К шести утра мы с Лексом измочалены оба — да так, словно вагоны всю ночь разгружали. А я при этом постоянно бился об те вагоны башкой. И никакого толку.

И дело не в том, что Лекс слабый менталист, — достаточно сильный для этого мира. Конечно, он не может увидеть то, чего я показывать не хочу: печать Высшего не позволяет. Но проблема в том, что я и сам не знаю, что должен найти в моей голове Лекс.

Я без труда закрываю всё, что касается Никраса Борха. И при этом требую снять блоки. Та ещё задачка. Ведь то, что я закрываю печатью Высшего, пробить не может никто, а отличить закрытое печатью от чужого блока — попросту нереально. Потому Лекс бьётся, скажем так, во все запертые двери подряд. В те, которые известны мне, я его не пускаю. А их очень много.

И сообразить, как с этим бороться, мне мешает зверская головная боль.

Наконец я всё-таки нахожу выход из положения.

— Помнишь, как я тебя отвадил в лагере, когда ты мне в голову полез? — спрашиваю Лекса.

Сопротивляться ментальному воздействию меня научили ещё в школярке моего мира. Надо перегрузить свой разум какой-то мыслью, которая будет бесконечно крутиться в голове. При попытке надавить в менталиста отскочит ровно то, на чём ты сам зациклился. Такой вот блок. Для Лекса я выбрал тогда сиськи богини любви.

«…Не думай о сиськах Теи… Кругленьких и мягких, с розовыми вершинками. Не думай о сиськах Теи… Не думай…»

Сработало на ура.

— А то нет… — хрипит Лекс, вытирая пот со лба. — Ты мне такие картинки тогда задарил, что я дня три отделаться не мог от них. Но, в общем, даже в кайф. Это была идеальная грудь…

— Вот её я тебе и буду показывать, когда полезешь куда не надо, — объявляю я. — Чтобы ты зря силы не тратил.

— Спасибо…

— Обращайся.

— Погоди-ка, — доходит до Лекса. — То есть ты от меня сам закрываешься? Но ты же не менталист.

— Меня учили закрываться, — отвечаю кратко.

— Никита, но зачем закрываться, если мы ищем блок… То есть… извини. Я не подумал, что у тебя могут быть не только эти… постыдные тайны.

Развожу руками.

Лекс залпом выпивает очередную чашку кофе и смотрит вопросительно:

— Готов?

— Угу. Работай.

Думать о сиськах, когда у тебя болит голова, очень сложно. Даже если у тебя молодой здоровый организм, а сиськи — одни из лучших во всех мирах. Но я справляюсь.

И Лекс тоже. Увидев эти самые сиськи, он не пытается пробиться сквозь блок, отходит и работает дальше.

А потом внезапно спрашивает:

— Здесь можно, да?

— Без понятия, — отвечаю честно. — Значит, можно.

И моя голова взрывается такой болью, что я едва не теряю сознание. Но блок снят. Вместе с болью из освобождённого куска памяти льются картинки прошлого Никиты Каменского.

Однако систематизировать их я уже не могу.

Лекс запихивает в меня горсть обезболивающих.

— Подлечить не могу, прости, — говорит он, накрывая меня одеялом. — Нечем уже. Так что просто поспи. А мне ехать надо…

Он уходит, и я почти сразу вырубаюсь. Но на самой границе сна выхватываю из мельтешащих воспоминаний одно очень яркое.

В нём нет ни отца, ни Городнова — там граф Хатуров и Лекс. Мелкий ещё, лет восьми. Он стоит рядом с графом, задрав голову, рассказывает что-то, бурно жестикулируя. Не особо похоже на социопата… Но в какой-то момент я замечаю, как этот паршивец незаметно вытаскивает у Хатурова из кармана часы — брегет на золотой цепочке. И исхитряется с цепочки его снять!

