит, их кто-то с толку сбил и свёл.

Вот и домовой Токсина то же самое мне сказал. Но леший-то эту версию отмёл, как хреновую. И аргумент привёл непробиваемый: зачем?!

Незачем вроде. Кому нужны те же черти? Кому, кроме лешего, нужны лесные навки?

Разве что…

…конкурентам?

— У вас есть конкуренты, Антон Антонович? — прямо спрашиваю я. — У высшей нечисти?

— Давно уж нет, — нехотя отвечает он.

Значит, были.

Но задать вопрос, кто именно, я не успеваю. Городничий развивает бурную деятельность: ставит на спиртовую горелку медный котелок, льёт какое-то масло, сыплет горстью травы, многократно плюёт туда. Отрывает от своего камзола пуговицу — она тоже летит в котелок…

Наблюдаю с удовольствием. Всё же колдовство нечисти — совершенно иное. Сказочное, я бы сказал. И, пожалуй, пожёстче будет. По крайней мере тот же Токсин в котёл кладёт порошок из крыльев летучей мыши — а не швыряет бедную тварюшку живьём и целиком.

— Кровь давай, князь, — бросает мне городничий. — Да помедленней, каплями.

Опять режу ладонь, аккуратно сцеживаю в котелок миллилитров двадцать — пока городничий меня не останавливает. Отдавать кровь всегда неприятно, а часто — и крайне опасно, но главнюку московской нечисти я сейчас слишком важен, чтобы мне нагадить или как-то использовать.

Интересно, что пока моя кровушка капает в зелье, к котелку вплотную подходят хранители — и наблюдают за процессом, как мне кажется, с большим любопытством. Ну… за посмотреть лично я денег не беру.

Наконец варево в котле обретает синий цвет и прекращает кипеть. Городничий макает в него очередной свиток, поджигает своим дыханием и протягивает мне:

— Глотай, князь. Да будет с тобой Слово моё, добром и волей моей данное! Тебя оно охранит до поры и тех, кого с собой возьмёшь.

Ага, щас. Всё вот брошу и потащу свою команду на съедение сбежавшей нечисти. Голодной — это сто пудов. Раз в одном месте всей толпой сидят, жрать им уже точно там нечего.

Разве что Шаха с собой прихватить… Чисто чтоб не скучно было.

— Беру твоё Слово, добром и волей данное! — машинально отвечаю я, принимая пылающий обугленный комок пергамента.

Вонючее словечко-то, однако! Ну… чего только мне не приходилось жрать! В том числе, кстати, и похлёбку из нетопырей.

Спокойно проглатываю горящую хрень. Холодная, блин, как ледышка. Ну, удивляться нечему, жечь меня городничему невыгодно.

Запиваю чистой водой из протянутого бокала. И интересуюсь:

— Координаты?

Мне показывают место на карте, расстеленной на столе.

Урал.

Может, заодно нанести визит тамошнему тёмному роду? Как их там — Табаковы? По инфе от Шаха, в роду имеется столетний дед, одноногий мужик и несколько женщин. Не… не пойду. Женить начнут, нафиг-нафиг!

— И ещё одно, князь, — говорит городничий, пока я убираю в бумажник листок с координатами. — Хранители вот поговорить с тобой хотели.

Наконец-то. А то я уж подумал — просто пришли позырить на спасителя Отечества.

— Слушаю вас, господа.

— Просьба у нас к тебе, князь Каменский, — говорит Пересвет. — Не откажи. Отечества ради.

— Большое дело сделаешь, — вступает Велестий.

— Если мальчишек из наших родов с собой возьмёшь, — заканчивает Пересвет.

Сперва думаю, что ослышался, и тупо переспрашиваю:

— Кого-кого?

— Георгия Романова, — отвечает хранитель императорского рода.

— И Сергея Палея. — Это хранитель маршальского.

— Зачем?

— Пора им повзрослеть. В силах своих убедиться, — пафосно объясняет Велестий.

— И обернуться целиком, — негромко добавляет Пересвет.

Стресс, конечно, младшему царевичу нужен. Как раз для полного оборота, которого он так пока и не достиг. Да и Палею полевая практика не помешает ни разу.

Вопрос, за каким мне сдалась такая ответственность?

— Оно не так и страшно, — присоединяется к милой беседе городничий. — Оборотни ж оба. Им нечисть не особо опасна.

Не сожрут, это да. Зато сколько всего другого интересненького можно поиметь с двух зелёных оборотней! А хоть бы и не зелёных.

— Не откажи, князь… — повторяет хранитель Романовых.

Доводы за: во-первых, взрослеть парням действительно пора. А тут такой удобный случай. Во-вторых, мне будут благодарны хранители двух сильнейших московских родов.

— Согласен, — киваю я. — Возьму обоих.

— Что хочешь за это? — спрашивает Пересвет.

Пожимаю плечами:

— Ничего.

Вы оба просто будете мне должны. Как факт.

— Умён ты, князь… — явно сквозь зубы говорит Пересвет.

Выходя из подвалов особняка маршала Палея, я думаю только об одном.

С чего такое доверие? То есть так-то понятно: я ж герой. Вон и сам император готов со мной младшего сына, надежду Отечества, отпускать. Но, кстати, вряд ли отпустит на такое дело.

Но интуиция подсказывает, что это не единственный аргумент, которым руководствуются хранители…

***

Особняк маршала Палея

Минутами позже

Когда за Никитой Каменским закрывается дверь, хранители и городничий сбрасывают со своих лиц туман.

— Он справится, — говорит Пересвет. — Не ошибся лесной хозяин.

— Да, — подтверждает Велестий. — Теперь и я в это верю.

— Поглядим, господа хорошие, поглядим… — тянет городничий, но его проявившееся лицо озарено улыбкой.

Все трое стоят кружком и, не отрываясь, смотрят на каплю крови Никиты. Она на раскрытой ладони городничего, украденная на подлёте к котлу со Словом.

В этой капле, самой обычной, багрово-красной, тускло светится крохотная серебряная искорка.