А потом он оборачивается и смотрит прямо мне в глаза. Но, видимо, даже в восемь лет Лекс Львов отличался хладнокровием и железной выдержкой. Он отворачивается от свидетеля кражи — от меня! — и продолжает разговор с Хатуровым.

Вот почему он поделился со мной своей «постыдной тайной». Понимал, что я и сам её вспомню, когда рухнет блок.

Кстати, восьмилетний Никита Каменский с Лексом действительно не дружил, считая львовского сынка высокомерным снобом. А вот почему не сдал его — это другой вопрос. Судя по эмоциям Никиты, придержал инфу — вдруг пригодится когда. Что вполне разумно.

***

После лёгкого завтрака (точнее уже обеда) оставшейся полбанкой тушёнки, я сгоняю Крайта с кровати, ложусь и посвящаю несколько часов разбору детских воспоминаний Никиты Каменского.

Никаких особых тайн, к сожалению, не обнаруживаю.

Лекс обнаружил один-единственный блок на памяти Никиты.

И кроме родового источника были полностью стёрты только те люди, которые знали, где он находится. Всего-то двое: тот самый Кирилл Городнов и князь Львов. Лекс, видимо, стёрся прицепом — как ближайший родственник Львова, на всякий случай. Соответственно, ушли моменты, связанные с ними хоть каким-то боком, к примеру та самая фотка Городнова. А поскольку Никита хранил её вместе со старыми часами и мешочком морфовой шерсти — потерялось и это. К тому же и часы, и мешочек с шерстью морфа тоже подарил Никите именно Городнов. Пустяковые игрушки, как оказалось. В часы был вделан игрушечный чёртик, чтобы пугать окружающих. А шерсть — просто так, как талисман на удачу. Хотя странный, конечно, выбор для талисмана.

В общем, никаких тайн. Чистые сантименты, простительные четырнадцатилетнему пацану. Для него нормально — хранить вещи, подаренные умершим другом семьи, и его фотографию. Никита очень горевал, когда Городнов умер.

И да, Кирилл Городнов бывал в доме Каменских чаще других и никаких подозрений не вызывал. Если его поведение было всего лишь игрой, то мужик заслуживал звания народного артиста России.

Он выглядел таким искренним, таким своим, что я даже засомневался в своих подозрениях.

Кроме того, Никита Каменский, оказывается, знал, что папа и дядя Кирилл ходят в разлом. И мечтал о том времени, когда вырастет и будет ходить с ними.

Несколько раз прокручиваю перед закрытыми глазами ещё один зацепивший эпизод. По ходу, Никита не то чтобы был любителем подсматривать, но, когда случалось, пользовался моментом. Например, целенаправленно подслушивал у дверей отцовского кабинета разговор с Городновым о грядущем походе в разлом. А вот момент, когда мелкий Лекс воровал часы у графа Хатурова, застал случайно.

И так же случайно увидел, как целуются в маленькой гостиной родители. До секса там не дошло, но эта сцена убедила меня в том, что их брак был удачным.

Что могло заставить князя Каменского не признаться даже любимой и любящей жене в том, что он жив? Или…

…мать знает правду?

Допрашивать её, конечно, бессмысленно: не сказала сразу — не скажет и сейчас. Однако я помню, что после смерти отца она и слезинки не проронила. Ходила с почерневшим лицом, не реагировала ни на что, но не плакала. А ведь Полина Каменская любила пустить слезу по малейшему поводу…

И скорость, с которой она выскочила замуж после гибели князя, тоже выглядит очень странно. Хотя если барон Суворов пообещал выплатить за неё семейные долги… Кстати, вот Суворов в доме Каменских появлялся крайне редко. Но он был старым знакомым именно матери — то ли её сокурсником, то ли вообще другом детства…

К слову, эпизод с супружескими поцелуями выпал из Никитиной памяти тоже из-за Городнова: именно он оттащил тогда Никиту от дверей гостиной, да ещё и мораль прочитал.

Так.

Основная инфа из всего этого: из памяти стёрта информация о местонахождении родового источника Каменских и о тех людях, которые тоже его знали.

Выводов — ровно три.

Первый — тому, кто ставил этот блок, было важно, чтобы Никита до родового источника не добрался и ни у кого не мог узнать, где тот источник находится. То есть не смог воспользоваться им.

Второй — это сделал или князь Львов, или Кирилл Городнов. Но Львову источник тёмного эфира на хрен не нужен. Остаётся Городнов.

Третий — это сделал, скорее всего, Колдун. А отсюда вытекает тот факт, что Колдун уверен в смерти Станислава Каменского. И при этом знает, где находится мой родовой источник.

При первой нашей встрече он напрямую заявил, что ему нужен этот источник. Значит, был уверен, что теперь я — старший в роду Каменских. А без старшего в роду источник ему бесполезен. Но вот о том, что даже если бы я согласился, то не смог бы им пользоваться ни для кого другого, Колдун точно не в курсе.

Мысль перебивают грохот и вопли.

— Твою ж мать!!! — орёт Лекс, шагнувший в мою комнату и споткнувшийся о невидимую под иллюзией тушу химеринга.

И в результате знатно приложившийся об пол.

Ух ты, я и не знал, что благопристойный княжич способен нецензурно ругаться.

— Да когда ж это кончится! — стонет Лекс, исчерпав запас ругательств. — Слушай, ну можно же опять к лешему обратиться, а? Пусть он сделает эту тушу обратно котом! Я задолбался об него спотыкаться!

Нельзя, на самом деле. Леший сказал мне, что помочь с этим больше не сможет.

Крайт не пострадал, но слегка смущён и пытается влезть под кровать, транслируя мне обиженное: «Этот младший неуклюжий! Корова! В стае коров не надо!»

Ну… тогда у нас не стая, а стадо, потому что об здоровенного химеринга под иллюзией кота даже я умудрился споткнуться пару раз.

— Считай это тренировкой, — предлагаю Лексу. — Кстати, ты до сих пор плохо группируешься при падении. Надо отработать.

— То есть это у нас новый тренажёр такой… — бурчит Лекс, потирая колено. Надо отдать ему должное: о том, чтобы выселить «разжиревшего» кота из своих апартаментов, Лекс ни разу даже не заикнулся.

Развожу руками и перехожу к делу:

— Слушай, вот предположи, что у меня есть штука, которая тебе очень нужна. — И невинно добавляю: — Офигенские часы, например.

Лекс хмыкает.

— И выкрасть их нельзя — только получить добровольно. Причём я их спрятал в секретное место, и оно тебе тоже известно. Представил?

— Ну?

— Что будешь делать?

— Куплю их у тебя, — пожимает плечами Лекс.

— Я не хочу тебе продавать.

И Лекс Львов, подумав всего минуту, предлагает ту же версию, которая пришла в голову мне. Собственно, это лежит на поверхности, но я всегда проверяюсь.

— Тогда я сделаю так, чтобы и у тебя не было возможности прийти в то секретное место и забрать часы. Пока я не соберусь этим заняться.

— Как именно ты это сделаешь?

— Масса вариантов. Но самый простой — чтобы ты сам временно забыл, где лежат часы.

Он смотрит на меня и улыбается.

— Я для этого блок тебе снимал, да?

Киваю.

— И что, вспомнил, где лежит что-то секретное?

— Это я давно знаю. Но ты сам сейчас предположил, что блок был поставлен, чтобы я этим секретным не мог пользоваться.

— Вряд ли это часы… — замечает Лекс.

— Это мой родовой источник. Помнишь, я вам говорил, что не знаю, где он? Так вот, давно уже знаю.

— Ну раз знаешь, то, выходит, мы зря сегодня старались, — вздыхает он.

Не зря.

Секретничать нет ни смысла, ни желания. Да и нет тут особого секрета. А две головы всегда лучше одной.

Рассказываю Лексу суть проблемы и сразу же добавляю:

— Я ни в чём не подозреваю твоего отца. Уж кто-кто, а он мог просто сразу после пожара отвезти меня к родовому источнику Каменских — это раз. Без проблем. Друг семьи. Но главное — мой источник ему вообще не нужен. Род Львовых — светлый.

— И это радует, — кивает Лекс. И задумчиво добавляет: — Но тогда остаётся только Городнов. А он умер. Да и вообще он был неплохой человек, как по мне. Я хорошо его помню. И на похоронах я тоже был.

— Да, я теперь вспомнил.

— В общем, его подозревать тоже странно.

— Давай оставим личное отношение и посмотрим со стороны, — предлагаю я. — Объективно. К моменту смерти Городнова о местонахождении источника Каменских знали, кроме главы рода, только трое: я, князь Львов и Городнов. По крайней мере, никого другого отец к источнику не возил. Насколько мне известно.

— Ты можешь об этом просто не знать, — замечает Лекс.

Пожимаю плечами:

— Маловероятно, я всё же наследник. А главное — тех, кто знал, тоже стёрли бы из моей памяти. Но сейчас все воспоминания при мне, ты же только один блок нашёл. Итак. После смерти моего отца об источнике знали уже только двое: я и опять князь Львов, которому оно не надо. И кто поставил мне блок в таком случае?

— Чертовщина какая-то… — беспомощно говорит Лекс. — Ведь тогда выходит, что Городнов жив, чего тоже быть не может.

Да ещё как может. Только на моей памяти один кадр воскресал трижды, хотя в последний раз его хоронили как положено: с колом в груди и отрезанной головой в ногах. Ну, правда, он был вампиром, которых в этом мире, по счастью, нет. Но вот двойников никто не отменял. Для важного дела как только не извернёшься!

Окидываю хмурого Лекса взглядом, машу рукой и открываю ноут. Только предупреждаю:

— Сейчас покажу кое-что. Но учти: если хоть кому расскажешь, твой отец узнает, что ты спец-карманник.

— Ник!

— Ну извини, — хмыкаю я. — Не клятву же с тебя брать.

Да и что такое та клятва в сравнении с воровством часов, если твой отец — князь и главный безопасник империи. Несмываемый позор в его глазах.

— Лучше бы ты про себя чего постыдное рассказал, чем вот это всё… — вздыхает Львов и садится рядом.

В очередной раз прокручиваю сцену воровства в отцовском кабинете. Объясняю, когда именно это случилось.

— Всё сходится, — мрачно подтверждает Лекс. — Но… может, всё-таки двойник?

— Где именно? — спрашиваю я. — Здесь? — тычу пальцем в экран. — Или в могиле Городнова?

— Это и нужно выяснить в первую очередь, — говорит Лекс. — Основной момент, без него наше расследование не двинется с места. Ну, я в деле, Никита. Это и меня касается.

— Разве что вскользь.

— Как сказать. Ты разве не понимаешь, что блок на памяти по поводу твоего родового источника поставлен не только тебе?

Клизма Шанкры!

— У моего отца тоже должен стоять такой блок, — говорит Лекс то, что я уже и сам понял. — Только попроще. Исключительно на те моменты, когда он посещал ваш источник. Хотел бы я, кстати, знать, на фига он его посещал…

— Это я тебе как раз могу объяснить, — киваю я. — Он моего отца туда несколько раз отвозил, после той их армейской истории, с истощением. Меня вот другой вопрос волнует. КТО, к чертям собачьим, мог поставить блок на сильного менталиста? На очень сильного менталиста, Лекс.

— И если мы найдём того, кто поставил блок…

То найдём ниточку, ведущую к Колдуну.

Смотрим друг на друга и одновременно срываемся к дверям.

Слышу, как за моей спиной Крайт немедленно прыгает на кровать.

***

Князь Львов смотрит на нас с Лексом так, словно мы сообщаем ему о спустившейся на плац Императорского училища летающей тарелке. И мягко так улыбается при этом.

— Мне кажется, молодые люди, что ваше участие в некоторых государственных делах… — говорит он наконец, — мм… вызвало у обоих лёгкую паранойю.

Ну, не без того, конечно.

— Николай Михайлович, а это не вы всего полгода назад просили меня внимательно наблюдать за тем, что вокруг меня происходит? — интересуюсь я. — Вот я и наблюдаю.

— Это похвально, Никита. И твои наблюдения действительно приносят немалую пользу. Но предположить, что на мне, недурном менталисте, стоит блок, о котором я не знаю… — Старший Львов качает головой. — Тем более по такому странному поводу. Источник рода Каменских, подумать только. Ну сам посуди — для чего бы мне знать или не знать, где он находится? Твой отец вот тоже моим источником совершенно не интересовался. Я светлый, он тёмный… — Львов разводит руками. — Или ты подозреваешь меня в том, что я скрываю местонахождение твоего источника?

— Вы не поняли, Николай Михайлович. Источник я давно нашёл. Но вы тоже знаете, где он. И блок на вас стоит именно по этому поводу.

— С чего ты это взял?

— С того, что на моей памяти тоже стоял блок. Как раз на инфу об источнике и тех людях, которые знают, где он находится. Один из них — вы. Алексей сумел снять с меня этот блок, и теперь я знаю, что вы были там, возили моего отца, когда он получил сильное магическое истощение.

Князь смотрит недоверчиво, и я добавляю:

— После происшествия на Алтае. Об Алтае мне Соболев рассказал.

— Зачем… — бормочет глава Тайной канцелярии. — Стас не хотел, чтобы дети знали об этом…

— Почему, пап? — спрашивает Лекс. — Что здесь секретного?

Да, историей наших отцов я тоже с Лексом поделился. И тоже не понимаю, почему они делали из этого тайну.

— Говорю же, отец Никиты не хотел. Не хотел, чтобы вы, наши дети, знали, чем мы все ему обязаны.

— А я понял, — хмыкает Лекс. — Чтобы мы не дружили потому, что обязаны это делать.

— Давайте оставим все эти философские проблемы в прошлом, — вмешиваюсь я. — Вот вообще не время выяснять. Николай Михайлович, повторяю: вы были на источнике Каменских. Мне об этом отец говорил. И потому вас и Лекса вычеркнули из моей памяти. Вот свидетель, — указываю на Лекса. — Я думал, что познакомился с ним только прошлым летом, в лагере.

— А почему ты мне об этом не сказал? — очень ласково спрашивает Львов-старший сына.

Не даю Лексу ответить:

— Об этом позже поговорите. А сейчас пусть Алексей посмотрит, нет ли на вас блока.

— Блока… — задумчиво повторяет князь. — На мне. Пусть даже такой мелкий, но — на мне! Ну, если вы и правы, так не Алексею это выяснять. Мне, молодые люди, есть к кому обратиться.

— А я бы не стал ни к кому обращаться, — замечаю, в упор на него глядя.

— Никита, ну это уже в самом деле какие-то шпионские игры! — отрезает Львов.

Усмехаюсь:

— Да хоть как называйте. Но вдруг мы правы и блок есть? У вас не возникает вопроса, кто именно его поставил? Уж не тот ли менталист, к которому вы хотите обратиться?

У главы Тайной канцелярии краснеют скулы. Явно об этом не подумал.

— Хорошо, — отрывисто бросает он и делает сыну отмашку: — Работай, я готов. На местах, в которые тебе лезть не стоит, я буду транслировать тебе условный знак, как всегда на тренировках.

Для менталистов это нормально. Но Лекс вдруг косится на меня с хитрой улыбкой. Ну да. Вряд ли, тренируя сына, князь показывает ему эротические картинки.